Зелёная тетрадь N38. 6

Регина вздрогнула. «Прикоснулись рукой...» У неё самой не было такого ощущения. Эта старина казалась ей не ухоженным музеем под открытым небом, а молчаливым свидетелем. Камни хранили не память о царских выездах, а беззвучный крик, холод сквозь века, тяжесть молитв, смешанных со страхом. Цветы на идеальных клумбах пахли слишком сладко, словно маскируя другой, более глухой и земляной запах — праха, времени, утрат.

— Красиво, да? — обнял её за плечи Серёжа.
— Да, — кивнула Регина, чувствуя, как её собственная улыбка становится ещё одной, самой искусной деталью этого облагороженного ландшафта. — Очень... чисто.
И пока ребята бежали по вымощенным дорожкам, она стояла, ощущая невидимую грань: между тем, что видят все, и тем, что чувствует только она. Между праздничным настоящим и бездной, что тихо зияла в основании даже самой прекрасной старины.

Вечером Серёжа умчался встречать свою девушку Веру с какого-то фестиваля мультипликации. Регина её ни разу не видела. «Родители, вроде, порядочные люди, — мелькнуло где-то в глубине сознания, пока она смотрела в темнеющее окно. — Надо погладить бельё. Оно уже неделю лежит разваленным комом на стуле. Сплошная проза жизни».

Тишина в квартире гудела в ушах. Она ловила себя на одной и той же  мысли, бесцельной и утомительной, как качание маятника: «Живу как во сне: работа — дом. Ничего интересного. Кто любит, тот любим... Но только вот некого любить». Эти слова песни по радио звучали не как жалоба, а как констатация погоды за окном. Сухо и безэмоционально.

Ночью её трясло. Озноб бил мелкой дрожью, хотя под одеялом было жарко. Термометр показал сначала 37.5, потом 37.9. Насморк, саднящий кашель. «Видимо, ОРВИ. И этот вечный фарингит от сигарет участился. Надо бросать», — решила она с той странной, отложенной на потом решимостью, с какой откладывается глажка. На работу не ходила четыре дня. Мир сузился до размеров подушки, чашки с тёплым питьём и стука радиаторов.

На пятый день стало чуть легче. Словно сквозь вату, она сделала уборку. Пыль, летящая в луче позднего солнца, казалась ей её собственной, выгнанной из души усталостью. Она передвигалась медленно, ощущая каждую клеточку. «Мокрая, как мышь, после мытья полов. А ещё хотела погладить бельё, — усмехнулась она тихо, глядя на тот самый стул. — Силы только на то, чтобы искупаться и снова лечь».

Потом был поход с Леной в театр Ермоловой, на «Перекрёсток». Со слабостью в теле она наблюдала за Элиной Быстрицкой. Статная, высокая, красивая. Несмотря на возраст и располневшую фигуру — всё та же не гнущаяся стать, то самое царственное обаяние. Регина смотрела и чувствовала контраст столь острый, что от него сводило скулы: там — несокрушимая, пусть и уставшая, женственность, здесь — её собственная, размытая болезнью и бытом, фигура.