Последняя звезда Теросомира

Дым поднимался с севера — чёрный, густой, пахнущий пеплом и гарью. Эллин стояла на стене между двумя лучами восьмиконечной звезды и смотрела туда, где горизонт потемнел от колонн Охви.

Город Теросомир, вырубленный в форме звезды, лежал перед ней как распластанный на камне щит Вулкана — того самого, что был погребён под замком Терос в самом центре. Восемь лучей-бастинов расходились от сердцевины, и каждый луч оканчивался острым углом.

Изнутри город казался колоссальным организмом: улочки-вены, площади-суставы, и замок Терос — позвоночник, вздымающийся над всем этим телом. Теперь это тело было больно.

Эллин семнадцать. Она дочь командира Эбина — одноглазого, , который прошёл обе Северные войны, разбил нежить, и нашёл обезглавленное тело принца Витала в выжженной роще под Черендором.

Пряди у Эллин светлые, глаза голубые широкие, волосы с одной стороны выбреты, а с другой свисает длинная прядь.

Правитель Теросомира Окус Тодарус — тучный, старый, с трясущимися руками — заперся в замке Терос и не выходил оттуда третьи сутки. Маршал Сукарус Антониус, командир легионов, пытался собрать ополчение, но из десяти тысяч горожан к оружию могли встать едва ли три тысячи, и из них только тысяча была легионерами Тероса — краснобронными, увенчанными рогами и шипами, с металлическими вставками на ботинках. Ещё пятьсот — Орден Вулкана, воины в выжженных плащах, чьи тела были покрыты огнёвыми шрамами. Двадцать лет в храме Сарганас — и вот их испытание огнём имело смысл.
Остальные полторы тысячи — пехота, ополчение, старики с охотничьими луками и подростки с отцовскими копьями.

Эллин не имела никакого звания. Она была дочерью капитана — не маршала, не князя, не архонта. Но когда Сукарус Антониус увидел, как она стояла на стене и молча смотрела на север, он подошёл к ней и спросил:
— Ты дочь Эбина?
— Да.
— Ты умеешь держать строй?
— Отец учил.
Маршал помолчал. Потом снял с пояса свой знак — бронзового волка с раскрытой пастью, символ командования легионами Тероса — и положил ей в ладонь.

— Догма легионов: жестокость и вера в себя решают всё, — сказал он. — Запомни это. Мне пора на южную стену.

Эллин сжала волка в кулаке так, что металл впился в кожу.

Сон Эллин 3843 Г. Д. Мать Агранна склонилась над ней, Эллин потянула к матери свои ручки.Агранна коснувшись головки девочки прошепталла:
- Ты моя хорошая, чего ты так плачешь? Я же знаю ты у нас сильная, и всегда справляешься. Не беспокойся, и дай папе выспаться ему скоро на службу. 
Вдруг в сон врывается туман из которого выглядывает ледяное лицо с рогами, оно кричит: -
Ты некогда не станешь такой как твой отец!
Эллин начинает плакать, сон прерывается.

К исходу третьего дня осады Охви подкатили первые осадные башни.
Эллин стояла на западном луче — самом открытом, самом уязвимом. Охви атаковали именно здесь: их лучники засыпали стены стрелами, а за ними, тяжело ступая, шли осадные орудия — не те из дерева и верёвок, что строили люди, а сколоченные из  хорошего чёрного железа, окованные шипами, выкрашенные кровью.

— Легионеры! — крикнула Эллин, и голос её не дрогнул. — Щиты! Копья — к бою! Жестокость и вера!

— Жестокость и вера! — рявкнула сотня
краснобронных, и шипы на их наплечниках дрогнули.

Первый залп осадных башен ударил по стене. Каменные шары — каждый размером с бочку — влетали в зубцы, крошили кладку, срывали людей с ног. Эллин видела, как легионер справа от неё — молодой, совсем безусый — получил камнем в грудь и перелетел через парапет, падая внутрь города. Она не отвела глаз.

— Держать строй! — она подняла щит отца — тяжёлый, железный, с выдавленным профилем дракона. — Держать!

Охви пошли на штурм. Лестницы приставили к стене, и по ним, как муравьи, полезли штурмовики — грациозные,с великолепными саблями.

Первого, который перевалился через парапет, Эллин встретила копьём — коротким, тяжёлым, теросомирским, с гранёным наконечником. Наконечник вошёл между рёбер, и Охви закричал — по-звериному, отчаянно. Она выдернула копьё и ткнула в следующего.

Легионеры вокруг неё работали слаженно — щиты сомкнуты, копья выставлены, каждый укол — по догме: жёстко, без колебаний. Красная броня мелькала в утреннем свете, шипы и рога ловили солнце, и со стороны это выглядело как распустившийся кровавый цветок — звезда Теросомира ещё держалась.
Но на южном луче было хуже.

Эллин услышала боевой клич Ордена Вулкана — «Пламя и смерть очистит землю!» — и потом грохот, и крики, и звук рвущегося камня. Она обернулась: южная башня — одна из восьми, венчавших лучи звезды — дала трещину. Осадные ядра пробили кладку, и верхняя часть башни осела, как подломленный зуб.

— Южный луч! — крикнул легионер рядом.

— Я вижу, — ответила Эллин.

Она могла послать подкрепление. У неё оставалось тридцать человек в резерве — раненых, но способных стоять. Если отправить их на юг, западный луч оголится. Если не отправить — юг падёт, и Охви ворвутся в город через пролом, как вода в треснувший кувшин.

Эллин закрыла глаза на секунду. Вспомнила отца — его единственный глаз, его спокойный голос, его руки, которые держали мечь так, будто родились с ним. Он не колебался. Он учил её тому же: «Жестокость и вера в себя решают всё, дочь. Не жестокость к людям — жестокость к страху».

— Резерв — на южный луч! — скомандовала она.

— Бегом! Оставить копья, взять молоты —
заложить пролом камнем! Кто умеет класть стену?

— Я был каменщиком, — поднял руку один из раненых, седой, с рассечённой бровью.

— Тогда будешь каменщиком снова. Иди.
Тридцать человек побежали на юг. Западный луч остался с Эллин и сотней легионеров.

И Охви пошли снова.
К вечеру второго дня штурма южная башня рухнула. Не целиком — верхняя половина обрушилась внутрь, завалив пролом камнем и телами. Охви, пытавшиеся лезть через него, были раздавлены. Пролом затянулся, как рана, затянувшаяся гноем.
Не целиком — верхняя половина обрушилась внутрь, завалив пролом камнем и телами. Охви, пытавшиеся лезть через него, были раздавлены. Пролом затянулся, как рана, затянувшаяся гноем.
Но западный луч дрогнул.
Охви сменили тактику. Вместо штурма по лесинам они подкатили таран — огромное бревно, окованное железом, на колёсах. Колёса скрипели по мёрзлой земле, и звук этот Эллин услышала раньше, чем увидела.

— Таран! — крикнула она.

Легионеры переглянулись. У них не было масла — запасы кончились ещё в первый день. Не было камней — все расстреляли по осадным башням. Были копья, щиты и догма.

— Жестокость и вера, — повторила Эллин, и голос её был тихим, но все услышали.

Таран ударил в ворота луча. Дубовое полотно затрещало. Второй удар — и створка прогнулась внутрь. Третий — и засов, чугунный, в палец толщиной, лопнул.

Ворота открылись.
Охви ворвались внутрь — в проём, в луч, на улицу, между домами ромиров. И тут Эллин сделала то, чему не учил её отец, — потому что отец не мог представить, что его дочь будет защищать город одна, без главнокомандующих, без князя, без армии.

Она отступила.
Не побежала — отступила, уведя легионеров вглубь луча, в узкие улочки, где таран не пройдёт, где численное превосходство Охви не играет роли, где каждый переход — это теснота,  где сабли бессильны против легионерских копий, выставленных из-за тяжёлых щитов.

— Фаланга! — крикнула она. — Сомкнуть! Узкий строй! Не пускать в ширину!

Сотня краснобронных встала поперёк улочки — щит к щиту, копьё к копью, шип к шипу. Улочка была такой узкой, что в ней помещалось лишь четверо в ряд — и Охви, набивались в неё, как овцы в загон, и падали на копья.

Эллин стояла в первом ряду.
Она не была легионером. Она не носила красную броню. На ней была старая кольчуга отца — подогнанная, но всё равно великоватая, с подшитыми кожаными ремнями. Щит с белым драконом. Копьё легионера. И волк Сукаруса Антониуса на поясе.

Первый Охви, ворвавшийся в улочку, замахнулся саблей. Эллин приняла удар на щит — железо звякнуло, рука онемела — и ткнула копьём снизу, под подбородок. Наконечник вышел из затылка. Второй. Третий. Четвёртый.
Они не могли пройти. Не могли обойти. Улочка не давала. Щиты не пускали. Копья не знали усталости — потому что за ними стояла догма, и догма была проста: жестокость и вера в себя решают всё.

К рассвету улочка была забита телами до уровня пояса. Охви отступили — не из страха, а из невозможности. Они не могли взять то, что не давало им пространства.

Эллин стояла по колено в мёртвых и смотрела на восток, где над Ледяными горами вставало бледное солнце.

На пятый день пришло известие, что маршал Сукарус Антониус пал на южной стене. Орден Вулкана удерживал южный луч до последнего — когда Охви прорвались, воины Ордена встали в проломе и приняли огонь на себя. Они горели — их собственные огнёные шрамы вспыхнули, как фитили, — и они горели стоя, не отступив ни на шаг.

Боевой клич «Пламя и смерть» звучал из проломов, пока последний из пятисот не замолк.

Эллин стояла на западном луче, и ветер нёс к ней запах пепелища с юга. Город — восьмиконечная звезда — потерял один луч. Семь оставшихся держались.

Она спустилась со стены, прошла через город к замку Терос. Окус Тодарус так и не вышел из своих покоев. Дверь была заперта изнутри. Когда Эллин выбила её, она нашла князя мёртвым — он лежал на ложе с пустым кубком и бледным лицом. Яд.

Она не заплакала. Она сняла со стены замка Терос гербовый щит Вулкана — тот самый, что изображён на гербе города, — и вынесла его на стену западного луча.

— Теросомир! — крикнула она, и голос её прокатился по семи оставшимся лучам. — Князь мёртв! Маршал мёртв! Но город стоит! Вулкан под нами, и он не отступал — ни перед огнём, ни перед смертью! И мы не отступим!
Семь лучей ответили ей рёвом — тихим, хриплым, полным боли, но живым.
Охви пошли на штурм снова — на рассвете шестого дня.

Эллин встретила их на стене.
Щит с драконом. Копьё легионера. Кольчуга отца. Волк маршала на поясе.
И звезда Теросомира — семиконечная, окровавленная, но не погасшая.

Шестой день не закончился.
Охви не отступили на рассвете, как делали прежде. Они пришли снова — через час после того, как Эллин подняла гербовый щит Вулкана на стене. И пришли не с двух направлений, как обычно, а со всех восьми.

Эллин поняла сразу: это последний штурм.
На западном луче, где она стояла, легионеров осталось сорок семь. Из тысячи — сорок семь. Красная броня была уже не красной — серой от пыли, бурой от крови, с выбитыми шипами и сломанными рогами. Но строй держался. Догма работала даже тогда, когда тело уже не могло.

— Сколько их? — спросил легионер рядом.

Эллин не ответила. Она помнила: страх начинается с чисел.

Охви шли стеной — ровной, тёмной, без знамён, без гербов, без криков. Молчаливая армия теней, которая перекатывалась через мёртвые поля к живому городу. Осадные лестницы стояли вдоль их строя, как рёбра огромного скелета.

Первый удар пришёл по южному лучу — тому, где Орден Вулкана погиб вчера. Пролом в стене не был заложен до конца — каменщики не успели, и Охви хлынули в него, как вода в трещину плотины.

Гонец прибежал к Эллин через десять минут. Без шлема, с рассечённой щекой, задыхаясь:

— Юг пал. Они внутри. Идут к замку Терос.
Эллин посмотрела на юг. Дым — не от пожара, от пыли — поднимался над рухнувшей башней. В проёме улицы мелькали тёмные фигуры.
— Север? — спросила она.
— Держится. Триста ополченцев.
— Восток?
— Двадцать минут назад держался. Сейчас не знаю.

Не хватало людей. Не хватало стен. Не хватало времени. Семь лучей — и на каждый не хватало.
Эллин закрыла глаза на секунду. Отец говорил: «Жестокость к страху, дочь. Не к людям — к страху». Но отец не говорил, что делать, когда страх — это единственное, что осталось.

Она открыла глаза.

— Отвод с западного луча, — сказала она. Голос был ровным. — Все легионеры — к замку Терос. Боем отходить, не бегом. Прикрывать друг друга.

Легионер рядом посмотрел на неё.

— Мы уходим?

— Мы отходим, — ответила Эллин. — Уходим — это бросаем город. Отходим — это спасаем тех, кто может драться завтра.

Замок Терос стоял в сердце звезды — в центре восьми лучей, на скале, в которую был врезан, как клинок в ножны. Снизу — три ряда стен, каждая выше предыдущей. Сверху — башня, на которой трепался гербовый стяг Вулкана. Под замком, в каменной утробе, покоился прах того, чьё имя носил город.

Эллин поднялась к замку с сорока легионерами. По дороге к ним прибивались ополченцы — кто с копьём, кто с топором, кто просто с камнем в руке. К тому моменту, когда она переступила порог первых ворот, за ней было сто двадцать человек.

Из южного луча — ни одного. Орден Вулкана лёг там весь. Из восточного — семеро, все раненые. Из северного — двести, но без командира, потому что командир северного луча, старый легат с перебитой рукой, умер по дороге, истекая кровью.

Двести двадцать семь человек. В замке, рассчитанном на тысячу.

Эллин поднялась на башню. Оттуда город был виден весь — восьмиконечная звезда, и на каждом луче Охви. Четыре луча пали. Три ещё держались — но уже не долго. По улицам между лучами бежали горожане — к замку, к центру, к последнему убежищу.

— Запереть ворота, — сказала она. — Все три ряда. Поставить лучников на вторую стену.

Лучников было семнадцать. Считая тех, кто держал лук впервые.

Охви взяли замок к полудню.
Первую стену — за час. Вторую — за два. На третьей Эллин стояла сама, с тридцатью легионерами и шестьюдесятью ополченцами. Тридцать легионеров — это всё, что осталось от тысячи краснобронных. Тридцать.

Охви пошли на третью стену без лестниц — по телам. Первая и вторая стены были завалены мёртвыми так плотно, что по ним можно было ходить, как по земле. Легионеры Тероса и ополченцы лежали вперемешку — красная броня и простая кольчуга, шипы и рогатые наплечники вперемешку с крестьянскими кафтанами. Охви шли по ним сапогами, и тела хрустели под ногами.

Эллин дралась в первом ряду. Щит с драконом, был расколот — пополам, по диагонали, от верхнего угла до нижнего. Она бросила его и взяла топор — легионерский, с крюком на обухе, для стаскивания осадных лестниц. Теперь им стаскивала Охви со стены.

Первый — удар в лицо. Крюк вошёл в глазницу. Второй — рубящий, сверху, по плечу. Третий замахнулся саблей — она подставила топор под удар, железо звякнуло, и сабля лопнула. Осколок вошёл ей в щёку, под глазом. Кровь залила лицо.

Она не почувствовала.
Двадцать минут. Тридцать минут. Стена мелькала в свете — солнце, тень от башни, солнце, тень. Охви шли и шли, и легионеры падали — один, другой, третий, — и строй истончался, как лёд на весенней реке. Эллин видела, как легионер слева от неё — последний, кто ещё держал копьё — получил удар в горло и медленно осел, сползая по стене, оставляя на камне красный след.

— Назад! — крикнула она. — В башню!

Их было одиннадцать. Одиннадцать из двухсот двадцати семи. Остальные лежали на третьей стене, на лестницах, в воротах, на улицах лучей. Восемь лучей звезды погасли — все, один за другим, как свечи на алтаре, задутые ветром с севера.

Башня замка Терос была узкой. Винтовая лестница, площадка, дверь — тяжёлая, дубовая, с железными полосами. Эллин вбежала первой, остальные за ней. Дверь закрыли, заложили засовом — тем самым, чугунным, в палец толщиной, который лопнул на западном луче. Он был сварной. Держал.

Наверху — площадка с гербовым стягом Вулкана. Снизу — удары в дверь. Топоры, тараны, кулаки.

Эллин стояла на площадке и смотрела вниз. Город лежал перед ней — не звезда, а труп звезды. Восемь лучей — восемь мёртвых лучей, и по ним текли Охви, как кровь по жилам мёртвого тела.

— Мы не удержим, — сказал один из легионеров. Молодой, безусый — но теперь это не имело значения, потому что усы были у всех, а молодой — это тот, кто ещё жив.

— Я знаю, — ответила Эллин.

Дверь внизу затрещала. Засов гнулся.
Эллин посмотрела на стяг Вулкана. Ткань — старая, потёртая, с выцветшим гербом — трепалась на ветру. Она протянула руку и сорвала его с древка. Свернула. Засунула за пазуху, под кольчугу.

— Что вы делаете? — спросил легионер.

— Забираю то, что не должно им достаться, — ответила она.

Тайный ход был в стене башни — за камнем.

— Помогите, — сказала она. Двое легионеров навалились. Камень сдвинулся — со скрежетом, с пылью, с трухой. За ним — темнота. Узкий лаз, вырубленный в скале, уходящий вниз.

— Идите, — сказала Эллин.
— А вы?
— И я. Но последней.

Одиннадцать человек — восемь легионеров и трое ополченцев — протиснулись в лаз. Эллин — последняя. Она обернулась к двери. Засов гнулся — чугун скрипел, и петли выворачивались из дерева.

Она шагнула в темноту. Камень за ней задвинула — толчком плеча, изнутри. Тьма сомкнулась.

Ход был тесным. Руки по стенам — плечи задевают. Потолок — над головой, низкий. Эллин шла первой, держа перед собой руку, и считала шаги. Сорок. Пятьдесят. Сто. Сто пятьдесят.

Позади — дыхание. Хриплое, рваное. Один из ополченцев — пожилой, с перевязанной рукой — споткнулся и упал. Эллин остановилась, помогла ему встать. Он был тяжёлый, горячий — лихорадка.

— Дальше, — сказала она. — Недалеко.
Двести шагов. Триста. Ход пошёл вниз — круто, под уклон. Под ногами — мокрый камень. Река близко. Триста пятьдесят.

Свет.
Трещина в стене — узкая, как ладонь, но светлая. Эллин протиснулась через неё и вышла на берег. Река — холодная, быстрая, мутная от осенних дождей — текла мимо замковой скалы. На другом берегу — лес.

Тёмный, густой, непроходимый для армии, но не для одиннадцати человек.
Эллин вошла в воду. По колено. По пояс. Холод схватил дыхание, и кольчуга отца потянула вниз. Она не сняла. Не могла. Это всё, что осталось от него — кольчуга, волк на поясе, и стяг Вулкана за пазухой.

Одиннадцать человек перешли реку. Ополченец с лихорадкой упал на другом берегу и не встал. Легионеры вытащили его на берег, но он был мёртв — холод и рана сделали то, чего не успели Охви.

Эллин стояла на краю леса и смотрела на Теросомир.
Город — восьмиконечная звезда — горел. Не весь, но лучи один за другим занимались от пожаров, которые Охви разводили на улицах.

Замок Терос — скала, башня, три стены — был уже в их руках. На башне, где ещё утром висел стяг Вулкана, теперь трепался чёрный вымпел Охви.

Эллин прижала руку к груди — туда, где под кольчугой лежал свёрнутый стяг. Ткань была тёплой — от тела, от пота, от крови. Она чувствовала её сквозь железо.

Девять легионеров стояли за ней. Молча. Один — самый старый, с седой бородой и тремя шрамами на лице — сказал:
— Куда теперь, командир?

Эллин не была командиром. Она была дочерью капитана, которая подняла щит на стене, потому что больше некому было. Но легионеры Тероса не спрашивали, кто она. Они спрашивали, куда идти.

Она посмотрела на юг. Там, за холмами, лежали земли Конгломерата.

— На Юг, — сказала Эллин. — Идем в Фату
.
— А Теросомир? — спросил молодой легионер, тот самый, безусый, который теперь был безусым не от возраста, а оттого, что усы были у всех.

Эллин повернулась к нему. Кровь на щеке — под глазом, где вошёл осколок сабли — запеклась. Глаз — серый, цвета талантурской стали — был сухим. Она не плакала. Плакать будет потом. Если будет потом.

— Теросомир пал, — сказала она. — Но звезда не падает, пока горит хотя бы один луч. — Она положила руку на грудь, туда, где лежал стяг. — Последний луч — здесь.

Десять человек вошли в лес. За ними, на востоке, горела восьмиконечная звезда Теросомира — последняя, что осталось от неё, — отражалась в холодной воде реки, дрожит и меркнет в дымке осеннего утра.
Звезда падала.

Но один луч Эллин унесла с собой.

Зима 3859 Г. Д. Падение Теросомира от армии Охви.