Глава 5. Последняя ночь

Охотничий домик был крошечным: одна комната, камин, выложенный грубым камнем, и узкая койка, которая, казалось, не выдержит и одного человека, не говоря уже о двух. Но Карл не собирался спать. Он сидел у окна, глядя на небо, где луна уже начала клониться к горизонту, и считал часы до рассвета.

Альсина лежала на койке, укутавшись в его куртку. Она не спала — он знал это по её дыханию, слишком ровному, слишком контролируемому, чтобы быть настоящим сном.

— Ты можешь лечь, — тихо сказала она, не открывая глаз. — Я не кусаюсь. Ну, по крайней мере, не всегда.

Он хмыкнул, но не двинулся с места. Слишком много мыслей крутилось в голове: ритуал, резонатор, Миранда, её ярость, которая вот-вот обрушится на них. И между всеми этими мыслями, как нить, проходило одно воспоминание: её губы на его губах, её пальцы на его плече, и вкус болотной воды и железа.

— Альсина, — произнёс он, и голос его прозвучал непривычно глухо. — Если завтра что-то пойдёт не так…

— Не надо, — она открыла глаза и села, его куртка соскользнула с плеча, обнажив бледную кожу. — Не говори в сослагательном наклонении. Мы оба знаем, что может случиться. Но я не хочу тратить ночь на страх.

Карл повернулся к ней. В свете догорающего камина она выглядела не так, как обычно: без короны высокомерия, без холодной грации, без брони из шёлка и осанки. Просто женщина с тёмными волосами, с глазами, в которых горел огонь, и с грубым мужским плащом на плечах. Она никогда не была красивее, чем в этот момент, и он никогда не чувствовал себя более уязвимым.

— Тогда на что ты хочешь её потратить? — спросил он, и в его голосе была хрипотца, которая выдавала то, что он не хотел показывать.

Альсина встала и подошла к нему. Каждый её шаг был тихим, но не крадущимся, а уверенным, как шаг того, кто принял решение. Она остановилась перед ним, так близко, что он чувствовал запах её кожи сквозь запах болота и гари.

— На правду, — сказала она. — Я хочу, чтобы хотя бы одна ночь между нами была без масок.

Карл смотрел на неё снизу вверх, и впервые за долгие годы не знал, куда деть руки. Они привыкли держать молот, перекручивать металл, крушить и строить, но не касаться кого-то с нежностью. Он поднял ладонь и коснулся её лица: грубые пальцы, мозоли и шрамы, против гладкой, холодной кожи. Она не вздрогнула. Она закрыла глаза и на одно мгновение прижалась щекой к его ладони, и этот жест был красноречивее всех слов, которые он мог бы сказать.

— Ты знаешь, что я не умею быть нежным, — прошептал он.

— Я не прошу нежности, — ответила она, открывая глаза. — Я прошу тебя. Настоящего.

Он встал. Она была выше, чем он помнил, или, может быть, просто никогда не стоял так близко. Его рука скользнула с её щеки на затылок, в волосы, и на этот раз он не колебался. Поцелуй был медленнее, чем на болоте, не отчаянный, а глубокий, как вдох перед погружением. Она ответила, и её руки легли ему на грудь, не отталкивая и не притягивая, просто касаясь, словно запоминая.

Камин догорал, и тени в комнате становились длиннее, мягче. Его куртка упала с её плеч на пол, и он почувствовал, как прохладный воздух коснулся её кожи, и инстинктивно притянул её ближе, закрывая собой от холода. Она тихо, почти неслышно, рассмеялась.

— Ты тёплый, — сказала она с удивлением в голосе. — Я не ожидала.

— А ты холодная, как январь, — ответил он, и в его голосе была усмешка, но глаза были серьёзными.

— Это часть меня. Кадо всегда холодна. Если тебе это не нравится…

— Не говори мне, что мне нравится, — перебил он и поцеловал её снова. На этот раз крепче, требовательнее, и она ответила тем же: её пальцы сжали ткань его рубашки, притягивая, не отпуская.

Они опустились на койку, которая скрипнула протестующе, но выдержала. Его руки были грубыми, но осторожными, как будто он боялся сломать её, и она чувствовала это: силу, которую он сдерживал, и усилие, которое ему это стоило. Её пальцы скользнули по его плечам, по шрамам, которых она раньше не видела: следы от когтей, от ожогов, от металлических осколков. Каждый шрам был историей, и она читала их прикосновениями, как читала когда-то старые книги в библиотеке замка.

— Ты не сломаешь меня, — прошептала она ему в губы, и в этих словах было разрешение, которое он не просил, но ждал.

Карл отстранился на секунду, посмотрел ей в глаза. В его взгляде не было ни насмешки, ни вызова, ни привычной брони. Только он — настоящий, уязвимый, без молота и без магнита. Тот, кого прятали под слоями грубости и сарказма.

— Если я потеряю тебя завтра… — начал он.

— Не потеряешь, — отрезала она и притянула его к себе.

Ночь была их. Без ритуалов, без лордов, без Матери Миранды. Только двое, которые слишком долго были одиноки и слишком гордились, чтобы признать это. Движения были несовершенными: его руки были слишком жёсткими, её — слишком холодными, койка скрипела, а снаружи ветер выл, как голодный зверь. Но всё это было настоящим, и именно поэтому было правильным.

Когда они наконец затихли, Альсина лежала, прижавшись головой к его плечу, и слушала его сердцебиение. Оно было тяжёлым, ровным, как удары молота по наковальне. Она не думала, что когда-нибудь найдёт этот звук успокаивающим.

— Карл, — прошептала она.

— Мм?

— Если завтра всё закончится… ты пойдёшь со мной?

— Куда?

— Куда угодно. Подальше от этой деревни. Подальше от Миранды.

Он молчал долго. Потом его рука, лежавшая на её плече, сжалась чуть крепче.

— Я никогда ни с кем не уходил, — сказал он наконец. — Но я никогда ни с кем и не оставался.

За окном небо начало сереть. Рассвет приближался, как приговор, от которого не убежать. Но в этот момент, в этой тесной комнате, с запахом золы и железа, и теплом её тела рядом, он впервые почувствовал, что у него есть что терять.