Глава 5. Трещины

Новости разнеслись по деревне быстрее, чем они успели подготовиться.

Первой узнала Донна Беневиенто. Не от шпионов — от Мегамицелия. Сеть живая, и когда Миранда начала менять потоки, Мегамицелий отозвался тревожной пульсацией, которую почувствовали все лорды. Донна услышала его как шёпот кукол: «Мать предаёт. Мать уходит. Мать нашла нового ребёнка».

Донна не вышла из своего дома, но её куклы зашептали по всей деревне, и шёпот дошёл до каждого угла.

Вторым узнал Моро. Он не понял деталей, но почувствовал, что канал, питающий его, стал слабее. Его мутанты в болотах забеспокоились, забились в глубину, и сам Моро, сидевший в своей лачуге, заплакал — не от боли, а от страха: он всегда боялся, что Мать бросит его, и вот, кажется, дождался.

Третьим узнал Карл Гейзенберг. И отреагировал иначе.

Карл стоял в своём заводе, слушая гул механизмов, когда пульсация Мегамицелия прошла сквозь стены. Он замер, прислушался, и его лицо медленно окаменело.

— Ну конечно, — процедил он, ударив молотом по наковальне так, что искры брызнули во все стороны. — Конечно. Она променяла нас. На человека. На мясо.

Его солдаты-мутанты заворочались в своих капсулах, реагируя на ярость создателя. Карл не обращал на них внимания: он думал. И его мысли были не о предательстве как таковом, а о том, что это означает для него.

— Без Миранды я свободен, — пробормотал он, глядя на свои руки. — Но без Мегамицелия я — ничто. Сила, молот, контроль — всё оттуда. Если они разрушат ядро, я…

Он не закончил. Вместо того зашёл в глубь завода, где в отдельном зале, за стальной дверью, хранилось то, что он готовил годами: армия. Не солдаты Миранды, а его собственные, созданные из металла и мутаций, независимые от каналов Мегамицелия. Карл всегда готовился к тому, что придётся сражаться не с внешним врагом, а с самой Мирандой.

— Значит, время пришло, — сказал он вслух, и его голос звенел, как сталь. — Если Мать хочет войны, Гейзенберг даст ей войну.

Димитреску узнала последней, но отреагировала мощнее всех. Альсина стояла в тронном зале замка, когда пульсация прошла сквозь стены, и её дочери зашатались, как от удара.

— Мать? — прошептала Бела. — Что это?

— Миранда, — ответила Альсина, и её голос был холоднее, чем воздух замка. — Она что-то сделала. Что-то с корнем.

— Что нам делать? — спросила Кассандра.

— Ждать. И готовиться. Если Миранда падёт, деревня достанется тому, кто первый поднимется. — Альсина выпустила когти, и они блеснули в свете свечей. — А я не привыкла уступать.

В катакомбах Миранда почувствовала их реакцию: каждый лорд отозвался по-своему, но общее было одно — страх. Страх потерять силу, потерять место, потерять единственную «семью», которую они знали.

— Они будут против нас, — сказала она Итану, сидя у алтаря. — Все. Гейзенберг — из мести, Димитреску — из амбиций, Моро — из страха, Донна… Донна просто послушает Мегамицелий.

— Значит, нужно действовать быстрее, чем они соберутся.

— У нас два дня. Может, три. Потом Гейзенберг приведёт свою армию, и нам придётся сражаться на два фронта: с лордами и с ядром.

— Тогда не теряем время.

Миранда кивнула. Потом сделала то, чего не делала никогда: встала, подошла к Итану и протянула руку. Не для рукопожатия. Для чего-то другого.

— Мне нужно увидеть твою связь с Мегамицелием. Изнутри. Это значит, что я войду в твоё сознание. Это… неприятно. Для обоих.

— Ты будешь видеть мои мысли?

— Да. И ты будешь видеть мои.

Итан посмотрел на её руку. Потом на её лицо. Глаза, которым сто лет. Руки, которые создали монстров и лечили детей. Женщину, которая была врагом и вдруг стала единственным, кому он мог доверять в этом аду.

— Давай, — сказал он и взял её за руку.

Синхронизация началась как погружение в холодную воду. Сначала — удар, озноб, желание отдёрнуться. Потом — притупление, тишина, и наконец: глубина.

Итан оказался внутри себя, но это «себя» было незнакомым. Он видел свои воспоминания, как плёнку: Мия, дом в Луизиане, Роза в руках, её крошечные пальцы, её первый крик. Боль, когда Роза исчезла. Ярость, когда он понял, что кто-то забрал её. И под всем этим, глубже, как корень под землёй, — Мегамицелий. Живой, пульсирующий, тянущийся бесконечными нитями во все стороны.

А рядом с ним, в этом пространстве, стояла Миранда.

Она была другой здесь. Не Мать, не жрица, не учёный. Просто женщина, с лицом, на котором читалась каждая морщина, каждый шрам, каждая прожитая боль. Её волосы были распущены, и в них мелькали серебряные пряди, которых не было видно в реальности. Она выглядела… усталой. По-настоящему, до костей.

— Я вижу твою Розу, — прошептала она, глядя на воспоминание, где Итан держал девочку на руках. — Она красивая.

— Да, — ответил Итан, и горло сжалось. — Она… всё для меня.

— Я знаю. Я вижу.

А потом Миранда увидела другое воспоминание: момент, когда Итан узнал, что Мия заражена. Когда он прощался с ней, не зная, увидит ли снова. Когда держал её за руку и говорил: «Я вернусь. Обязательно».

— Ты терял жену, — сказала Миранда. — И не сдался.

— Сдался. Много раз. Но каждый раз вставал. Не потому что смелый, а потому что некому было вставать вместо меня.

Миранда смотрела на него, и в её взгляде было то, чего он не ждал: не сочувствие, а узнавание. Как будто она увидела в нём себя, сто лет назад, до Мегамицелия, до власти, до монстров. Себя, которая тоже вставала, потому что некому было.

Потом настал его черёд видеть.

Её воспоминания хлынули потоком: Ева, маленькая, с тёмными волосами и смехом, как колокольчик. Ева, бегающая по траве. Ева, кашляющая, бледнеющая, угасающая. Ева, последняя ночь, когда Миранда сидела у кровати и молила бога, которого не было. И потом — Мегамицелий, впервые заговоривший с ней, шепчущий: «Я могу вернуть. Я могу вернуть. Я могу вернуть».

Итан видел, как Миранда согласилась. Как впервые влила Мегамицелий в своё тело. Как боль сменилась силой, а скорбь — одержимостью. Как год за годом она теряла себя, становясь Матерью, теряя женщину, которой была.

— Миранда, — прошептал он. — Ты была врачом.

— Была, — ответила она, и в её голосе звучала тоска по слову, которое она не произносила сто лет.

— Ты лечила людей.

— Да.

— А потом стала их ломать.

— Да.

— И ты ненавидишь себя за это. Каждый день.

— Да.

Итан протянул руку в этом странном пространстве сознания и коснулся её лица. Просто коснулся, как тогда, в камере, когда она сидела перед ним и впервые говорила о Еве. Её кожа здесь была тёплой, не холодной, как в реальности, и это значило, что где-то глубоко, под слоями Мегамицелия и власти, она всё ещё была живой.

Миранда не отстранилась. Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза, которую она не скрывала, потому что здесь, внутри, не было стен.

— Ты первый, кто прикоснулся ко мне за сто лет, — сказала она, — и не из страха.

Итан хотел ответить, но в этот момент Мегамицелий ощутил их присутствие. Пространство сознания дрогнуло, нити натянулись, и Миранда резко открыла глаза.

— Нас заметили. Нужно выходить.

Они вернулись в реальность. Миранда отдёрнула руку, тяжело дыша, её лицо было красным, будто она бежала. Итан тоже дышал тяжело, и его сердце колотилось так, будто он только что выиграл бой.

И проиграл его.

Они сидели у алтаря, не глядя друг на друга, потому что оба знали: то, что произошло внутри, нельзя было назвать «синхронизацией». Это было что-то другое. Что-то, что не имело отношения к плану, к Мегамицелию, к войне.

— Мы готовы, — сказала Миранда, и её голос был ровным, но пальцы дрожали.

— Да, — ответил Итан, и его голос тоже был ровным, но он чувствовал её дрожь, как свою.

Между ними повисла тишина, густая и тёплая, и ни один не хотел её нарушать, потому что оба знали: первое слово разрушит то, что только что родилось.