Глава 9. Разрыв

Итан держал нить, и Мегамицелий сопротивлялся.

Внутри ядра мир дрожал: деревня качалась, как палуба корабля, небо пошло трещинами, и из них сочился белый свет. Ева стояла рядом, её фигура мерцала, становилась то плотной, то прозрачной.

— Он борется, — сказала она. — Не отпускай.

— Не отпущу, — сквозь зубы ответил Итан.

Нить пульсировала под его руками, и он чувствовал всё: боль Мегамицелия, его голод, его отчаяние. Столетнее существо, которое нашло в Миранде идеального носителя, а в Еве — идеальный якорь. Оно не хотело отпускать. Оно не понимало, зачем.

Итан потянул. Нить натянулась, как струна, и мир вокруг затрещал. Дома в деревне начали распадаться: не разрушаться, а распадаться на белые нити, которые тянулись обратно к ядру. Небо треснуло сильнее, и из трещин полился свет — не белый, а золотой, тёплый, как утреннее солнце.

— Ева, — позвал Итан. — Что происходит?

— Ты рвёшь связь, — ответила она, и её голос звучал дальше, как эхо. — Он теряет структуру. Когда связь порвётся, он больше не сможет держать меня. И маму.

— А деревню?

— Деревня выживет. Люди выживут. Но мутации… исчезнут. Все. Лорды потеряют силу. Мегамицелий станет обычным грибом. Просто корнем под землёй.

Итан потянул сильнее. Нить засветилась, как раскалённая проволока, и его руки загорелись болью. Мегамицелий кричал: не звуком, а вибрацией, которая проходила сквозь всё тело, сквозь кости, сквозь душу.

И в этот момент он услышал её.

— Итан!

Миранда. Она стояла у входа в пещеру ядра, её платье было изодрано, на лице — кровь, но глаза горели. Она увидела его: на коленях, с руками на нити, в пространстве, где реальность и иллюзия смешались в одно.

— Не отпускай! — крикнула она, бросаясь к нему. — Я помогу!

Она упала рядом, на колени, и положила руки поверх его. Контакт был как удар тока: их связь с Мегамицелием резонировала, усиливалась, и поток энергии пошёл через них обоих, как через единый проводник.

— Я вижу её, — прошептала Миранда, и её голос дрожал. — Еву. Она здесь.

Ева стояла перед ними. Она смотрела на мать, и в её глазах было то, чего Миранда не видела сто лет: не упрёк, не боль, не страх. Любовь. Простая, детская, безусловная.

— Мама, — сказала Ева.

— Ева… — Миранда протянула руку, но пальцы прошли сквозь неё. Девочка была уже не совсем здесь: она уходила, растворялась, как утренний туман.

— Не держи меня, — попросила Ева. — Пожалуйста. Я устала. Мне нужно отдохнуть.

— Ева, нет… нет, подожди…

— Мама. — Ева улыбнулась. Тихо, светло, как улыбаются, когда прощаются. — Перестань считать дни. Живи.

Миранда закричала. Не от боли, не от ярости, а от горя, которое она держала внутри сто лет, три месяца и семнадцать дней. Крик рванулся из неё, как река, прорвавшая плотину, и вместе с ним вышла сила: Мегамицелий в её теле отозвался последним импульсом, и нить, которую Итан держал, лопнула.

Вспышка.

Тишина.

Ева исчезла. Не распалась, не растворилась. Просто ушла, как уходят все, кто наконец-то обретает покой. Ушла спокойно, с улыбкой, и последним жестом была не просьба, а прощание: она помахала рукой, как делают дети, когда уходят домой.

Миранда упала. Её тело, лишённое силы Мегамицелия, дрогнуло, и Итан увидел, как она стареет. Не мгновенно, а волной: морщины проступили на лице, волосы поседели, руки стали тоньше. Она стала женщиной, которой было бы сто двадцать лет, если бы не Мегамицелий. Но она была жива.

— Итан, — прошептала она, и голос был слабым, хриплым, но настоящим. — Она ушла.

— Я знаю, — он обнял её, и она не отстранилась. Впервые не отстранилась. — Она просила передать: не злись. И перестань считать дни.

Миранда всхлипнула. Потом засмеялась. Смешанным, надломленным смехом, в котором были слёзы и горе, и облегчение, и что-то новое, чего она не чувствовала так долго, что забыла вкус: свобода.

— Дни, — повторила она сквозь слёзы. — Сто лет, три месяца и семнадцать дней. Она знала. Она всегда знала.

— Она любила тебя, — сказал Итан, прижимая её крепче. — Она всегда любила тебя.

Мегамицелий вокруг них умирал. Нити тускнели, гасли, осыпались пеплом. Пещера, которая была живым организмом, становилась просто пещерой: камень, земля, тишина. Корень в центре, который пульсировал теплом и светом, потухал, как уголь, который забыл, зачем гореть.

— Нужно уходить, — сказала Миранда, пытаясь встать. Её ноги не держали, и Итан подхватил её. — Пещера может обрушиться.

— Можешь идти?

— Не знаю. Я… я не чувствую ног. Не так, как раньше. Я чувствую… холод. Настоящий холод. — Она посмотрела на свои руки: они дрожали, и на них уже проступили возрастные пятна. — Я старая, Итан. Я старая женщина.

— Ты живая, — ответил он. — Это важнее.