Сон пыльцы

Дневная бабочка (Адмирал)

Я — сгусток пыльцы и нервов. Мои крылья, расписанные картой осенних пожаров, сейчас сложены в тугой кораблик за спиной, но я чувствую, как каждое пигментное зёрнышко в них дрожит от нетерпения.
Мы не должны встречаться. Я — дитя ультрафиолета, пьяного угара цветущего клевера и тяжёлого запаха полуденного зноя. Ты — голос остывающего камня, эхо перегретого за день асфальта и дыхание влажной земли. Мы из разных смен, нас разделяет сама физика света.
Но когда солнце падает за кромку леса, становясь тусклой медной пуговицей на кителе горизонта, мир становится ничьим. Моё время истекает вместе со светом, а твоё только рождается.
И тогда ты начинаешь петь.
Твой стрёкот — это вибрация самого воздуха. Он проходит сквозь мои антенны, заставляя мой жидкий хитин плавиться. Это зов абсолютной частоты, на который откликается моя душа, даже если она соткана всего лишь из трахей и чешуек.

Я знаю — ты появишься на коре старой липы. Твоя оболочка будет матовой, цвета жженого сахара, идеально имитирующая древесный узор. В отличие от моей легкомысленной яркости, созданной чтобы ослеплять, твой окрас создан чтобы прятать. Но для меня ты сияешь ярче любой звезды.
Ты будешь казаться неуклюжей, массивной, лишённой моей эфирной грации. Но в этой тяжести — честность. Ты не боишься гравитации.
В тебе будет запах озона, которым пахнет воздух перед ночным дождём, и горькая нота подгнивших яблок.

Мы не пойдём по паутине — это слишком опасно для моих крыльев. Мы спустимся ниже. Мой полёт станет рваным, почти паническим трепетом у самой травы. А ты тяжело спланируешь вниз, и твои надкрылья издадут сухой, успокаивающий шорох.
А под нами... там раскинутся джунгли. Лист подорожника предстанет континентом, прожилки на нём — реками, полными живой воды. Каждая тень от былинки — это глубокая пещера. Мир гигантов уснул, и теперь он принадлежит нам, насекомым сумерек.

Мимо пронесётся бронзовка, похожая на изумрудную пулю, прошивая травяные чащи.
И я возьму тебя за лапку. Ощущение странное: твоя конечность шершава, сегментирована, приспособлена для цепкого карабканья по вертикали. Моя — тонкая, почти невесомая, созданная лишь для балансировки в воздушных ямах.
Мы идём по лезвию ножа-травинки. Два короля чужих империй, встретившихся в нейтральных водах заката.

Мы заглянем к светлякам. Они прядут свою зелёную пряжу, развешивая её между стеблями — застывшие слёзы звёзд. Мы бросим им по одной своей чешуйке; пусть думают, что это дань.
А потом мы найдём «метро» — нору старого полевого сверчка. Спустимся туда, где пахнет грибницей и вечной сыростью.
Нас понесёт его ритмичное стрекотание, этот гипноз подземелий, минуя корни-левиафаны.

И там, в темноте, ты замолчишь. Твой главный инструмент — звук — здесь бесполезен. Ты прикоснёшься ко мне своими чувствительными церками, ощупывая края моих бархатных, спящих крыльев. Это наш диалог. Чтение шрифта Брайля на языке плоти.
И твои колючие лапки будут гулять по моему грудному отделу...
И вкус твоей секреции будет как сок дикого щавеля — остро-сладкий...
Но кто ты?
Лишь химическая ошибка природы? Случайный аккорд в симфонии ночи, который мой оглохший от дневного шума слух принял за музыку сфер? Сон пыльцы, увиденный умирающим летом?