Линия Разлома. Глава вторая

  «Багаж»


— Странная ноша для якута, — пробормотал поручик, с усилием сдергивая тугой ремень с тубуса.  Арданов откинул крышку. Внутри, в глубоких гнездах из промасленного сукна, лежало вовсе не берданка. При тусклом свете  ночной лампы блеснула филигранная, почти часовая механика. Несколько шестеренок из вороненой стали, тончайшие пружины, миниатюрный латунный маятник и сложная система рычажков, соединенных с детонатором.

Это было  оружие, но только другого вида.  Внутри плотными рядами лежали аккуратные желтоватые шашки,  сходящимися к хитроумному часовому механизму британского производства.
— Пироксилин высшей очистки. Фунтов десять, не меньше, — присвистнул Арданов, вытирая пот со лба. — Хватило бы, чтобы пустить наш мягкий вагон под откос вместе с куском насыпи. Часовой механизм заведен на… на три часа ночи. Как раз середина самого глухого перегона в тайге.
 
— Валериан Павлович, а вы знакомы с подрывным делом? Спросил Невежин поручика. — Николаевское инженерное училище, Семен Петрович, — спокойным, ровным голосом ответил поручик. В его тоне не было ни бравады, ни тени сомнения. — Полный курс фортификации, минного искусства и работы с высоко взрывчатыми веществами. Патрон Нобеля, пироксилиновые шашки, электродетонаторы и бикфордов шнур. Нам преподавал сам профессор Пашкевич.
Арданов достал из кармана френча узкий перочинный ножик с костяной рукоятью и тонким, как игла, шилом.

Он щелкнул лезвием. Ноготь поручика поддел едва заметную головку потайного заклепочного винта у самого латунного кольца. Раздался сухой металлический щелчок.
Донышко тубуса повернулось по скрытой нарезке и выскочило вместе с полукруглой пробкой. Внутри, в плотном гнезде из серых, пропитанных парафином волокон пироксилина, затаилась потайная полость.

Арданов работал без суеты, с холодной, хирургической точностью. Его длинные, сильные пальцы аккуратно, шаг за шагом, расширяли отверстие, пока шило не уперлось в скользкую гильзу.

— А вот и сердце этой игрушки, — тихо произнес поручик, вытягивая на свет тонкую, блекло-блестящую медную трубочку длиной с фалангу мизинца.
На солнце она показалась бы безделушкой, но в руках Арданова эта гильзочка выглядела опаснее обнаженной шпаги.

— Капсюль-детонатор с гремучей ртутью, произнес Арданов, осторожно кладя медную гильзу на мягкую ткань полотенца.   Японцы не стали изобретать велосипед. Это капсюль английского образца, фабрики Нобеля. — Вставьте его в  пироксилиновый брикет, пустите  через него искру  и он  снесет не просто опорный столб моста или стены склада... Он гранитный утёс на Кругобайкалке превратит в щебень.
Невежин задумчиво потер щеку  глядя на маленькую медную гильзу, мерцавшую тусклым светом.

— Возвращаемся, произнес Невежин.
 — А эту штучку держите подальше от тубуса,  сказал он указывая на медную трубку  пальцем.  —  Коварная вещь...


Коридор первого класса был пуст и тих. Лишь мерно раскачивались бархатные портьеры на окнах в такт движению поезда. Дверь их купе была прикрыта, ровно так, как они ее оставили. Но глаз Невежина, привыкший подмечать микроскопические детали, уловил едва заметное изменение: язычок бронзового замка находился не в том положении.

Семен Петрович жестом приказал Арданову встать сбоку от двери. Сам он достал браунинг, взвел курок, щелчок потонул в стуке колес  и резко рванул дверь на себя.

Внутри, спиной к двери, стоял человек. Тот самый заспанный кондуктор в тулупе, который пустил японца в вагон. Только теперь он не казался ни сонным, ни неуклюжим.  —  Что вы тут делаете? произнес Невежин.
 
Человек медленно обернулся. Его лицо выражало полную растерянность.  — Да вот чаек хотел вам  свежий налить, произнес он беря в руки тяжелые подстаканники, стараясь проскользнуть мимо них боком. Из под распахнутого сюртука кондуктора, выпал стеклянный шприц и покатился по полу.
 
—  Ая - яй батенька произнес Невежин —  Не хорошо получается…
Лицо кондуктора посерело, руки затряслись и выронили подстаканники.

—  Да я это… Протянул он, что-то лихорадочно запихивая в рот.
Арданов в быстром рывке бросился к нему, но было поздно, кондуктор захрипел и мешком свалился на пол купе.

Невежин подошел к предмету, аккуратно  подцепил стеклянный шприц с прозрачной жидкостью и понюхал воздух рядом с ним.

— Аконит. Вытяжка из борца-корня. Вызывает паралич сердца. Вскрытие показало бы, что у немолодого петербургского чиновника просто не выдержал мотор от тягот долгого пути, — задумчиво проговорил Семен Петрович. — Как элегантно. Один отвлекает нас шумным спектаклем с берданкой, второй — подливает яд и ищет документы. Шах и мат в два хода.

— Нам повезло больше, произнес Арданов, пряча браунинг в карман.
— Мы оказались в лучшей позиции, Валериан Павлович. Впредь не стоит полагаться на сцену в одно действие. Театральная постановка куда шире.

Он наклонился к бесчувственному телу кондуктора, проверил пульс.
—  Живой, чего только не сделает страх с человеком произнес Невежин, а таблетка наверное бутафорская, из реквизита  японского театра.

Убирать тело излишне шумно было нельзя: ночной вагон первого класса хотя и дремал под убаюкивающий перестук колес, но любая подозрительная возня могла разбудить соседей или привлечь внимание настоящего старшего проводника чье внимание было бы излишним.

Семен Петрович Невежин действовал с хладнокровной методичностью петербургского канцеляриста. Первым делом он педантично обыскал обмякшего кондуктора. Из глубоких карманов казенного тулупа на свет божий, извлекли пухлый кошелек с кредитным билетом в пятьсот рублей, фальшивый вид на жительство на имя мещанина Гусева и измятую записку с адресом иркутского постоялого двора «Сибирское подворье» — ценнейшая ниточка, за которую еще предстояло потянуть по прибытии.

Пока советник изучал трофеи, поручик Арданов проявил ловкость бывалого офицера. Используя крепкий пеньковый шнур от чемоданных ремней, он скрутил руки и ноги наемника сложным узлом, каковые применяют на флоте для увязки тяжелых грузов. Для гарантии в рот бессознательного «кондуктора» отправился плотный кляп из его же собственного шейного платка, зафиксированный полосой сукна.

Вопрос о том, куда деть пленника, разрешился прагматично.
В торце вагона, напротив туалетной комнаты, располагался узкий, обшитый оцинкованным железом служебный бельевой шкаф, запиравшийся на ключ. Арданов, обладавший недюжинной физической силой, легко подхватил тяжелую тушу кондуктора под мышки, а Невежин, придерживая сапоги, помог затолкнуть неудавшегося отравителя в темную глубину. Тело уложили вертикально, плотно подперев стопками запасных свежих  байковых одеял, чтобы при качке поезда оно не производило подозрительного глухого стука о стенки.

Захлопнув дверцу и повернув ключ,  Семен Петрович  устало  присел. Теперь в недрах «Сибирского экспресса» путешествовал живой экспонат ценнейшей информации. На ближайшей крупной станции следовало без лишней помпы, через местное отделение жандармского полицейского управления железных дорог, передать кондуктора в следственный  спец отдел.
 
— Выпьем чаю, поручик, — предложил Невежин, доставая из саквояжа чистые стаканы и свежую заварку. — Только заварим свой. Боюсь, местный сервис окончательно скомпрометирован. У нас впереди еще двое суток пути. И мне почему-то кажется, что теневая сторона не привыкла полагаться только на один вариант. Нам нужно обсудить, как мы будем «строить» Кругобайкальскую дорогу, когда доберемся до места.

За окном по-прежнему выла метель, поезд летел сквозь черную тайгу, приближаясь к Иркутску.




«Иркутский вестник»


Утренний Петербург за окнами апартаментов на Фурштатской тонул в липком, молочно-белом тумане. Дневной свет пробивался сквозь морозные узоры на стеклах неохотно, заставляя зажигать бронзовые лампы уже к трем часам дня.

Майор Ясухиро сидел за глухим письменным столом красного дерева. Перед ним стояла фарфоровая чашка с темным, дымящимся отваром — японскому офицеру довелось приучить себя к высокосортному цейлонскому чаю, хотя душой он по-прежнему тосковал по горьковатому аромату целебного маття.

В руках резидента хрустел свежий, еще пахнущий сырой типографской краской номер газеты «Новое время».

Ясухиро не искал передовиц о финансовых законопроектах Государственной думы и не проглядывал светскую хронику. Его тонкий, ухоженный палец с идеально подстриженным ногтем скользнул в самый конец четвертой полосы — к мелким телеграммам агентства Торнтона «По телеграфу изъ Сибири».
Палец замер. Глаза майор чуть прищурились, превратившись в две узкие, темные щели.

«Красноярскъ, 12 декабря. На 2040-й верст; Сибирскаго пути, вблизи станціи Тайга, путевымъ обходчикомъ обнаруженъ трупъ неизвестнаго инородца.  Смерть наступила отъ огнестрельнаго раненія въ спину и последующаго переохлажденія. При погибшемъ документов не найдено Поездъ № 4 (Санкт-Петербургъ — Иркутскъ) проследовалъ весь участокъ безъ задержекъ и прибылъ въ Иркутскъ точно по расписанію».
 
Чуть ниже мелким петитом приводилась еще одна короткая справка:
«Иркутскъ, 14 декабря. Въ городъ прибыла особая инспекціонная комисія Министерства путей сообщенія во главе съ коллежскимъ советникомъ С. П. Невежинымъ. Комисія немедленно приступила к работе по координаціи подрядовъ на Кругобайкальскомъ участке…»

Ясухиро медленно отложил газету на лакированную столешницу. Взял серебряный нож для разрезания бумаг, взвесил его на ладони, словно короткий самурайский клинок-танто, и тихо выдохнул через нос.

Поражение. Чистое, безапелляционное поражение на первом ходу.
Картина случившегося выстроилась в его голове мгновенно и с графической четкостью, точно тушь на рисовой бумаге:

Капитан Сато — один из  лучших бойцов токийской военной школы, мастер бесшумного боя — провалил задачу. Он оказался мертв. Выстрел в спину говорил резиденту о многом. Прыжок в кромешной тьме и хаосе вьюги... Ясухиро  покачал головой. Преследователь обладал не просто хладнокровием, а  безупречной подготовкой и инстинктом.

Он пробежал глазами еще раз по строке. Ни строчки о «скоропостижной смерти чиновника», ни заметки о «задержании опасного преступника».
«Если о кондукторе молчат, — размышлял Ясухиро, легонько постукивая кончиком ножа по краю чашки, — значит, Невежин взял его тихо. Без шума, без жандармской помпы. Скрутил, и сдал на руки местной полиции, запечатав им рты казенным предписанием. И он, уже дает показания перед иркутским следователем, сдавая адреса постоялых дворов и явки».

Ясухиро встал, заложив руки за спину, и подошел к карте Российской империи, занимавшей половину стены.

«Семен Петрович Невежин... — мысленно произнес резидент, разглядывая крошечную черную точку с надписью Иркутскъ. — В Петербурге вы казались обычной архивной молью в золоченых очках. Но за этой серыми сутулыми плечами скрывается разум игрока  высшего звена. Вы не просто защищались, вы прочитали мой замысел, но не весь - японец улыбнулся.

Ясухиро не испытывал гнева. Для настоящего самурая гнев — это муть на дне чистого ручья, мешающая видеть камни. Он испытывал глубокое, почти эстетическое уважение к противнику. Империя Романовых могла быть прогнившей изнутри, ее чиновники могли тонуть в бюрократии и взятках, но пока у нее оставались такие «серые тени», легкой прогулки до Тихого, океана у Японии не будет.

Дебют был проигран. Топорная диверсия на железной дороге провалилась, а значит, стратегия «быстрого укола» исчерпала себя.
— Что ж, Семен Петрович, — тихо проговорил Ясухиро по-японски, обращаясь к далекой заснеженной Сибири. — Вы доехали до Иркутска. Вы привезли свои бумаги, свои полномочия и свое умение, но Иркутск — это не комфортабельное купе первого класса. Это омут.

Резидент подошел к секретеру, отпер тайное отделение и извлек небольшую записную книжку в сафьяновом переплете. В ней не было имен — только цепочки иероглифов и цифр.

Иркутск кипел проходным людом. Там пересекались интересы уральских заводчиков, забайкальского казачества, китайских контрабандистов из мафиозных триад и тысяч каторжан, бежавших с золотых приисков. Там деньги и предательство стоили дешевле, чем фунт сухого пороха.

Если Невежин собрался строить Кругобайкалку, перебивая японские финансовые капканы, то бить теперь следовало не по нему лично. Бить нужно по самому проекту:

    1. Забастовки. Через подставных агентов-агитаторов поднять рабочих на строительстве тоннелей. Задержка на два месяца зимой — это срыв всего графика к лету 1904 года
.
    2. Динамит. Подрядчики Хилкова будут вести взрывные работы в гранитных скалах Байкала. Взрывчатка — уязвимое место. Один «случайный» искровой разряд на складе в Слюдянке — и стройка встанет на полгода.

    3. Хунхузы. Нанять маньчжурские банды для налетов на инженерные изыскательные партии вдоль побережья.

Ясухиро обмакнул перо в чернила и быстро вывел на тонкой папиросной бумаге короткую шифрограмму:

«Серый журавль гнездуется на Байкале. Начните заготовку леса с корня. Вода в озере должна стать мутной».

Свернув записку в узкую трубочку, майор опустил ее в металлический патрон. Через два часа этот патрон уйдет с дипломатической курьерской сумкой немецкого консульства, а через три дня иркутская сеть Ясухиро придет в движение.
— Миттельшпиль начинается, коллежский советник, — шепнул Ясухиро, гася свечу. — Посмотрим, чье упрямство окажется крепче — вашего государя или нашего Императора.


«Задача с неизвестным»


Ум Семена Петровича Невежина работал с холодной четкостью арифмометра, раскладывая хаос внешней угрозы на сухие уравнения и вероятности. В полумраке купе, под мерный стук колес, разведчик прикрыл глаза, выстраивая в голове двух векторную аналитическую матрицу атак противника.

Резидент— игрок тонкий. Поняв, что топорный укол на железной дороге сорвался, он неизбежно перенесет острие клинка на главные фигуры и узловые точки проекта.
Западный театр: Санкт-Петербург. Здесь ключевой мишенью оставался министр финансов Сергей Юльевич Витте. Прямое убийство Витте было бы стратегической ошибкой резидента — оно вызвало бы национальную консолидацию. Куда опаснее казался бескровный, но смертоносный удар по его политическому весу:

    • Финансовая подсечка: искусственный срыв поставок уральского металла через подставные акционерные общества и провокация искусственного банкротства банков-гарантов, чтобы заблокировать 70-миллионный кредит.

    • Информационный яд: серия про плаченных статей в столичном глянце о «гигантской казенной растрате на мерзлых байкальских скалах», способная заставить Государственный совет заморозить смету.

    • Персональный нейтрализатор: яд медленного действия в лекарствах или «нанятый» из революционной среды фанатик-бомбометатель, чьими руками Токио устранит министра, свалив все на внутреннюю крамолу.
Восточный театр: Иркутск и Кругобайкалка. За Уралом и на побережье озера японская сеть действовала бы куда беспощаднее.

    • Главная живая мишень — инженер Пуловский. Человек стального характера, на котором держалось все техническое руководство стройкой. Без его энергии и расчетов проходка тоннелей в граните остановится. Острия атак: снайперский выстрел во время инспекции скальных выемок, подкуп личного повара или провокация искусственного таежного обвала.

    • Узлы логистического коллапса: главные складские запасы пироксилина в Слюдянке и наливные баржи с нефтью для паровых экскаваторов. Взрыв складов со спец сталью и динамитом — и графики сорваны на полгода.

    • Человеческий хаос: искусственное стравливание каторжных артелей с вольнонаемными мастеровыми, инспирирование забастовок и привлечение маньчжурских хунхузов для налетов на изыскательные партии.

Невежин открыл глаза и поправил очки в тонкой оправе. Аналитический вывод напрашивался сам собой: защищать нужно не объекты, а связующий ритм. Если противник выбьет хотя бы одно звено из цепи «Витте — Пуловский — поставки — безопасность», великая стройка захлебнется.

— Валериан Павлович, — тихо промолвил Семен Петрович, обращаясь к поручику. — В Иркутске мы разделяемся. Вы становитесь незаметной тенью инженера Пуловского. Никакой парадной конвойной службы — только вы, ваш браунинг и чутье на снайперские лежки. А я займусь иркутским подворьем: купцами, контрабандистами и теми, кто скупает векселя в «Сибирском подворье». Если резидент хочет сыграть в две руки, мы отрубим ему пальцы по одиночке.


«Иркутское подворье»


Иркутск встретил их не столичным морозным глянцем, а оглушительным, хищным разноголосицей. Это была настоящая столица азиатской России — купеческая, разгульная, пахнущая сосновой смолой, свежесрубленными домами, овчиной, сушеной омулятиной и паленым спиртом. Здесь легко наживались и еще быстрее спускались миллионы, а людская жизнь на городских окраинах ценилась не дороже  английского сукна.

На перроне Иркутского вокзала коллеги попрощались сухим, протокольным кивком, разыграв перед случайными глазеющими обычную сцену прибытия чиновника с адъютантом. Поручик Арданов, приняв под свою опеку багаж и официальные бумаги, отправился прямо в штаб губернатора. Семен же Петрович Невежин растворился в привокзальной сутолоке.

Уже через два часа в скромном номере третьеразрядного подворья «Амур» на Большой улице произошло превращение.
Перед потемневшим от времени зеркалом стоял уже не коллежский советник с осанкой петербургского канцеляриста. Щеточка из конского волоса, флакон с жидким гуммиарабиком, березовый уголь и коробочка с гримировальным воском из актерского сундучка сотворили маленькое чудо.

Из зеркала на Невежина смотрел мещанин средних лет — сутулый, чуть припадающий на правую ногу, в засаленном поношенном сюртуке из синего материала, заскорузлом картузе с треснувшим козырьком и сапогах «бутылках». Морщины у глаз Невежин углубил серым воском, щеки чуть «выдул» на ружу  ватными шариками, а жидкие усы закрутил книзу на манер волжских мещан-комиссионеров. Взгляд через дешевые очки в стальной оправе казался угодливым, суетливым и абсолютно безобидным.

Постоялый двор «Сибирское подворье», чей адрес был выужен из кармана отравителя, располагался на пересечении мыльно-салотопенных переулков неподалеку от Знаменского монастыря. Это было изрядное трехэтажное здание из бруса, обитое тесом, с широким въездом во двор для купеческих подвод и шумным трактиром на первом этаже.

В трактире царил густой, теплый полумрак. Из гигантской пузатой печи пылало жарким огнем, пахло жареной печенкой, кислыми щами, дегтем и дешевой махоркой.
Невежин, боком прошмыгнув мимо пьяного забайкальского казака, божившегося у стойки, уселся за дальний столик в углу — под густым раскидистым фикусом, чьи лопуховатые листья надежно скрывали его силуэт, но оставляли полный обзор зала и трактирной стойки.

— Чаю да калачиков  — сказал Невежин подоспевшему половому, подражая напевному костромскому говорку и протягивая серебряный полтинник.
Пока выполнялся заказ, аналитический «аппарат» Семена Петровича включился на полную мощность. Его глаза, скрытые за дешевенькими стеклами, методично, сантиметр за сантиметром, впитывали пространство.

«Сибирское подворье» было идеальным местом для перевалочной базы. В зале перемешались сотни судеб: уральские приказчики, золотодобытчики в плисовых шароварах, ссыльные поселенцы, китайцы-зеленщики с коромыслами и пришлые рабочие. Но Невежина интересовала не пестрая толпа. Он искал мелкие, микроскопические детали, нарушающие естественную гармонию провинциального хаоса.


Семен Петрович прислонился спиной к прохладному бревенчатому срубу, полу скрытый плотными, запыленными листьями трактирного фикуса. Снаружи, за двойными окнами, густели сибирские сумерки, а в зале разгорался настоящий ад.
Трактир «Сибирского подворья» гудел, парил и исходил соками, словно перегретый паровой котел. В этом густом, тяжелом воздухе перемешались сотни запахов: прелая овчина, пережженный жир, кислый квас, паленая водка и дешевая махорка. Для неопытного человека здесь царил непроницаемый хаос, в котором невозможно было разглядеть ни лиц, ни намерений.

Но ум Невежина работал иначе. Семен Петрович сделал глубокий выдох, пригубил из фаянсовой кружки жидкий, пахнущий веником чай и мысленно опустил заслонку, превращая свой слух и зрение в огромный, методичный аналитический сито-сортировщик.

Всякая людская масса подчиняется законам естественного шума. Чтобы найти чужую волю, нужно сначала отсеять то, что живет по законам природы и порока.
У самой стойки буйствовала пятерка забайкальских казаков. Оглушительный хохот, брань, звон сбитых штофов и тяжелый стук подкованных каблуков по барабанной барабанящей половице. Один из них, с красным лицом и распахнутым отворотом, доказывал половому, что тот не долил ему полуштоф. «Чистый шум, — зафиксировал Невежин. — Избыток спирта, отсутствие контроля, импульсивные движения. Глаза расфокусированы. Для объекта  - бесполезны, если только не спровоцируют драку и не сорвут наблюдение. Игнорировать».

В центре зала, за широким дубовым столом, гуляла компания «хищников» — нелегальных старателей с Витимских приисков — в сопровождении купеческих приказчиков. На столе горкой лежали: жареные стерляди, стояли штофы столичной водки, куски нарезанной краюхи. Главный старатель — бородач с набыченной шеей — то и дело судорожно лапал за пазухой тяжелый кожаный кошель с золотым песком, воровато оглядывая соседей. Приказчики льстиво заглядывали ему в рот, рассчитывая выманить металл за полцены. «Энергия жадности, — отметил Семен Петрович. — Они напряжены, но их напряжение хаотично, оно направлено на кошелек и возможных грабителей. Это животный инстинкт. В них нет дисциплины. Отсеять».

 У самой двери, на краешке скамьи, ютился сгорбленный человек в прожженном армяке. Он не пил и почти не ел, корочкой черствого хлеба собирая жидкую юшку из глиняной миски. Его лихорадочный, затравленный взгляд при каждом скрипе входной двери вздрагивал и прыгал по сапогам входящих. «Беглый каторжник или без паспортный пролаза, — безошибочно определил Невежин. — Боится полицию, урядников и жандармов. Ждет, когда стемнеет, чтобы уйти на окраину. Не опасен для государевых дел. Отсеять».

Минута за минутой Семен Петрович, как бывалый ловчий, снимал слой за слоем эту пеструю, разгульную шелуху. Из ста человек, набившихся в трактир, девяносто были прозрачны. Они жили на виду: пили, боялись, жадничали, хвастались.

Невежин еще раз взглядом обвел трактир, его взгляд задержался на только, что вошедшем человеке. Человек проскользнул сквозь двери тихо, словно тень. На нем был засаленный сюртук чиновника Почтово-телеграфного ведомства с выцветшими зелеными петлицами. Он не стал заказывать ни еды, ни штофа. Опустившись за столик неподалеку от «промысловика», он попросил лишь стакан кипятку.

Человек был взвинчен до предела. Его глаза бегали, а указательный и средний пальцы правой руки, лежавшей на засаленной скатерти, непрерывно, дрожащие отстукивали дробь. Через мгновенье к нему подскочил половой. Телеграфист засунул  за отворот сюртука руку  и передал половому бумагу, тот засеменил к хозяину.  Чиновник поднялся, оглядел зал и быстрым шагом пошел к выходу.  Припадая на правую ногу, Невежин последовал за ним.