Райские кущи выразительных средств

      


      Райские кущи выразительных средств





               

               



                Путешествия Оленьки:

Бунт частей речи.
Оля в мире мёртвых слов
В поисках принца
Утонувшие в словах





Начало
Эх, свадьба! Свадьба! Звучит как заклинание, которым пытаются отогнать скуку, но оно, увы, не работает.

Как величественна эта процессия, что мчится по мостовым весеннего города — словно армия, идущая на штурм обыденности. Правда, штурм выходит какой-то вялый: вместо копий — букеты, вместо щитов — улыбки, натянутые так, будто их приклеили в спешке.

Это незабываемое и яркое событие — по крайней мере, так твердят все свадебные брошюры, не уточняя, что «незабываемость» чаще всего держится на стыде, который не отпускает ещё лет пять. А привкус несвежего салата и кислого шампанского? Это, можно сказать, фирменный послевкусие торжества — без него праздник будто и не праздник.

Свадьба незабываема ещё и тем, что собирает вместе тех, кто годами старательно избегал друг друга: должников и обидчиков, которые теперь, натянув вежливые улыбки, надеются хотя бы символически натянуть нос оппоненту — желательно так, чтобы это попало в фотоальбом.

А какая свадьба без драки? В народе говорят, что без мордобоя праздник не принесёт удачи. Ну а как же иначе: если парочка зубов не украсит мостовую рядом с лепестками роз и конфетти, то какой смысл вообще было тратиться на банкет? Это почти как сервировка без десерта — недосказанность, которая оставляет горький осадок.

И вот они — наши молодожёны, выходят на обозрение всех родственников, знакомых и друзей (ну, или тех, кого по инерции продолжают так называть). Мы-то с вами, тёртые калачи, прекрасно знаем эту особую разновидность «дружбы», которая расцветает именно на таких мероприятиях: люди потирают руки при чужих неудачах и мысленно шепчут: «Ах, как хорошо, что не со мной!»

Как хороша наша парочка! Пастельные лепестки кружатся в воздухе, создавая ту самую романтичную атмосферу, ради которой, видимо, и затевался весь этот хаос. Словно сказочные герои, они появляются из облака поздравлений — только в этой сказке что-то пошло не так с костюмами и гримом.

Жених — словно прекрасный принц, сошедший со страниц глянцевого журнала, где все мужчины подозрительно безупречны. Дамочки ахают и делают вид, что вот-вот упадут в обморок от его красоты, будто в наш мир действительно спустился неземной красавец. Он так галантен и нежен, что даже слегка пугает: нормальный мужчина столько любезностей не выдаст за всю жизнь, а тут — сплошная куртуазность, от которой хочется спрятаться за драпировкой.

Он так любезно поддерживает невесту, которая тоже вроде бы похожа на персонажа сказки… если не присматриваться.

Все в шоке — и не от восторга.

В грязном и разорванном платье, с размазанной тушью под одним глазом, второй же остался девственно чистым — будто его специально пощадили для контраста. Так это же Олечка Лукое! Как мы могли сразу не узнать нашу красавицу?

Да, да, и ещё раз да — они женятся. После последнего приключения «Нечто» (так в кругу близких называли её возлюбленного) оказался новым заведующим их аптеки, а Олечка, не теряя ни секунды, взяла инициативу в свои руки — в прямом смысле: предложение сделала она. И пусть в других вопросах она была неуклюжа, тут уж поспешила так, что даже календарь не успел опомниться.

Вернёмся к внешнему виду невесты — он, как ни странно, хранит в себе летопись раннего утра. Олечка спала и видела сны, сладко обнимая свои рыжие ботиночки — верных спутников всех её авантюр. Морфей швырял её то в подземелья, где слова складывались в зловещие обороты, то заставлял возглавлять бунт частей речи, то ползти сквозь словесные нечистоты… В общем, ночь выдалась насыщенной, так что звонки будильника и телефона она просто не слышала — или слышала, но во сне принимала их за часть сюжета.

Пока ботинки не тяпнули её за губу — вот это уже было по-настоящему наяву. Оля покраснела и вывалилась на пол половичком, окончательно попрощавшись с идеей «грациозного пробуждения».

Подъём оказался мучительным: платье, будто живое, сопротивлялось каждому движению, а шнуровка вела себя так, словно её учили саботажу. Ботинки, впрочем, помогали с особым усердием — настолько, что на прозрачной материи появились изящные разрывы, мило демонстрирующие белую плоть немолодой библиотекарши.

Только в метро она заметила, что успела накрасить лишь один глаз, а второй уставился на неё из зеркала с той самой свежестью и глупостью, которая бывает только у людей, осознавших масштаб катастрофы.

Нервы не выдержали — Оленька заплакала навзрыд. И рыдания не прекращались даже тогда, когда наш прекрасный жених (теперь уже Николай Петрович) нашёл её, оттёр слёзы и вынес на всеобщее обозрение — всем на радость, а себе, возможно, на горе.

— Горько!
— Горько!

Кричала вся свадьба, и им действительно было горько — но не от романтики, а от осознания, что такой мужчина, настоящий начальник из модной дорамы, станет мужем этого очаровательного недоразумения. Впрочем, любовь зла: его прекрасные глаза смотрели лишь на предмет обожания — Оленьку Лукое.

Горько!

Губы Николая сжались в трубочку, и это странное нечто, похожее на гусеницу в поисках смысла жизни, стало приближаться к несчастной и зареванной невесте. В воздухе повисла тишина — та самая, которая бывает перед чем-то неизбежным: то ли поцелуем, то ли панической атакой у гостей.

 

Все с облегчением выдохнули, будто сбросили с плеч тяжкий груз иллюзий: «Ну конечно! Не могло же всё быть идеально — это было бы подозрительно, почти неприлично!» Перед ними стоял не герой любовного романа, а неловкий профан в любви и девственник во всех видах отношений — словно человек, который изучал романтику по инструкциям к бытовой технике: всё по пунктам, но без души.

Пока Оля сражалась с поцелуем, как с непокорным механизмом, гости, не теряя ни секунды, накинулись на яства, украшавшие свадебный стол. Их аппетиты были столь велики, что казалось, будто они пришли не на свадьбу, а на финальный раунд гастрономического выживания.

В это самое время пудинг, скромно притулившийся около молодожёнов, вдруг заговорил на вполне сносном французском — с такой интонацией, будто всю жизнь только и делал, что репетировал эту фразу перед зеркалом:

— Bonjour, madame!

— Стоп, молчи! — взвизгнула Оля, пытаясь перехватить инициативу и не дать Коленьке ввязаться в диалог, но было уже поздно: он гордо выпрямил спину и выдал:

— Месье, здесь ещё и я — настоящий рыцарь!

Этой фразы оказалось достаточно, чтобы Вселенная, хихикнув в кулак, распахнула объятия для новых приключений.

Волшебные птицы ворвались на банкет с таким грохотом, будто репетировали этот трюк в ангаре для дирижаблей. В воздухе закружились перья, конфетти и остатки здравого смысла. Птицы, едва коснувшись пола, тут же лишились крыльев и превратились в суетливых бескрылых существ, которые, не тратя времени на объяснения, схватили Олю и Колю — словно это были не люди, а забытые зонтики, которые пора вернуть хозяевам.

Дорогой друг, если ты всё ещё читаешь эти великолепные путешествия по миру русского языка — поздравляю с выдержкой! Они продолжаются. Вперёд, в райские кущи выразительных средств, ведь свадебное путешествие должно быть даже у такой парочки. Пусть оно будет не про пальмы и коктейли, а про метафоры и синтаксические виражи.

А это что так настойчиво цепляется за ноги Оли? Ну конечно! Она напялила свои старые жёлтые ботинки — и теперь они, словно верные, но чересчур эмоциональные псы, лизали её ноги своими шершавыми языками и орали во всё горло:

— Ура-а-а! Опять приключения начинаются!

Всё выше и выше неслись герои, будто их подхватил ураган из гипербол и сравнений. Голова кружилась, сердце замирало — но не от любви, как вы понимаете, а от осознания, что ещё чуть;чуть — и дышать станет нечем, потому что реальность окончательно сдалась под натиском абсурда.

Бах! Бум! Чебурах!

И наши герои оказались в Раю.

Да, да, и ещё раз да — он существует! Правда, этот Рай — не тот, о котором пишут в путеводителях для душ. Это концепция идеального мира, где царит вечная гармония, блаженство и единение с высшим началом красоты русского языка. Представления о Рае различаются в зависимости от религии, мифологии и философской традиции великих лингвистов, но общим для них является идея совершенства, отсутствия пошлости, прямолинейности и прочих бытовых неудобств.

Если вы на мгновение подумали, что это библейский Рай — тот самый прекрасный сад в Эдеме, где Бог поместил Адама и Еву до грехопадения, — увы, вы промахнулись. Этот сад был наполнен вычурными облаками, похожими на взбитые сливки, в которых особо выделялись Древо тропов и Древо познания выразительных фигур речи. Река, вытекавшая из;под первого дерева, разделялась на множество ручейков, орошавших Небо. Некоторые из них особенно приглянулись нашим жёлтым ботинкам: высунув свой длиннющий язык, они с энтузиазмом лизнули этой «отравы»…

И — добро пожаловать! Наши герои мгновенно оказались в первой реке забвения, а точнее — в её маленьком, но очень настойчивом ручейке под названием «Эпитет».

Как прекрасен мир, когда ты влюблён! Сколько образных, ярких и выразительных определений ты подбираешь для своего любимчика — словно пытаешься описать радугу с помощью одного только слова «красиво», но никак не можешь остановиться.

Влюблённые часто используют ласковые прозвища, которые создают эмоциональную близость и формируют уникальный «язык» пары — близкий и понятный только им. Это как свой собственный диалект, в котором «милый» значит больше, чем тысяча сонетов.

— Любимый.

Один поцелуй.

— Любимая.

Ответное чмокание.

— Милый, милый!

Ещё поцелуй.

И тут нашего принца понесло! Он, словно бывшее местоимение, потерявшее связь с реальностью, никак не мог представить, что за каждым поцелуем бегут тысячи гормонов, настигают твой разум и уничтожают его полностью — как стая голодных редакторов, сметающих черновики. А потом мы сидим, сокрушаясь: «О чём я только думал(а), когда полюбил(а)… это?»

Но то потом. А сейчас нашего героя обуяла страсть, и он затараторил, стараясь быстро освободиться от лишней одежды и одновременно от всех ограничений здравого смысла:

— Родная, дорогая, ненаглядная, самая… самая… ну, ты понимаешь!

Оля отбивалась, как могла, ведь всё это время ботинки плотоядно ухмылялись, словно говорили: «Посмотрим, как ты справишься с этим тигром русского языка! Он сейчас съест тебя в переносном смысле, а мы — в буквальном!»

Но всё оказалось значительно проще. Появился распрекрасный ангел — в сияющих одеждах, с крылышками, которые слегка подрагивали от сдерживаемого смеха. Он взмахнул ими и тихонечко захихикал, будто только что услышал самую смешную шутку во Вселенной.

— Мои дорогие гости, вы вызвали самого нежного учителя любви на свете!

Молодожёны оторвались от поцелуев и вспыхнули, как два недосожжённых черновика — ведь, несмотря на их возраст, опыта в амурных делах у них совсем не было. Читатель, сейчас ты, возможно, улыбнулся наивности героев, но ты же понимаешь, что всё это просто сказка — та самая, где логика берёт отпуск, а воображение устраивает корпоратив.

Ангел встрепенулся, ловко раздвинул пару, уселся между ними и запел миленьким писклявым голосочком, будто репетировал эту песню всю вечность:

— Запомните, любимые мои,
Всё в этом мире так непросто.
Чтоб полюбить половинки свои,
Сначала ты эпитет подбери!

— Что?! — воскликнула парочка, пытаясь осмыслить услышанное и не сойти с ума от переизбытка метафор.

Но их уже давно никто не слушал. Многочасовая лекция любви под танцы и притопывание началась — и, судя по всему, прерывать её никто не собирался.

Ангел взмыл в небо, размашисто взмахнул крыльями — и облака, будто по команде строевого инструктора, бросились помогать в обучении молодых глупцов. Он щёлкал пальцами, и пушистые громады тут же преображались в сказочных существ: то в единорогов с гривами из тумана, то в драконов, дышащих радугой, то в сонных сов, которые моргали и явно не понимали, как их сюда занесло.

— Я — эпитет! — провозгласил ангел с пафосом лектора, которому наконец-то дали микрофон на главной сцене. — Художественное, образное определение, которое умеет профессионально подчёркивать наиболее существенный признак предмета, явления или объекта и придавать ему эмоциональную, яркую окраску. Почти как фильтр в приложении, только круче — и без кнопки «отменить».

Облако задрожало, будто его кто-то дёрнул за невидимую нитку, и превратилось в нечто прекрасное, но совершенно непонятное — словно дизайнер собрал образ из всех стилей сразу и забыл нажать «сохранить».

— Научи этих глупцов! — заорали ботинки, да так громко, что даже луна на секунду прикрыла глаза. Старенькая обувь, нализавшись сладкой волшебной водицы, здорово опьянела — а скорее, её развезло полностью: теперь она не просто ходила, а исполняла па, достойные балета. Ботинки подпевали ангелу, фальшивя на каждой ноте, но зато с душой.

Облако-эпитет зашелестело человеческим языком — с лёгким хрипом, будто всю жизнь провело в прокуренной комнате:

— Я отвечаю на вопросы «какой?», «какая?», «какое?», «какие?». Проще некуда. Если не считать того, что никто никогда не спрашивает меня об этом добровольно.

— Какой ты классный, эпитет! — захмелевшие ботинки окончательно обнаглели и подпрыгнули так высоко, что едва не зацепили краем подошвы ангела. Они тянулись к облаку, к ангелу, ко всему, что шевелилось, и вопили: — Ты словно «золотое облако», «весёлый ветер», «бескрайняя синева»! Давай обнимемся!

Оленька брыкалась, пытаясь вернуть себе хотя бы иллюзию контроля над ситуацией, а её суженый с трудом успевал ловить эту летающую компанию, опасаясь, что если хоть кто-то рухнет с небес на землю, банкетный зал внизу этого не переживёт.

Но ботинки это не останавливало. Они кричали, размахивая шнурками, как флагами:

— Ты словно «золотое облако», «весёлый ветер», «бескрайняя синева»! Ну давай, обними нас! Мы хорошие! Ну… почти!

Это совершенно не устраивало молодого жениха. В конце концов, невеста-то была его собственная! И делиться ею с облаками, ботинками и даже с ангелом он не собирался.

Ангела же происходящее совершенно не смущало. Он поправил нимб, откашлялся и бодро объявил:

— Теперь перейдём к частям речи!

Тут Николай совершенно разозлился — так, что даже его костюм на секунду потемнел от напряжения.

— Каким ещё частям тела?! — рявкнул он, будто услышал самое страшное оскорбление. — Речи?! Я против! Оленька только моя! И точка!

Ангел опешил, потерял равновесие и плюхнулся на рядом летящее облако, которое тут же приняло форму мягкого кресла — видимо, поняло, что ситуация требует комфорта.

— Мой ревнивый друг! — пролепетал ангел, отряхивая крылья. — Ни боже мой, я не претендую на красотку! Я лишь хочу среди тысячи крылатых облачков узнавать эпитет, а для этого просто необходимо знать, какими частями речи он может быть выражен. Это не флирт, это грамматика!

Тут Оленька наконец пришла в себя, одернула платье, поправила причёску, вернула очки на переносицу и выдала с такой важностью, будто читала вступительную речь на Нобелевской премии:

— Конечно, чаще всего — прилагательными: «МИЛЫЙ муж», «ЛЮБИМЫЙ человек».

Наш Коленька тут же растаял, как мороженое на солнцепеке, и поцеловал ручки своей пассии:

— «РОБКИЙ поклонник» перед тобой, моя Королева! — прошептал он, а потом снова чмокнул возлюбленную в розовую щёчку — на всякий случай, чтобы закрепить эффект.

И парочка снова ударилась во все тяжкие… Поцелуи, вздохи, шептания — в общем, всё то, что обычно происходит, когда двое забывают, что находятся посреди небесного хаоса.

А в это время Ангел с жёлтыми ботинками устроили на фоне всего этого безумия жгучее танго. Ботинки скользили по воздуху, будто по паркету, а ангел кружил их с таким видом, будто это был не танец, а спасательная операция. Под их ногами пели облака:

— Эпитет может быть наречием — «горячо любить», причастием — «пылающим закатом», существительным — «волшебницей — любовью», числительным — «первою любовью», «седьмым небом».

Это как раз и переживали наши молодожёны, пока поющее трио прикрывало этот рай в небесах. Но разве влюблённые слышат и видят что-то, кроме сияющих (эпитет!) глаз своих чувств? Для них весь мир сузился до одного взгляда, одного прикосновения — а всё остальное могло хоть устроить симфонический оркестр на их головах, они бы не заметили.

Давайте задёрнем звёздный занавес и дадим покоя Оленьке и Коленьке в их первую брачную ночь. Пусть этот хаос останется за кулисами, а у них будет хотя бы один тихий момент.

А наш Ангелочек тем временем тихонечко, почти шёпотом, поведает нам на самое ушко, как же научиться отличать эпитет от обычного определения.

— Внимание! — прошелестел он, делая паузу для драматического эффекта. — Барабанная дробь! Ключевое отличие — образность и эмоциональность.

Он достал из рукава маленькую табличку и показал её внимательному читателю:

Обычное определение (прямое значение) Эпитет (переносное, образное значение)
холодная вода (низкая температура) холодное сердце (бесчувственность)
тяжёлый чемодан (большой вес) тяжёлые мысли (гнетущие, мрачные)
сладкий чай (вкус) сладкая жизнь (лёгкая, счастливая)
— Напоминаю, — прошептал ангел, — мы шепчем это прямо в ухо внимательному читателю, ведь наши влюблённые давно уснули. Хотя…

Николай, окрылённый любовью (и, возможно, остатками небесной пыльцы), вдруг снова взмыл в небо и подхватил арию Ангела:

— Шаг следующий! Разберём, любимая, все виды эпитетов!

— Постоянные (как я!) — устойчивые сочетания из фольклора: «добрый молодец», «красна девица», «живая вода».

Ботиночкам это так понравилось, что они втащили Олю на небо к любимому — сама не понимая, как, она тоже запела, будто всю жизнь ждала этого момента:

— Свободные — распространённые образные определения: «золотые руки», «звонкий голос», «глубокая печаль».

Ангел перехватил «открытый микрофон» и добавил с видом знатока:

— Авторские — уникальные, созданные конкретным писателем: «мармеладное настроение» (Чехов), «лазурное царство» (Цветаева), «лицо тысячеглазового треста» (Маяковский).

Наше великолепное трио могло бы петь бесконечно, выводить рулады до самого рассвета, если бы Ангел не прикрыл их сонные глазки, и реснички не закрылись сами собой.

— Баю-бай, — тихо шептала луна, моргая одним глазом. — Завтра будет новый день и новые приключения, а сегодня небо слишком устало от ваших воплей. Спите! Спите! Бай-бай… Новое средство выразительности завтра встречай…

И тишина опустилась на небеса — такая редкая и драгоценная, что даже ботинки перестали шептать и затихли, прижавшись друг к другу, будто и они наконец-то поняли: иногда самое красивое — это просто тишина рядом с тем, кто тебе дорог.



Жёлтые ботиночки потянулись, сладко зевнули, понюхали правый носок левого и полизали друг друга — так, по-домашнему, будто это самое естественное занятие на свете. Теперь, когда сказка снова наградила их волшебным даром… вот только каким? И кого, скажите на милость, благодарить за это одушевление неодушевлённого?

Ещё вчера они чувствовали странную лёгкость в теле — или в том, что у ботинок считается телом, — когда, подпрыгивая всё выше, помахивали своими языками, словно флагами свободы. Но полной свободы всё равно не хватало, как не хватает воздуха в тесной коробке из-под обуви.

Да и что такое свобода, если даже люди вечно оглядываются на чужое мнение, боятся сделать шаг не в такт и вздрагивают от каждого «а что подумают»? А тут — кусок дерматина, покрашенный в жёлтый цвет, изношенный разными ногами, с историей, которую никто не записывал. Скорее всего, ботиночкам уже была уготована тихая судьба — пылиться в углу или, в лучшем случае, стать частью арт-объекта «Ностальгия по девяностым». Если бы не отчаянное положение хозяйки, которая берегла и ценила этот великий РИАРИТЕТ так, будто в нём хранилась вся мудрость мира.

Так жёлтое нечто снова превращалось то в ботинки, то в нечто большее — и во время всех этих приключений с ними что-то происходило, выбрасывая их в мир настоящей жизни. Где свобода — это не когда тебя не держат, а когда ты сам решаешь, куда идти. Где можно даже не сидеть на ногах, а ходить самим, гордо подняв носки и не оглядываясь на правила приличия.

Две жёлтые собачки-ботиночки повертелись ещё раз, пытаясь схватить друг друга за нос, и залились смехом, который звучал как скрип несмазанной двери, только гораздо веселее.

«Свобода — многогранное понятие, которое имеет разные трактовки в зависимости от философского подхода, — размышляла одушевлённая обувь, старательно выговаривая сложные слова, будто хотела доказать себе, что она не просто пара старой обуви, а личность. — В общем смысле свобода — это возможность ботинок действовать в соответствии со своими потребностями, голодом, мировоззрением и умением самостоятельно принимать решения и выбирать путь движения».

После нескольких милей пробежки ботиночки почувствовали свою самость ещё сильнее. Словно юные Че Гевары, только в жёлтом цвете и с шнурками, они выкрикивали лозунги, в которые верили всеми фибрами своей тряпочной души:

— Да здравствует свобода от рабства! От дискриминации! От других форм внешнего давления! Иногда ноги ужасно раздражали своими шишками и мозолями — как будто нарочно старались испортить нам походку!

— Да здравствуют ботинки, которые сами определяют свои действия и являются их конечной причиной!

Ах, если бы ботиночки знали, что свобода — это не только право кричать «я сам!», но и обязанность осознавать последствия своих действий и быть готовым отвечать за них перед собой и друзьями.

Ибо в это самое время они с разбегу плюхнулись прямо в пузо огромного крылатого существа. То, несмотря на свои размеры, шустро схватило ботинки своими многоручками — будто у него был отдельный отдел для ловли одушевлённой обуви — и приблизило беглецов к своему огромному рту.

«Ну всё! Теперь меня сожрёт крылатый обжора! И не будет больше ботиночек у прекрасной Оленьки! А как же она без нас, любименьких? Кто будет будить её по утрам, дёргая за губу? Кто будет поддерживать в минуты отчаяния, лизнув в лодыжку?»

Но мысли, как известно, никто не слышит, а потому жёлтые ботики запричитали во весь голос, так громко, что даже звёзды на небе слегка поморщились:

— Спасите! Помогите! Меня жизни лишают! И свободы! Это произвол!

Крылатое существо вздрогнуло, будто его укололи булавкой, и торжественно представилось:

— Я есть твой отец и мать, ибо вдохнул жизнь в эту потрёпанную вещицу. Я — великое ОЛИЦЕТВОРЕНИЕ!

Существо с крыльями замерло, изображая позу известного царя — руки в боки, взгляд в вечность. Но ботиночки были не из бумаги сделаны, чтобы поверить первому встречному и принять его слова за чистую монету.

— На ботинки ты не похож, чтобы мне отцом быть, а уж матерью и подавно, — фыркнул левый ботинок, подозрительно косясь на многочисленные руки существа.

Олицетворение засмеялось своей огромной пастью, которой, видимо, и вдыхало жизнь в разные предметы, и важно проговорило:

— Я есть великий художественный приём, при котором неживым предметам, явлениям природы или абстрактным понятиям приписываются человеческие качества, действия, эмоции или способности.

Ботиночки, не отличавшиеся знанием этикета, тут же перебили говорящего:

— Фу-у-у! Так это подражание?

Олицетворение опешило, сползло со своей гордыни и заговорило попроще, будто объясняло что-то маленькому ребёнку — или очень упрямому ботинку:

— Это я придаю большую выразительность, помогаю создать яркие образы и могу эмоционально вовлечь даже бесчувственное дерево.

— А вот тут попрошу без оскорблений! — закричали ботиночки хором, так что эхо прокатилось по небесам и вернулось слегка обиженным.

Олицетворение совсем смутилось, сжало рот в трубочку — или в то, что у него считалось ртом, — потому как крики оживших ботинок были не просто громкими, а раздражающе пронзительными.

— Какое ещё дерево? Если вы намекаете на материал изготовления, так это глупо, а если на мои мозговые способности, то обидно! Свободу от предрассудков!

Тут Олицетворение сильно задумалось. Оказывается, не всякому существу одушевление на пользу. Некоторые воспринимают его как лицензию на хаос.

«Следующий раз нужно действовать поэтапно, — решило про себя Олицетворение, делая мысленные пометки на невидимом свитке. — Сначала определить, о чём идёт речь. Найти слово или образ, который совершает действие. Это может быть предмет, явление природы или абстрактное понятие. Внимание! Запомнить: не ботинки! Потом проверить, может ли это быть живым. Задуматься, способен ли данный объект в реальности думать, чувствовать, говорить или проявлять эмоции. И обязательно обратить внимание на глаголы и характеристики. Если используются слова, описывающие человеческое поведение, настроение или внутреннее состояние, — это важный сигнал. Только так можно оценить образность выражения».

Олицетворение всегда служило созданию образа, а не буквальному описанию событий. Чтобы не попасть в такую передрягу, как с этим жёлтым недоразумением, которое теперь требовало прав человека — или хотя бы права на самостоятельный выбор маршрута.


Они уже хотели высосать из ботинок жизнь — буквально, с хрустом и чавканьем, будто это были не ботинки, а гигантские мармеладные мишки, — как на горизонте появились наши герои. Как сияли их лица, как светились души — будто кто-то включил внутри них прожекторы, забыв выключить. Это была настоящая любовь, такая яркая, что даже облака щурились, глядя на неё.

Они схватили жёлтые ботинки и начали их целовать (на небе же великолепная стерильность — так что можно было не бояться микробов, только неловкости), миловать, прижимать к груди, словно это были не изношенные куски дерматина, а потерянные дети. А обувь и не сопротивлялась: наоборот, радостно вылизывала своих хозяев начисто, попутно тараторя наперебой и тыча шнурками в сторону Олицетворения: «Он нас чуть не съел! Он страшный! Он многорукий! Он вообще не в себе!»

Олицетворение снова приняло позу великого полководца — нога вперёд, грудь колесом, взгляд в бесконечность — и важно проговорило, чеканя каждое слово, будто диктовало историю для потомков:

— «Ветер пел свою песню». «Ночь накрыла город своим чёрным покрывалом». «Солнце улыбнулось сквозь облака». «Зима ещё хлопочет и на Весну ворчит». «Лазурь небесная смеётся».

Все замерли. Даже ботинки перестали дёргаться и уставились на Олицетворение круглыми глазками-кнопочками. Наши герои понимали, что странные существа есть везде — в подвалах, в лесах, в комментариях под постами, — но про сумасшедшие дома на небе, в самом Раю, не слышали.

Оленька погладила Олицетворение по пухлым бочкам — осторожно, будто боялась, что оно сейчас взорвётся от переполняющих чувств, — и сочувственно произнесла:

— Ничего, ничего! Мы всяких существ принимаем. Ведь все должны быть разными, а маленькое полоумие никому не помешает.

Олицетворение выпятило и без того огромную грудь так, что его нимб слегка съехал набок, и завопило, перекрывая даже шёпот ветра:

— Неживые предметы, явления, абстрактные понятия «оживают», становятся более живыми и читаемыми! Передача эмоций и настроения! Может передавать внутреннее состояние героя, атмосферу текста, чувства, которые трудно выразить напрямую! Кто я?!

Ботиночки замерли от неожиданности, замигали кнопочками, будто перезагружались, и пропищали хором:

— Моя мать или отец?

Олицетворение топнуло ногой — так, что по небу пошла рябь, как по воде от брошенного камня, — и рявкнуло:

— Абстрактные понятия, такие как время, судьба, любовь, смерть, через меня становятся более понятными всем! Я могу быть выражено глаголами (например, «небо смеялось», «колокола рыдали»), прилагательными («ласковое солнышко», «добрая земля»), наречиями («море гневно шумело»)!

Тут Николай, не зря он доктор филологических наук и написал массу статей о русском языке (большую часть которых никто не читал, но это не отменяло его авторитета), воскликнул, всплеснув руками:

— Божички мой…

Олицетворение раскраснелось, будто его похвалили за то, что оно наконец-то вынесло мусор, и перебило, слегка смущённо, но гордо:

— Ну, это уже перебор, конечно… Нет, но приятно.

Николай подвёл Оленьку поближе и раскланялся так изящно, будто репетировал этот поклон всю жизнь:

— Великое Олицетворение, разрешите вам представить мою жену.

И тут такое началось: целовашки, обнимашки, похлопывания по спине, восторженные «Как же давно не виделись!», «А помнишь, как в античности…», «А в средневековье ты был совсем другим!». Да и как без этого — ведь они были знакомы ещё с древности, когда Олицетворение возникло как отражение анимизма — веры в то, что всё на свете обладает душой, разумом и свободой воли. Народы поклонялись всему подряд: камням, рекам, грозам. Это мы видим в фольклоре, мифологии, баснях. Позже уже дружились языковыми семьями, иногда навещая друг друга — как старые родственники, которые не видятся годами, а при встрече сразу начинают вспоминать, кто кому что когда сказал.

Как приятна встреча старых друзей! Они давно забыли обо всём на свете и болтали без умолку о том и сём, перескакивая с древнегреческих мифов на современные рекламные слоганы.

Пока уставшая Оленька не решила вклиниться в разговор, осторожно, как человек, который боится разбудить спящего тигра:

— Вы так прекрасны… Вы так схожи с метафорой.

Вот этого Олицетворение вынести не могло. Его эго начало раздуваться, как воздушный шар, накачиваемый обидой и гордостью одновременно. Оно росло, росло, пока не достигло таких размеров, что лопнуло с тихим «пшшш», и маленькие облачка, бывшие его гордостью, развеялись по Раю, как конфетти после праздника, который никто не хотел заканчивать.

Оля ужасно расстроилась — так, будто сама нечаянно наступила на хвост любимому котёнку. Николай даже всплакнул, шмыгнув носом и вытерев глаза рукавом: ведь когда они ещё встретятся? Только ботиночки уже нализались из другой речки и теперь смотрели на мир с философским спокойствием, будто знали какой-то секрет, недоступный остальным.

Нет…

Пока тела путешественников повисли в полёте, и они мило летели сквозь пустоту, без возможности разгадать маршрут. Да и как понять направление в полной пустоте, где нет ни севера, ни юга, ни даже намёка на указатель «Вы здесь»? Но наших героев ничего не волновало, кроме печальной участи Олицетворения. Ведь в самый разгар знакомства произошло страшное.

Коля практически отчитывал жену — не зло, но строго, как взрослый, который пытается объяснить ребёнку, почему нельзя бросать камни в голубей:

— Как ты могла сравнить друга с кем-то другим? Разве это не обидно? Ведь каждое существо бесценно. Нельзя мерить всех одной линейкой.

Оленька летела, глядя куда-то в сторону, и вспоминала, как мама в детстве постоянно приводила кого-то в пример: «Вот Ирина — какая умничка! Вот Света — красавица!» А потом доходило до: «А ты?» И становилось по-настоящему грустно, ведь неуклюжая дочка не обладала ни красотой, ни особенным умом, ни даже умением завязывать шнурки с первого раза.

Конечно, обидно, когда тебя сравнивают! Когда ставят рядом с кем-то и показывают, где ты не дотянул. И тут Оля разозлилась слегка — не на Колю, а на саму ситуацию, на эту вечную привычку мерить и сравнивать, на то, что даже в Раю нельзя просто быть собой. Ведь не успела она побыть женой и дня, как её уже отчитывают. А что будет потом?

Оля надула губки — так сильно, что даже ботинки на секунду замерли, испугавшись, что сейчас произойдёт взрыв эмоций, — и буркнула:

— А если я скажу, что он похож на доброго великана из сказки, тебе тоже станет обидно?

Коля замер, будто наткнулся на невидимую стену, потом медленно улыбнулся — не той улыбкой, которая скрывает раздражение, а настоящей, тёплой, как чашка чая в холодный день.

— Прости, — тихо сказал он. — Ты не хотела никого обидеть. Просто… мы все немножко хрупкие, даже если кажёмся огромными и грозными. Даже Олицетворение.

Ботинки, услышав это, тут же подпрыгнули и обняли обоих сразу, насколько позволяла их конструкция.

— Мы тоже хрупкие! — пропищали они. — Но мы вас любим!

И в этой невесомой, нелепой, но такой настоящей тишине они повисели ещё немного, пока пустота вокруг них не начала потихоньку складываться в новые узоры — может быть, в очертания следующего приключения, а может, просто в рисунок, который никто не собирался рисовать, но который получился самым красивым из всех.



Словно со взмахом волшебной палочки (а может, просто кто-то дёрнул за невидимую нитку мироздания) путешественники закружились, будто листья в осеннем вихре, и перед ними возникла воздушная Фея. Она засмеялась — тоненько, как звенит хрустальная ложечка о край бокала, — и сказала:

— Вы, наверное, подумали, что светлый лик мой светился, как луна весенней ночью?

— Нет, — все дружно замотали головами так энергично, что даже облака слегка сдвинулись с привычных мест.

— Тогда я напомнила вам строчку Есенина: «Воробышки игривые, как детки сиротливые, прижались у окна»?

— Нет! — хором пропищали ботиночки, причём левый ботинок даже фыркнул для выразительности.

Поправив юбочку, которая, казалось, была соткана из лунного света и утреннего тумана, Фея произнесла с лёгкой обидой, но и с надеждой:

— Тогда вам точно ко мне, ведь знакомство со сравнением — почётно… почти как получить грамоту за спасение утопающего словаря.

«Фу», — подумала Оля, но вслух ничего не сказала — не хотела обижать Фею, которая явно старалась.

«Бе-е… Лучше что-то вкусненькое, — пробурчал про себя правый ботинок, меланхолично лизнув воздух. — А то здесь с едой напряги. Что ни лизну — всё мимо…»

А Коленька тем временем промямлил, будто вытаскивал слова из какой-то очень далёкой памяти:

— Как, будто, словно, точно, как будто, подобно, чем… и другие…

Крылышки Феи затрепетали, будто от восторга, и она воскликнула, подпрыгнув на месте:

— Молодец! Или м;лодец! В любом случае — пять баллов! Сравнение — это стилистический приём, при котором происходит сопоставление двух предметов, явлений или понятий с целью выявить их общие или различные признаки, усилить характеристики одного из них. Это средство художественной выразительности, которое делает текст более ярким и запоминающимся. Оставайся в моём королевстве — станешь главным учёным-ревнителем!

— Ваш облик светел, как серебряная монета, — вежливо ответил Коленька, стараясь не смотреть ей прямо в глаза, чтобы не смущать, — но у меня уже есть избранница.

Фея окинула Коленьку взглядом с ног до головы, хорошенько подумала, потом вздохнула и согласилась с таким видом, будто уступала не мужчину, а последний кусочек торта на празднике, где все уже сыты.

В этот самый миг перед героями возникла вереница милых сестёр-сравнений — таких разных и в то же время до смешного похожих, будто их всех шили по одному лекалу, но каждый раз немного не попадали в размер. Таких женщин Коленька ещё не видел. Хотя, если честно, кого он только не видел? Да никого!

Первой шла миленькая, совершенно обнажённая бессоюзная красавица. Она, ничуть не стесняясь, выражалась существительным в творительном падеже (без предлогов), словно накладывала один предмет на другой, как художник накладывает мазки.

— «Онегин жил анахоретом». «Скала грозным утёсом висела над водой», — промурлыкала она и прижалась к Коленьке своими обнажёнными местами так, что он даже покраснел, будто его застали за чем-то неприличным.

Не успел он отбиться от первой дамы, как на него уже наскочила следующая. Синьора Сравнение-предложение уже была с партнёром — с составным именным сказуемым, — но это ей ничуть не мешало выкрикивать гадости с особым шиком:

— «Мой дом — моя крепость. Я жду тебя в своих покоях!»

Коленька хотел было отказаться, но его тут же подхватило Отрицательное сравнение. Оно шло в обнимку с народными песнями и былинами, разрешая им отрицать, а затем сопоставлять истинный образ Коленьки:

— «То не лебедь белая расстилается, то мужчинка над озером поднимается!»

Наш герой окончательно отчаялся спастись сам и пытался нащупать Оленьку в этом вихре женских чар, когда под руку ему попалось Прямое сравнение. Она напрямую сравнивала себя с другими объектами, их связь выражала очевидно и однозначно:

— «Твои глаза были как два синих озера. Давай поженимся!»

В этой неразберихе Коленька упал, задрыгал ножками, и на него тут же свалились Косвенное (или контекстуальное) сравнение, которое строило рожицы на метафорической основе и требовало от читателя осмысления переносного значения:

— «Тучи рассеются — словно кто-то сотрёт мел с доски».

— Нет! — перебивало его Развёрнутое сравнение, уваливаясь рядом. Эта сестрица была слишком длинной, детализированной и занимала целый абзац Коленьки или даже несколько Коленек, словно морской прибой, который постепенно захлестывает весь берег, не оставляя сухих мест.

Оля не вытерпела этого безобразия, топнула ножкой так, что даже Фея вздрогнула, и закричала:

— Ох уж эти женщины, что видят жертву и несутся к ней сломя голову, желая заполучить приз за совращение или соблазнение своими прелестями! А уж если они вступили в бой за мужчину, то не побрезгуют никакими средствами. Будут звонить и писать ночами, назначать свидания в дни торжеств семьи. От этого страдают все, особенно несчастные женатики, у которых и так-то жизнь не сахар, а ещё и свои похождения приходится разбирать!

Ботиночки перехватили инициативу и зарычали, причём так внушительно, что даже сравнения слегка попятились:

— Другое дело — честные мужчины! Они лишены наслаждений и похождений на стороне, но и семейные разборки обходят их стороной. Таков наш Коленька: огромными усилиями воли он вырвался из лап бесчисленных сравнений, сохранив любовь к единственной и неповторимой Оленьке. Как бы его ни совращали распутные образы, чистый идеал остался незамутнённым!

Так закончили свою тираду жёлтые ботиночки и покосились на хозяйку, будто ожидая одобрения.

Заслушавшись, Оленька уронила вилку, и спагетти, взлетев, повисли у неё на ушах, словно причудливые серьги. Наваждение сравнений давно улетучилось, как сон после резкого будильника.

Коленька любезно подхватил висящие белые вкусняшки губами и всосал их, словно пылесос, который вдруг решил стать гурманом. Это потрясло всех слушателей: жители Рая зааплодировали так громко, что даже эхо не сразу смогло улечься. Они любезно согласились принять молодожёнов в своих апартаментах, накормить их и приютить.

К тому же жёлтые ботиночки покорили всех жителей Рая — слов-сосудов — своим неуёмным характером и удивительными рассказами. Эти слова-сосуды были особенными: они разрешали наполнять себя новыми и неожиданными смыслами, часто рождая метафоры. Смотреть на это зрелище было непросто, поэтому Оленька и Коленька время от времени закрывали друг другу глаза, чтобы дать себе передышку, а ботиночки зарывались в облака, очумев от перенаселения Рая.

Словно скрытый мост, перекинутый между двумя разными мирами на основе тонкого сходства, рождались или скрывались ещё в «животе» малыши — метафоры. Они жили по своим удивительным законам: стирались или превращались в разные детали, сияя первозданной новизной.

Детишки резвились, повизгивая и похрюкивая, и наползали на Оленьку. Кажется, они приняли её за матушку.

Сначала Оленька не заметила крошечные стёртые метафоры — бытовые невидимки, которые были то «ножкой» стола, то «крылом» самолёта. Но, приглядевшись, она удивилась невероятной красоте смысла в этих младенцах: в том, как привычное вдруг становилось волшебным.

Рядом с ними резвились общеязыковые метафоры, которые так назывались из-за того, что у них был один язык-прародитель, лепетавший без умолку:

— «Буря эмоций», «железная логика», «золотая осень»…

Крошечных болтунов изредка перебивали индивидуально-авторские карапузы — довольно редкие и уникальные, словно находки поэтов и писателей, созданные ради вспышки эмоций. Эти метафоры пафосно голосили:

— «Пожар сердца» в «ситце неба»!

И в этом шуме, в этой суете, в этом бесконечном празднике языка Оленька вдруг почувствовала, как её рука сама собой нашла руку Коленьки. И пусть вокруг носились метафоры и сравнения, пусть ботиночки что-то выкрикивали, а жители Рая хлопали в ладоши — в этот момент всё стало на свои места. Потому что иногда самое важное — это просто держаться за руку того, кто рядом, даже если мир вокруг сходит с ума от собственной выразительности.


Что это обозначало? Для кого звучало? Наши герои не могли разобраться, потому что масштаб рождаемости метафор был попросту не измерим — они сыпались с неба, как конфетти на бесконечном празднике языка, и тут же расползались по облакам, пуская корни в самые неожиданные места.

По «весу» и объёму этих выразительных детишек удавалось поделить на несколько кучек — хоть и с трудом, потому что они вечно норовили перепрыгнуть из одной категории в другую:

Простые, одиночные вспышки — одно слово вместо другого, будто кто-то тихо шепнул: «А давай назовём это иначе». Например, «камень на душе» — и сразу всё понятно, хоть и ничего не видно.
Развёрнутые в целые миры — здесь карапузы пускали корни и пронизывали весь текст и облачные стихотворения, развиваясь в деталях, обрастая смыслами, пока не становились больше самого сюжета.
Реализованные — где автор берёт переносное выражение вроде «он потерял голову» и буквально оживляет его в сюжете, заставляя героя эту голову искать по всем закоулкам реальности.
Из-за этого сознание и мышление наших героев путалось и терялось в сумраке памяти, словно кто-то выключил свет в комнате, полной зеркал.

Чтобы предотвратить полную потерю своей возлюбленной, которая буквально утопала в нежностях карапузов — те висли на её ресницах, цеплялись за пуговицы, шептали что-то на ухо, — Коленька взял удар на себя и прокричал, перекрывая детский гомон:

— Современная наука доказывает, что метафоры — это не только искусство, это способ нашего мышления! Они организуют реальность через три главных типа:

Ориентационные: задают координаты «хорошо/плохо» через пространство. «Быть на высоте» — это победа, а «упасть духом» — поражение.
Онтологические: превращают абстрактное в осязаемое. Время и мысли становятся физическими объектами: «вложить смысл», «время идёт», «погрузиться в работу».
Структурные: объясняют сложные концепции через простые. Классический пример: «Время — это деньги», когда время можно экономить, тратить или инвестировать.
— Стоп! Стоп! Стоп! — закричали ботиночки, разинув рот шире Мексиканского залива и заглотив всех карапузов разом. Они тщательно их пережёвывали, будто пытались превратить хаос языка в понятный завтрак.

Как только ни пытались вырвать малышей из этой прожорливой пасти — всё закончилось полным уничтожением метафорического потомства.

Только теперь жители Поднебесья осознали невероятную тишину, милый покой и уют своего дома. Но это не помешало им выставить спасителей за дверь — мол, слишком уж радикальные методы у этих жёлтых энтузиастов.

Располневшие ботиночки с трудом перекатывались с облака на облако, кряхтя и вздыхая, а молодожёны опять мило тюлюлюкали друг с другом, уже не вспоминая о кровавой расправе над метафорами. Хотя, если внимательно приглядеться, Оленька всё же спрятала в карманах пару-тройку особенно симпатичных образчиков — на память.

Вдруг огромная молния, словно небесная гипербола, расколола мир на «до» и «после». Перед глазами героев возникла прекрасная и чрезмерно преувеличенная размером или значением предмета, явления или чувства Змея. Она напоминала то ли математическую линию, то ли древнюю науку, то ли стилистический приём (троп).

— Hyperbole! Или чрезмерность! — воскликнула Змея и раскрыла пасть «шире Мексиканского залива».

— Спасительница! — закричали ботиночки и бросились в лапы Гиперболы, ибо это была она.

Для усиления своей выразительности, создания яркого образа и передачи эмоционального состояния Змея выгнулась и зашипела так, что даже звёзды на секунду замерли, боясь шевельнуться. Все жители задрожали и медленно испарились со всех облачков и звёздочек, будто их и не было вовсе. А вот наши герои остались — словно специально для съедения хищнице.

Только ботиночки было не унять. Они уже повисли на длинной, словно лестница в небо, шее Змеи и выкрикивали основные функции гиперболы, будто сдавали экзамен по выразительным средствам:

Самая эмоциональная — помогает передать силу чувств: страха, радости, любви.
Самая сатирическая — высмеивает человеческие пороки, доводя их до абсурда.
Самая изобразительная — помогает «нарисовать» в воображении читателя грандиозные пейзажи или портреты.
Молодожёны посмотрели друг на друга и заулыбались. Ведь это была настоящая любовь — та, что нашла-таки ботиночки в недрах Поднебесья, не дала им потеряться среди тропов и фигур речи.

Гипербола шипела и извивалась, плевала огнём, но любовь так не унять. Ботиночки вспомнили все высказывания великих мастеров о гиперболе и принялись выдавать комплименты, преувеличивая всё подряд:

— Редкая птица долетит до середины… Вселенной, моя Змейка! — словно Н. В. Гоголь, ботиночки преувеличивали масштабы неба для создания эпического образа.

— Мой «комок сердечный разросся громадой: громада — любовь…» или «В сто сорок солнц закат пылал…» моей любви! — будто В. В. Маяковский, они подчёркивали невероятную мощь и глубину своих эмоций.

Но когда и этого было мало, ботиночки до того изловчились, что даже в пригоршне стали варить любовное зелье, чтобы гротескно преувеличить свою смекалку.

После всех испытаний Гипербола разразилась громом и молнией и исчезла, оставив вместо себя маленького ужика, который мило взмахнул хвостиком, явно желая спрятаться.

Но сбежать можно было ото всех, кроме голодных ботинок. Те схватили полоза и попытались проглотить.

И тут наши путешественники по Раю услышали голос:

— Не ешь меня, странное существо! Я тебе ещё пригожусь!

Но ботиночки не просто было уговорить — их голод теперь правил сознанием, и логика отступила на задний план.

— Не ешь меня! Я — великая небесная Литота! Художественное преуменьшение размера, силы или значения предмета! — прокричала змейка, отчаянно извиваясь.

А ужик, едва почувствовав свободу, тут же юркнул за пятку левого ботинка — так ловко, будто всю жизнь только этим и занимался.

— Эй, ты куда?! — возмутился левый ботинок, пытаясь скосить кнопочку-глаз, чтобы разглядеть хитреца. — Не бойся, я тут посижу. Совсем тихонько. И историю расскажу… самую маленькую, какую только можно. Честное ужиное!

Правый ботинок подозрительно фыркнул: — Маленькую, говоришь? Ну давай. Только без этих твоих литотных штучек: «чуть-чуть», «немножечко», «почти не страшно»… Мы теперь на такое не ведёмся.

Ужик выглянул, скромно поджав хвостик: — Клянусь, будет правда. Ну, или почти правда. Знаете, как в тех примерах, что Оля говорила: «не более напёрстка», «с ноготок»… Вот моя история — как раз с мизинчик.

И он зашептал, и голос его был тише шёпота ветра, мягче пуха одуванчика:

— Жил-был в одном стихотворении крошечный огонёк. Такой маленький, что его и не видно было, если не приглядываться. Но он всё равно светил. Не «как тысяча солнц», не «в сто сорок солнц закат пылал», а просто: чуть-чуть, ровно столько, чтобы кто-то, кто совсем замёрз, заметил и понял: тут есть тепло. И вот этот кто-то подошёл, протянул руки, и огонёк стал чуть ярче — не от гордости, а от радости, что пригодился.

Ботиночки слушали, не шевелясь. Даже пылинки в воздухе, казалось, замерли, чтобы не пропустить ни слова.

— Ну вот, — закончил ужик и виновато добавил, — я же говорил: совсем маленькая история. Почти ничего.

Оля присела рядом, опершись на облако, будто на мягкую скамейку, и улыбнулась: — А знаешь, иногда самое важное — вот такое «почти ничего». Оно греет лучше любой гиперболы.

Коленька кивнул, обнял Олю и тихо сказал: — В науке это называют прагматикой литоты. Когда через преуменьшение передают огромную нежность. Не кричишь: «Я люблю тебя громче грома!», а говоришь: «Я тут. Рядом». И этого хватает.

Ботиночки переглянулись. Левый тихонько вздохнул, правый чуть-чуть подвинулся, освобождая ужику местечко потеплее.

— Ладно, — пробурчал левый, стараясь не показывать, что растроган, — пусть остаётся. Только пусть не путается под шнурками. — И пусть истории будут такие же маленькие, — добавил правый, — чтобы мы успевали их дослушивать, пока не забудем, о чём речь.

А небо тем временем окончательно собралось из осколков. Не в прежний строгий порядок, где у каждой метафоры своё место, а в новый — тёплый, немного взъерошенный, будто его только что обняли. Облака лежали, как подушки, звёзды мерцали не «как бриллианты на королевском троне», а просто — как звёздочки, которые хочется показать тому, кто рядом.
В это самое время грянул гром и шуршащие и стонущие звуки небесного оркестра заиграли. Строгий, словно белая молния, дирижер взмахнула сверкающей палочкой — и оркестр грозы вступил с оглушительной точностью.

«А-а-а!» — протяжно взвыл ветер, растягивая гласный, будто на репетиции у капризного хормейстера. Это был чистый ассонанс: бесконечное «а» плыло над полями, тоскливо и торжественно, как жалоба контрабаса, которому забыли подкрутить колки.

А следом — бах! — раскат грома выдал идеальную аллитерацию на «р» и «б»: «Брр-бам! Брр-бух!» Звучало так, будто литавры спорили с бас-барабаном, кто громче заявит о своём творческом превосходстве.

Молния щёлкнула пальцами (то есть зигзагом) — и дождь послушно застучал: «Кап-кап-тук-тук». Тут уже работала хитрая игра на согласных: «к» и «т» чеканили ритм, словно перкуссионисты, которые слишком буквально поняли фразу «играть чётко».

Ветер снова подхватил тему: «У-у-у…» — снова ассонанс, теперь на «у», тягучий и жалобный, будто гобой, который всю жизнь мечтал о сольной партии, но вечно остаётся на втором плане.

И в кульминации — новый зигзаг молнии. Она взметнулась, как дирижёр в приступе вдохновения, и скомандовала всем сразу: «Громче! Ещё громче! Пусть земля подпрыгнет от красоты фонетики!» И небо послушно грохнуло так, что даже согласные в слове «молния» задрожали от уважения.

А потом — тишина. Молния опустила палочку, оглядела свой звуковой шедевр и, кажется, осталась довольна. В конце концов, кто ещё умеет так виртуозно дирижировать и ассонансами, и аллитерациями — да ещё и бесплатно?
Наши путешественники растопырили глаза, раскрыли уши, наслаждаясь слаженной работой великолепного оркестра.
Коленька вдохновенно прижал возлюбленную и прошептал: " Здесь даже музыка рождается из тропов и выразительных средств. Это восхитительно!"
Их поцелуи стали слаще, ведь как бы не был прекрасен рай, а свадебное путешествие никто не отменял, да и брачная ночь не за горами...
Вдруг из-за дальнего кучевого холма выглянула новая фигура — стройная, в полосатом платье, с карандашом за ухом. Она помахала рукой и крикнула звонко: — Привет! Я Метонимия! Я тут не для того, чтобы всё преувеличивать или уменьшать. Я просто беру одно и подставляю вместо другого: «съел тарелку», а не суп; «читал Пушкина», а не книжку Пушкина. Удобно, правда?

Ботиночки застонали: — Ещё одна?! Да мы только-только порядок навели! Музыку прослушали и уже ждали праздничный стол.

Но Оля рассмеялась: — Порядок — это когда всё по полочкам. А счастье — это когда на полках живут смешные существа, рассказывают истории, путаются под ногами… и делают мир чуть теплее.

Коленька улыбнулся, взял Олю за руку, и они пошли по облачной тропинке — туда, где впереди уже маячил уютный домик с табличкой «Здесь любят слова», а ботиночки, пыхтя и ворча, катились следом, и ужик тихонько ехал на левом, прикрыв глаза от удовольствия.

Потому что в этом странном Раю, где метафоры рождались, гиперболы гремели, а литоты шептали самые тихие, но самые важные слова, главное правило было всего одно: любовь не нужно измерять. Её просто нужно беречь — хоть в огромном, хоть в самом крошечном слове.