Детские воспоминания с Иркой и Васей

Мне было года четыре, а может, и все пять — в том возрасте время странно устроено: одно лето тянется длиннее, чем потом пять взрослых лет. Школа ещё была где-то далеко, за горизонтом, туда ходили чужие, очень серьёзные дети с портфелями, а я жил в мире палисадников, песка, ржавых велосипедов и запаха горячей пыли после обеда.

Лето стояло такое, что асфальт на улице Кирова казался мягким и ленивым. Мать с утра собиралась на работу, быстро, по-деловому, как умеют только взрослые, когда у них нет времени на детские обстоятельства. Я уже знал: сейчас меня поведут к соседям. Не потому, что меня там особенно ждали, а потому, что надо было куда-то деть мальчишку, пока день не закончится. Скучать мне не позволяли.

— Смотри там, — говорила мать, завязывая мне сандалии. — Не хулигань.

Смешно, конечно. В четыре года у меня и хулиганство-то было еще совсем скромное: пересчитать палочки, залезть в чужой таз, задавать слишком много вопросов и один раз обязательно куда-нибудь влезть, чтобы потом оттуда вылезать с достоинством.

Соседи жили через два дома, в стареньком доме с просевшим крыльцом и облупленной краской на наличниках. Мне он казался почти дворцом, потому что там всегда было что-то интересное: скрипучая калитка, курица в тени, кошка, которая смотрела на всех как на должников, и самое главное — Ирка и Вася.

Ирка была моего возраста меня, шумная, тонкая, с косичками, которые всё время норовили расползтись. Вася — наоборот, крепкий, молчаливый, с таким видом, будто он уже многое понял про жизнь, но пока не решил, стоит ли нам об этом рассказывать. Я тогда не знал, что Ирка станет моей одноклассницей, а потом и человеком, которого я буду знать так долго, что уже не смогу отделить её голос от школьного звонка, зимних перемен и первых взрослых разговоров. И что Вася останется где-то рядом по жизни — не каждый день, не каждый год, но достаточно близко, чтобы встречаться с ним и через много лет, уже по пути на работу, кивать друг другу так, будто между нами не прошло ничего, кроме пары минут.

Но тогда всё это было впереди. Тогда мы были просто трое детей, которым выдали лето, старый дом и две пачки кукурузных палочек.

Мать, как водится, вручила их не мне, а соседке, которая умела смотреть так, будто уже заранее знает, чем всё закончится.

— Вот, — сказала мать. — Это им на полдник. Точнее, на весь день, если не съедят сразу.

— Не съедят, — пообещала тетя Катя, хотя по её тону было ясно: она не верит ни в одно человеческое обещание, особенно данное детьми.

Пачки лежали у неё на кухонном столе, как два золотых кирпича. Я смотрел на них с благоговением. Кукурузные палочки тогда были не просто едой. Они были валютой, праздником и почти что смыслом существования. Их нельзя было есть без внутреннего трепета. Их надо было заслужить.

Мы вышли во двор, и Ирка сразу объявила:

— Сначала играем в магазин.

— А я буду покупателем, — сказал Вася.

— А я тоже покупателем, — тут же вмешался я, потому что сидеть без должности было унизительно.

Ирка задумалась, потом очень деловито распределила роли:

— Ладно. Магазин у меня. Вася — продавец. Ты — директор магазина.

Я почувствовал, что меня повысили, хотя ничего не понял.

Магазин устроили под старой вишней. На землю положили дощечку, сверху — щепки, камешки, несколько бутылочных пробок и мой главный капитал: те самые кукурузные палочки. Ирка говорила, что это «товар». Вася, как честный продавец, тут же начал его «наводить».

— Товар хороший, — солидно сказал он, разглядывая палочку. — Свежий.

— Он всегда свежий, — ответил я, потому что мне показалось важным защитить репутацию еды.

— Ну да, — согласился Вася, и таким тоном, будто делает мне одолжение.

Я, как директор, сидел на перевёрнутом ведре и контролировал процессы. В обязанности директора, как выяснилось, входило: не мешать, иногда подтверждать, что магазин настоящий, и следить, чтобы никто не съел всё раньше времени. Задача оказалась сложнее, чем кажется.

Ирка решила, что у каждого посетителя должен быть паспорт.

— Где мы его возьмём? — спросил я.

— Нарисуем, — сказала Ирка и тут же нашла старую тетрадную обложку.

Она вырвала из неё несколько листов, и мы начали торжественно изображать документы. Вася нарисовал на своём паспорте квадрат, который, по его мнению, означал печать. Я нарисовал круг, потому что квадрат у меня не получался, а круг казался более взрослой формой.

Потом магазин ожил. Мы «покупали» палочки, «продавали» палочки, «меняли» палочки на пробки и обратно. В какой-то момент я настолько вошёл в роль директора, что потребовал, чтобы мне принесли отчёт.

— Какой отчёт? — не поняла Ирка.

— Ну... про товар, — важно сказал я.

Вася тут же сбегал к забору, вернулся с палкой и протянул её мне как счётную машинку.

— Вот отчёт, — сказал он.

Я посмотрел на палку. Палка была серьёзная. Я принял её, кивнул и с важностью человека, который знает всё, начал водить ею по земле, будто подписываю важные бумаги.

Наверное, со стороны это выглядело особенно смешно. Трое детей, старенький дом, жара, вишня, палочки, пробки, паспорт на обложке и директор на ведре. Но нам было совершенно не до смеха: мы строили целую экономику.

Потом, конечно, всё сорвалось.

Случилось это, как и положено в комедии, внезапно и по вине моей собственной души, не выдержавшей испытания. Я должен был только посмотреть на палочку. Просто посмотреть. Но палочка была такая жёлтая, хрустящая, нарядная, словно специально созданная, чтобы её нельзя было не съесть. Я потянулся к одной, потом к другой, потом подумал, что если аккуратно отломить самый кончик, никто и не заметит. Очень взрослая мысль для четырёхлетнего человека.

Кончик отломился. Потом ещё один. Потом я понял, что палочка, оказывается, очень хорошо ломается руками. Это открытие меня потрясло. Я попробовал с другой — и вот тут уже началась беда.

Ирка сразу увидела.

— Ты что делаешь? — спросила она голосом тети Лиды, только тоньше.

— Я... проверяю, — сказал я.

— Что проверяешь?

— Крепость.

Вася прищурился.

— А зачем?

У меня не нашлось ответа, который бы спас честь директора. Я решил действовать. Самое лучшее, что может сделать человек, пойманный на месте преступления, — немедленно перевести разговор на другое.

— А давайте строить дом! — предложил я.

— Из чего? — насторожилась Ирка.

Я обвел рукой двор, будто перед нами лежали несметные богатства.

— Из всего.

Идея понравилась всем. Видимо, потому что она позволяла забыть про испорченные палочки. Мы набрали досок, веточек, старых тряпок, коробку из-под обуви и начали строить «дом». Конечно, это был не дом, а скорее ситуация, которая очень хотела стать домом. Но для нас этого было достаточно.

Вася оказался отличным строителем. Он молча подносил материалы, вбивал палки в землю и делал вид, что у него есть план. Ирка командовала. Я бегал между ними, мешал, помогал, предлагал невозможное и чувствовал себя крайне полезным.

В какой-то момент я решил, что если у дома будет труба, то он станет настоящим. Трубу мы нашли тут же — старую жестяную банку без дна. Я, недолго думая, полез ставить её на крышу из фанерки. Крыша, разумеется, не оценила моего замысла и съехала мне на плечо. Я пошатнулся, банка громко брякнула, а Вася, увидев это, почему-то начал смеяться первым. Следом захохотала Ирка. Потом я, хотя ещё толком не понял, что смешного, но смех уже был заразительный, как летняя пыль или запах варенья.

Дом мы всё-таки «достроили». Он перекосился, словно устал жить, но стоял. Ирка принесла из кухни блюдце и назвала его окном. Вася прибил к дереву верёвку и объявил, что это электричество. Я долго смотрел на всё это и чувствовал себя участником настоящего большого дела. Внутри этого нелепого строения были наши важность, шум, гордость и целое лето.

Потом тетя Катя вышла во двор и крикнула:

— Дети! Палочки кто ел?

Мы замолчали сразу. Это было ужаснее любого экзамена.

Ирка посмотрела на меня. Вася посмотрел тоже. Я посмотрел на землю, на дом, на банку-трубу, на свой палец, измазанный кукурузной крошкой, и понял, что спасения нет.

— Я, — признался я очень тихо.

Тетя Катя подошла ближе, посмотрела на меня, на палочку с надломленным концом, потом на наш перекошенный дом и вдруг как-то странно смягчилась.

— Ну и что? — сказала она. — Одну съел, живой же. Только не ври.

Это было почти прощение. Почти орден. Я выдохнул так, будто долго держал под водой весь двор.

Палочки всё же разделили справедливо. Не потому, что мы этого заслуживали, а потому что тетя Катя, кажется, решила: если уж лето такое жаркое, пусть хоть дети будут счастливыми, а не только воспитанными.

Мы уселись на лавочку. Я ел свою порцию медленно, с уважением. Сладкая крошка липла к пальцам, к губам, к ладоням. Ирка рассказывала что-то про куклу, Вася — про котёнка, который живёт у сарая. Над нами лениво жужжала муха. Где-то за забором лаяла собака. Старенький дом поскрипывал, словно тоже слушал нас и соглашался: да, день получился правильный.

Сейчас, когда я прохожу по улице, где живёт Вася, и иногда встречаю его по дороге на работу, всё это вспоминается не как далёкая картинка, а как живая, чуть смешная, тёплая неловкость. Вася по-прежнему умеет смотреть так, будто у него есть внутренний план. Ирка осталась в памяти и в жизни — уже не девочкой с косичками, а человеком, с которым можно начинать разговор с полуслов, потому что между нами давно накопилось больше, чем слов. И каждый раз, когда я вижу старый двор или слышу шорох кукурузных палочек в пакете, мне кажется, что где-то там, под вишней, до сих пор стоит наш кривой магазин, директором которого я был всего один летний день, но очень серьёзно.

Иногда я думаю: странно, как самые прочные дружбы начинаются не с чего-то великого, а с простой ерунды — с палочек, ведра, верёвки и старого дома на улице Чапаева. Но, наверное, так и должно быть. Детство редко объясняет свои правила. Оно просто ставит нас рядом, даёт в руки хрупкий, хрустящий товар и ждёт, что мы придумаем из него что-нибудь настоящее.