Начало

Шло лето 7165 года от сотворения мира. По смешанному уральскому лесу, пронизанному лучами жаркого июньского солнца, пробивавшимися через кроны темных сосен и нежную листву берез и осин, широко шагал человек с котомкой за плечами, топором за поясом и ножом в голенище старого кота, заправленного в новый липовый лапоть. Прохожий был явно из Московской Руси. Об этом говорили светлые волосы и курчавая бородка, голубые со стальным блеском глаза. Он был молод не старше двадцати пяти. Шел он свободно, его грудь дышала широко. В котомке лежал тощий мешочек сухарей, соль в берестяной коробочке, устланной чистой холстиной, простые силки, кремень с огнивом и ощипанная и выпотрошенная добытая утром утка. Птицу человек поймал в заводи большого чистого озера, который местные люди, называвшие себя вогулы, звали Ватыем. О нем зимой рассказал Перин – старый вогулич. Еще он рассказывал о реке Невья богатой рыбой, по берегам дичь непуганая, летом грибов тьма, ягоды: землянка, черника, малина, брусника, костянка. В прибрежных болотистых поймах в сентябре можно собирать клюквицу.
Именно здесь, вблизи этой чистой глади прохожий решил поселиться для жительства. Этого русского звали Семен прозвищем Кречет. Родом он был из-под Владимира из деревни Красные сосны, крепостной помещика Волокитина. Помещик был из небогатых, но жестокий, совсем без сердца. Семья Кречетов была крепкая крестьянская. В хозяйстве была лошадь, две коровы. Глава семьи Потап – отец Семена мечтал выкупить себя и всех домочадцев. Копил деньгу. В подполе хранил чугунок с серебряными копейками. Но год назад мечта рухнула. Волокитин вернулся из Москвы и стал собирать с крестьян двойной и даже тройной оброк. Для чего? По разному толковали, поняли крестьяне только одно. Деньги хоть роди. С Кречетов барин решил взять все, видно донес кто-то, что есть деньга. Отца взяли в узы, посадили на цепь в подклеть на хлеб, да на воду. Четырнадцатилетнюю сестру взял в услужение в свой терем. Двух несмышленышей-братишек отправил в Москву, и не слуху, не духу. Тишком старый Осип – дядька Волокитина сказал, что продал мальчишек Волокитин то ли немцам, то ли вообще татарам. Старуха-мать слегла, обезножела. Старый Потап молчал, хранил тайну. Семена барин отправлял на барские работы в неочередь, а осенью насчитал долга и забрал коров и лошадь. Через две недели умерла сестренка, скончала живот в барском тереме. Когда Семен увидел ее тело, оно было черно от побоев. Сарафанчик, расшитый лазоревыми цветами, разорван, рубашка в клочьях. Узнав об этом, отец лишился языка, в уме повредился. И тут Семен не выдержал, кинулся с засапожником на Волокитина, в горло целил… Скрутили его барские холопья, тоже в подклеть кинули. «Утром медведем затравлю», – тихо и страшно просипел помещик. Но толи ненависть сил добавила, толи веревка гнилая попалась, удалось Степану освободиться. Как уж, но руками выкопал он в подклети нору и ушел. Хотел отца вытащить, но цепь не дала. Пообещал: «Вернусь, выручу». По дороге запалил терем Волокитинский, думал сгорит ворог. И ушел. Решил идти на Москву к царю, донести челобитную. Во Владимире встретил земляка. От него узнал, что Волокитин не сгорел, не было его дома. О том, что терем запалил Степан Кречет, донесли ему. В бешенстве барин приказал запереть в избе старого Потапа и обезножевшую мать и сжечь их живьем. А Семена объявил в розыск. Ревом выл парень. Решил идти в Камень или дальше в Сибирь на вольные земли.
Так и шел, обходил стороной города и остроги. На Каме нанялся в ватажники к Строгановым – тянул струги к их соляным городкам. Там и обрядился к зиме, завел нож и топор, кремень и огниво. Отдельно завел коробок, куда складывал накопленную соль, там же в тряпице лежали три серебряные копейки – тоже заработок. Уже совсем в морозы вышел к стойбищу вогульскому. В старом Чуме жили Перин и его жена – старуха Эква. Было у них пять собачек-лаек. Ставил вогулич силки, ловил зайчишек. Из лука стрелял глухарей. Рыбу ловил мережами. Семен к этому времени наголодался, кору сосновую с мохом варил. Приняли его старики, обогрели, откормили. Помогал им парень, дров нарубить, мережи проверить. Стал понимать вогульскую речь, да и русскому немного стариков научил. Под самый сочельник с рогатиной самодельной ходил на медведя, которого поднял из берлоги. Шкуру отдал Перину. Зимними длинными вечерами сидели или лежали на хвойном лапнике, укрывшись шкурами и разговаривали. Много о чем переговорили они. Раз завел старик разговор о вере, мол плохо помогает русский Иса да Никола Семену. Вот дом и семью потерял, едва не замерз. А вогульские боги разные, добрых больше. Семен и сам пока шел один задумывался об этом. Что он плохого сделал в жизни, что Христос так его наказал. Весной Перин с Эквой свернули стойбище, решили откочевать дальше. Семен же решил идти своим путем. Вот и шел.
Он обошел звериной тропинкой круглую, как башкирская шапка, гору, и перед ним открылась серебристая лента реки. Вода чистая, холодная. «Из ключей берет начало речушка,– подумалось, когда пил, набирая прозрачную жидкость в ладонь,– тут и остановлюсь». Наскоро перекусив, запил утятину речной сладкой водой и взял в руки топор. Работал, не уставая. За вечер свалил с десяток вековых сосен, очистил от сучьев, которые сложил в огромную кучу, запалил костер. Спал спокойно, к такому огню не один зверь не сунется, да и тепло, зверю сытно, не пойдет он к человеку. Наутро позавтракал остатками утки, сходил в лес, поставил силок, да набрал грибов, сготовил варево – грибы с набранной черемшой. Топор снова сноровисто заработал в его руках. За неделю навалил леса на избу и подворье, расчистив приличную поляну, на которой жег сучья и пни. В воскресенье отдыхал, собирал грибы, в сработанный из бересты туесок набрал землянки. Проверил силки, вынул двух зайчишек. За вечер сплел мережку, которую поставил в Невью. Всласть выспался. В понеделок, помолившись начал рубить избу. Работа спорилась. Клал венец к венцу, конопатил мхом, набранным недалече. Рубил в хитрую чашу, гвоздей не было, вот и ладил что бы венцы не разъехались. Крышу вывел высокую шатровую. Полы положил из широких плах. Печь сбил из глины с речными галями. Стол и лавки, палати сладил сам, руками с водой и песком отполировал. Голбец добрый вырыл под избой. В последний летний месяц насобирал-насушил грибов и ягод, навялил рыбы.
В октябре огородил поляну жердями, раскопал огородину. Посадил две рябинки, которые нашел в лесу.
Только закончил, повалил снег густой, мягкий. В избе топилась печь, тепло постреливали в жару пламени дрова. На шестке стояли две глиняные корчаги. Их он слепил сам из найденной в урочище глины, той же из которой бил печь.
Зимой было одиноко, особенно по вечерам. Семен уже подумывал: «Не сходить ли Перину, все не так тоскливо», но находились какие-то дела и поход он откладывал. Сначала заготовлял дрова, напластал большие поленницы. Затем шил лапотину из шкур трех убитых волков, стая вышла на него недели три назад, он их не убоялся, выскочил с топором. Трех посек, остальные разбежались.
Однажды днем из леса на поляну вышел мужик в драной овчине, в руках дубина. Семен тюкал топором у крыльца, тесал лопату. Прохожий подошел, снял шапку, перекрестился двоеперстно. «Спаси Христос». «Здрав будь, откель идешь»,– спросил Семен. Мужик прищурился: «Раб божий обшит кожей, а родства не знаю». «И я отчества не помню»,– ответил Семен. Мужик помолчал: «Зовусь Постыляком. Дозволь встать на постой, я с женой да дочерями». Семен улыбнулся: «Давай, конечно все не один. Небось изба не лопнет». Постыляк пронзительно свистнул, на этот знак из леса вышла баба в такой же как у мужа рваной овчине, она вела за руку девчушку лет восьми, за ней в аккуратно подвязанной вервием ряднине в красном платочке шла девушка, на вид лет осьмнадцати, румяная стройная. Женщина назвалась Парасковьей, девушку звали Натальей, а девчушку Дуняшкой. С собой они привели тощую мосластую корову, покрытую густой свалявшейся шерстью.
Так и стали жить. Для коровы мужики споро однодень срубили стаю. Парасковья ворочала работу. В первый же день она достала из заплечного мешка икону черную от времени, на ней проглядывался бородатый мужик с поднятой двоеперстно рукой – Святитель Николай. Ее поместили в красный угол. Из своего мешка Постыляк достал толстенную писаную книжищу, ее он читал вслух по вечерам. Наталья вела всю домашнюю работу. Готовила нехитрые обеды, шила из того, что давали какую-никакую одежину. Дуняшка помогала все. Днем мужики ходили валить лес на новую избу, да на дрова. Проверяли ловушки на зайца, лису, белковали. Перезимовали.
По первому теплу споро срубили избу Постыляку с семьей. В марте по последнему снегу, тишком сходили в Невьянскую слободу, продали лисьи и беличьи шкуры. На вырученное купили еще одну корову, семян для огорода. Взяли еще молот, да молоток. Постыляк оказывается знал кузнечное дело. Когда вернулись назад, сладили небольшую кузню. Вместо наковальни пристроили большой плоский камень.
Весной засадили Семенов огород. Стали готовить пашню для Постыляка и его семьи. Наталья от вольной жизни расцвела, стала красавицей. Семен не раз любовался девушкой. По осени решился. Пришел в постылякову избу сватать Наталью. Решали недолго, Наталье тоже нравился Семен. После Покрова дня справили свадьбу, и зажили молодые своей семьей.
Прошло несколько лет возле изб Семена и Постыляка разрослось селение. Приходили люди, бежавшие от бар или крестившиеся двумя перстами – всех принимали в этом благодатном краю. Кто строил избу с крышей, а которые рыли полуземлянки. Так и жили. Замычало по теплу на лесной опушке стадо, заблеяли козы. У некоторых усадеб заквохтали куры. У Семена родились подряд два парнишки Иван да Петр, а затем четыре девочки: Маша, Настена, Ульяша, да меньшая Наташенька. У Постыляка Парасковья на этакой-то воле родила еще двоих парнишку Емелю да еще одну девку Лукерью. В других пожильях тоже звенели детские голоса. Люди, таясь ходили не только в Невьянскую слободу, но и в Верхотурье, а то и в Строгановские вотчины за солью, а то еще за чем.
Прошли еще годы, появился за слободкой погост. Первым отдал богу душу Постыляк, простыл, поболел недолго. Отнесли его, положили под осьмиконечный домком крест. За ним пошли и другие. Росла слободка, рос и погост. А в слободке жили Кречетовы да Постыляковы, Овчинниковы да Пузановы, Бобылевы да Аристовы.
Текла у слободки холодная хрустальная Невья, зеленел вокруг лес. Вольно жили люди. Крестились по-разному, кто тремя, а кто двумя пальцами.
Однажды по зиме приехал в слободу на розвальнях человек в колпаке, отороченном мехом в красном кафтане с саблей и пистолями за поясом, достал из-за пазухи лист-грамоту с печатью красной… Так и кончилась вольная жизнь, началась жизнь официальная в государстве Московском.