Часть 1 - Прелюдия к войне

Зима 3859 Г. Д.

Мертвые не умирают, они просто отделяются от этого мира. Из книги сотворения.

Ветер завывал над ледяными пиками гор, горы же смотрели вниз, тараня тундру своим тысячелетним взором. Внизу под ними вздымалась деревянная крепость.

На месте, где сгорел Таргарон. Охви воздвигли крепость, которую назвали Осень.
Такое имя казалось странным для бастиона из почерневших брёвен. Оно не имело отношения к времени года, а символизировало пустоту, холод и угасание, которые следуют за пламенем. Поговаривали, что сам Рилтар произнёс это слово, глядя на дымящиеся руины Таргарона. В его словах звучал приговор миру, который должен был увянуть под сапогами армии Охви.

На стенах крепости дозор несли воины в чёрных плащах. Их глаза равнодушно скользили по заснеженным просторам, выискивая малейшее движение. Лишь вой ветра нарушал тишину, которая окутала Ледяные горы. Ни дыма деревень, ни криков птиц — всё вокруг словно замерло.

В центре крепости, под навесом из тёмного дерева, стоял каменный алтарь. Всё, что осталось от Таргарона. На нём ещё виднелись следы огня, бушевавшего здесь до прихода Охви. Теперь над алтарём висел штандарт — чёрное полотнище с серебряным символом, напоминающим сломанное крыло.

Иллира подошла к окну деревянной крепости. Ее взгляд упал на камень, и сердце сжалось от боли. Этот камень напоминал ей о погибших, ставших жертвами вторжения народа осенних лесов. Она вспомнила Вериса, который не послушал ее и присоединился к отцу в походах. Хотя они наконец воссоединились, чтобы любить друг друга.

Верис снова вспомнил о долге перед отцом и стал его хранителем в войне против Северян, хотя должен был быть ее хранителем.
Она также думала о Майере и Сулмендире, которые отправились в Дараку. Филин пообещал волку средство, которое вернет ему человеческий облик. Когда-то он твердил, что они одна стая, но внешность оказалась для него важнее дружбы.

Отойдя от окна, Иллира присела на кровать. Морозные лучи солнца освещали ее лицо, а в комнате стоял запах горных елей. Раздался стук в дверь, и вошел Зактир, комендант крепости.
— Принцесса, вы уже проснулись? 
— Да.
— У меня для вас хорошие вести от Вериса. Радость наполнила сердце Иллиры.
— Какие?
— Они взяли Бафиндор.
— Опять вести о смерти невинных, — прошептала она.
— Разве это плохо? — спросил Зактир. — Это значит, что скоро Верис вернется в Осень, и вы снова увидитесь.
Иллира махнула рукой и произнесла: — Спасибо... Можете идти, Зактир.
- Если что-то понадобится, принцесса, я всегда к вашим услугам. - сказал престарелый Охви и закрыл дверь.

Он ушел, а Иллире вновь сдавило грудь, она уже ни на что не могла повлиять. Отец не слушал ее, Верис слепо следовал за отцом, друзья покинули ее. Она осталась совсем одна в холодном бастионе, застывшем среди заснеженной степи, где лишь ветра пели волком за ее окном. Ее мир стал холодным, как и ее душа, она все чаще мечтала наложить на себя руки от своей беспомощности. Отец использовал ее и получил то, чего хотел — вечную войну, которой ее народ занимался в старые времена. Теперь она окончательно поняла, что она часть племени, которое кичится своими великими манерами и знаниями, но недалеко ушла от стаи диких северных волков.

Весна 3860 Г. Д. Алгарот.

В джунглях Кинта, у берегов огромного озера Мерг, возвышался старый город Алгарот. Его каменные башни устремлялись к небу. Прошел год с тех пор, как Алгарот объединился с Фагаротом. Вместе они должны были сражаться с волчьими наездниками Вердора, но Вердор больше не угрожал. Его земли подвергались постоянным нападениям кочевников Алафар.

Рядом с набережной, где работал небольшой порт, перевозивший руды с Орлиного хребта, возвышался пантеон всех божеств, пантеон старой веры. Величественные колонны храма отбрасывали солнечные лучи. Треугольную крышу украшали барельефы планет большого пузыря. К арочному белому входу вели массивные гранитные ступени.

У входа в храм стояли Лутан Алманах, верховный жрец старой веры, и его помощник Аклахан. На голове Лутана был серебряный колпак, инкрустированный крокодильими зубами. Его тучное тело облачала желтая ряса, на которой красовался вышитый нитями символ веры — черный крест с огненной луной и металлическим солнцем.

- Ваше Святейшество, кажется, Конгломерат не справится с новой угрозой, пришельцы берут город за городом, Бериан и Зинариус в панике. - сложив руки в поклоне, сказал Аклахан.
На лице Лутана исказилась улыбка:
- Я так и думал, эти пришельцы сделают то, о чем мы мечтали годами. Низвергнут этих угнетателей и еретиков. Теперь они прочувствуют то, что они сами делали с нами. Когда мы учили их истинному учению богов.

Аклахан выпрямился, но не отступил от привычной почтительности. Он был худощав, с тёмной кожей метиса — Гаста и Хиу. Смешались в нём причудливо — и глаза, и манеры, и черты обоих народов.

- Ваше Святейшество, но ведь пришельцы не разбирают, кто старовер, кто последователь Братства. Они жгут всё подряд. Если Конгломерат рухнет, кто даст гарантию, что их орды остановятся у джунглей Кинта?
 - Ты, Аклахан, думаешь как торговец на набережной. Боишься за свой товар, а не за душу свою. — Лутан грузно опустился на верхнюю гранитную ступень и жестом указал помощнику сесть рядом. — Слушай меня.
 - Тридцать лет назад в Эрегасте провозгласили истинным только культ Таланиса. Знаешь, что было дальше? Братья Таланиса вошли в наши дома с факелами и книгой Сотворения, которую они сами же и написали. Они сказали: «Вот слово Таланиса, а всё остальное — ересь». И нас выгнали. Как собак. Мы прошли через земли Алафаров, через пустыню, через джунгли — и нашли Кинт. И здесь, на берегу Мерга, мы построили заново то, что они хотели у нас забрать.Наш храм.

Он замолчал, глядя на порт. На озере медленно качалась лодка с рудой — медью и железом из Орлиного хребта. Грузчики на пристани суетились вокруг неё, как муравьи вокруг хлебной крошки.

- И вот теперь, — продолжил Лутан, — Таланис услышал нас.. Не их Таланис — книжный, выдуманный советниками и жрецами бывшей империи. А настоящий. Древний. Тот, которого почитали до восхождения совета святых мужей в Эрегасте, когда все боги были равны и не делились на светлых и тёмных. Когда Канатрил был просто богом смерти, а не чудовищем, которым пугают детей у костра. Этот Таланис послал пришельцев — не как кару для нас, а как очищение для мира. Как наводнение которое смывает гниль с берегов.
. Не их Таланис — книжный, выдуманный советниками и жрецами бывшей империи. А настоящий. Древний. Тот, которого почитали до восхождения совета святых мужей в Эрегасте, когда все боги были равны и не делились на светлых и тёмных. Когда Канатрил был просто богом смерти, а не чудовищем, которым пугают детей у костра. Этот Таланис послал пришельцев — не как кару для нас, а как очищение для мира. Как наводнение которое смывает гниль с берегов.
 - Но Вега Мора... — осторожно начал Аклахан.
— Вега Мора — правитель Алгарота, а не пророк, — перебил Лутан. — Она заботится о порте, о торговле сахарным тростником и бамбуком, о том, чтобы янычары Алафаров вовремя получали своё жалованье. Она не видит того, что вижу я. И не должна. Её дело — стены и копья. Моё — души и знамения.

 - А Падшие Кинта? В руинах Старого Кинта рады будут услышать о гибели Эрегаста. Но они считают даже наш культ отравленным. Они скажут, что мы слишком мягки.

  — Падшие скажут, — Лутан кивнул, и тень улыбки тронула его толстые губы, — Падшие всегда говорят, ведь они не верят не в каких богов. Они сидят и мнят себя хранителями истинной веры, веры без какой либо веры. Но когда придёт час, они выступят. Ненависть к Эрегасту у них даже сильнее, чем ненависть к нам. Культ Алой розы... Клавдий Сиронус и его рыцари Фринны — они тоже ждут падения Конгломерата. И Сила, которую постигают их адепты, — она растёт, когда мир содрогается. Нет, Аклахан, Падшие нам не помешают. Они нам помогут — сами того не понимая.

  С озера подул тёплый ветер, и листья пальм у набережной зашуршали, словно шёпот десятка голосов. Лутан поднял голову к барельефам на треугольной крыше пантеона. Выбитые в камне планеты мирно смотрели на город. Поправив платье Лутан сказал:

 - Вот что мы сделаем. Пошли гонца к Тель Рако в Фагарот. Алгарот и Фагарот объединились год назад, и Тель Рако нам обязан. Пусть удвоит стражу на рисовых полях и пришлёт мне пятьсот бойцов ополчения — не для войны, а для вида. Чтобы Вега Мора видела: мы заботимся об обороне. А тем временем...
Он выдержал паузу.

  — Тем временем пошли другого гонца. Не в Фагарот. На север.К Алафарам. К Магди Хасаху, в Сараку. Алафары и так уже давят на Вердор — волчьи наездники Акада Вердорского теперь заняты не нами, а защитой собственных земель. Но если мы осторожно подскажем Магди Хасаху, что Конгломерат слабеет, что пришельцы рвут его на части... Алафары не упустят случая ударить в спину Вердору, пока тот отвлечён. И Вердор окончательно перестанет быть угрозой для Кинта.

- А пришельцы? — Аклахан смотрел на верховного жреца с выражением, в котором смешались почтение и страх.

  — Пришельцы — это волна, — ответил Лутан. — Волна не разбирает, кого топит. Но тот, кто стоит на горе, переживает потоп. Мы — на горе. Джунгли вокруг нас, озеро — наш союзник, Орлиный хребет за нашей спиной. Пришельцы идут по тракту, по равнинам, по городам Севера и Конгломерата. Им нет дела до Кинта — пока. А когда дело появится, мы будем готовы. И не только копьями и мечами.

  - Да я понимаю, — прошептал Аклахан. Их волна только укрепит нас. И не только нас, но и старую веру. Если культ Братства умрет под их сапогами, настанет наш черед.

  Верховный жрец продолжал:
  - Бериан Третий сидит в Тиафидоре и думает, что он — Таланис на земле. Бериан молится мертвецу. А мы молимся истинному,  что было до Бериана и что переживёт его. Тому, что не нуждается в книгах и кострах. И вот теперь, когда мир содрогается — это мы стоим у алтаря, а они горят в огне, который сами же и разожгли.

 Он повернулся к белому арочному своду. В глубине пантеона, в полумраке, тянулись ряды алтарей — всем тринадцати драконам, без разделения на светлых и тёмных.

  — Иди, Аклахан. Подготовь гонцов. И принеси мне Книгу Тринадцати. Я хочу перечитать главу о Канатриле. О том, как зима приходит за теми, кто забыл, что смерть — это не зло, а лишь часть круга.

  Аклахан поклонился и быстро спустился по гранитным ступеням, растворившись в толпе у набережной.

  Лутан остался один у входа в пантеон, глядя на озеро Мерг, по которому шла баржа с рудой — с Орлиного хребта, с гор разделяющих материк. Где-то далеко на севере горели города Конгломерата. А здесь, в джунглях Кинта, старая вера ждала своего часа. И, казалось, даже каменные колонны пантеона — тринадцати — тянулись к небу чуть выше обычного.

Весна 3860 Г. Д. Руины старого Кинта.

Руины города Старого Кинта, что прятались в самой густой чаще джунглей, будто сами по себе вздрагивали от далёких грозовых раскатов — только это были не грозы, а пожары, пожиравшие города Конгломерата.

В полуразрушенном храме, где колонны давно поросли лианами, а мозаики с лицами забытых богов покрылись зелёной плесенью, собрался круг старейшин Падших.

Во главе сидел Каракх — высокий, жилистый, с лицом, изрезанным шрамами от когтей болотных хищников. На его плечах лежала шкура пантеры, а на груди висел амулет из чёрного обсидиана — символ того, что он видел смерть и вернулся, чтобы говорить от её имени. Рядом с ним, на обломке алтаря, сидела Лисса — молодая, но уже известная среди Падших как толковательница знамений.

Её пальцы перебирали бусины из костей птиц, будто нащупывая ритм грядущих событий.
Когда гонец из Алгарота, едва живой после перехода через топи, рухнул перед ними и прохрипел весть о том, что пришельцы берут город за городом, в зале повисла тишина. Даже ветер, вечно свистящий между руин, будто затаил дыхание.

Каракх первым нарушил молчание. Он медленно провёл ладонью по обсидиановому амулету, словно пробуждая в нём дремлющую силу.
— Значит, мир начал гнить с самых корней, — произнёс он глухо, и голос его прозвучал так, будто говорил сам лес. — Конгломерат, Братство, их «истинная вера» — всё это было лишь корой, прикрывавшей гниль. А теперь кора треснула, и наружу полезло то, что жило под ней. Пришельцы — не наказание. Они — нож, которым мир режет сам себя.

Лисса подняла глаза, в которых плясали отблески факелов.
— Но разве это не то, чего мы хотели? Разве не мы клялись, что ни один из этих городов не должен стоять? Что вера, построенная на кострах и мечах, должна сгореть?

— Мы хотели, чтобы они пали от нашей руки, — отрезал Каракх. — От нашей ненависти и нашей правды. А не от когтей чужаков, которым всё равно, кого резать. Для пришельцев нет разницы между жрецом Братства и Падшим. Для них мы все — просто плоть и кости.

Один из старейшин, седой и сутулый, с глазами, привыкшими видеть в темноте, тихо произнёс:
— Может, это и к лучшему. Пусть мир горит. Пусть сгорит всё, что было построено на лжи. А мы останемся в джунглях, как оставались всегда. Мы — не часть их мира. Мы — его тень.
Но Лисса покачала головой, её пальцы замерли на бусинах.

— Если мир сгорит, тень тоже исчезнет. Джунгли не спасут нас, если пришельцы решат, что и здесь есть то, что им нужно. Озеро Мерг, руда Орлиного хребта, даже наши руины — для них это просто ресурсы. Или препятствия.

Каракх прищурился, глядя в темноту за пределами зала, будто мог разглядеть сквозь листву и туман то, что творилось в городах.
— Тогда мы должны стать опаснее , — сказал он, и в его голосе зазвучала холодная решимость. — Мы не будем ждать, пока они придут к нам. Мы встретим их там, где они слабее всего. На трактах, где их караваны тянутся от города к городу. В болотах, где их тяжёлые доспехи увязнут в грязи. Мы станем шипами на их пути. Пусть знают: Кинт — это не земля, которую можно просто пройти. Это пасть, которая захлопывается за спиной врага.

Лисса встала, её тень на стене руин казалась огромной, будто сама смерть встала рядом с ней.
— А что насчёт Алгарота? — спросила она. — Лутан Алманах и его Старая вера… Они тоже ненавидят Конгломерат. Может, стоит заключить с ними союз? Пусть их жрецы молятся своим богам, а мы будем делать то, что умеем лучше всего — убивать.

Каракх горько усмехнулся.
— Старая вера — это просто другая ложь. Они хотят вернуть прошлое, а мы хотим сжечь его дотла. Лутан мечтает о том, чтобы мир изменился, но остался прежним. Мы же хотим, чтобы он стал другим. Совсем другим. Но… — он помолчал, взвешивая слова, — если их ненависть к Конгломерату сильнее их страха перед нами, пусть будут нашими союзниками. Ненадолго. Пока горит мир.
Он повернулся к гонцу, который всё ещё лежал на каменном полу, тяжело дыша.
— Скажи Лутану, что Падшие Кинта не будут сидеть сложа руки. Мы не станем ждать милости ни от богов, ни от пришельцев. И пусть он помнит: если его жрецы попытаются учить нас вере, мы научим их смерти.
Гонец кивнул, с трудом поднимаясь на ноги, и исчез в темноте, словно растворился в тенях джунглей.

— Пусть горит, — прошептал Каракх. — Пусть горит всё. Но мы не сгорим. Мы станем пеплом, который останется после. И из этого пепла вырастет что-то новое. Что-то, что не будет знать ни Братства, ни Конгломерата, ни лживых старых богов. Что-то, что будет нашим.

Лисса подошла к нему и встала рядом, глядя на огни.
— Или ничего не вырастет, — тихо сказала она. — И тогда мы просто станем частью этой тьмы.
— Лучше быть частью тьмы, чем частью их света, — ответил Каракх, не отрывая взгляда от горизонта.
В этот момент где-то далеко, за пределами джунглей, прогремела гроза. И все вокруг затихло