Русские пленные Наполеоновских войн. Аустерлиц

Российская империя вступила в классический период Наполеоновских войн (т.е. после самопровозглашения гражданина Н.Бонапарта императором) в 1805 г., присоединившись к Третьей антифранцузской коалиции, которая казалась очень мощной, но по факту проиграла за три месяца.
Император Александр I сделал ставку на свою сильную сухопутную армию, представлявшую непосредственно на театре войны самый многочисленный после австрийцев контингент - более 180 тыс. штыков и сабель. Наполеон в не совсем (или совсем не - как будет угодно читателю) благородном стиле побил эту ставку при Аустерлице, и поражение в Войне третьей коалиции стоило русским войскам тяжелых потерь, в т.ч. пленными.
Считается, что к исходу 1805 г. в плену у французов и их союзников находились до 25 тыс. русских солдат и офицеров (G.Bodart. "Losses of life in modern wars. Austria-Hungary; France; Russia; Germany". London, 1916; Е.В.Тарле. "Наполеон"). Не пререкая безусловный авторитет маститых историков, осмелюсь предположить, что на деле эта цифра, основанная в первую очередь на хвастливых "бюллетенях" новоиспеченного императора Франции, сильно завышена.
Однако правдоподобные показатели все жа крайне значительны. Они складывались из следующих компонентов, знаменовавших трагические неудачи Русской армии в этой несчастной войне.
На арьергардные бои армии будущего победителя наполеоновской "великой армии" М.И.Кутузова, тогда "подставленного" позорной капитуляцией австрийского фельдмаршал-лейтенанта (было у них такое звание) Макка под Ульмом и вынужденного спешно вытягивать свои силы из-под удара, приходится меньшая, но вполне существенная часть потерь Русской армии пленными. В ряде небольших арьергардных сражений в октябре 1805 г., которые в исторических монографиях в лучшем случае просто упоминают, убыль с обеих сторон была невелика, так что набрать пленных "в товарном количестве" было немыслимо. В более крупном бою при Мерзбахе 19 октября 1805 г., где русские были представлены только 2 егерским полками с небольшим усилением, которые к тому же отошли в полном порядке, потери пленными в самом худшем случае не могли превысить нескольких сот людей... Сколько бы ноликов не пририсовали к этой цифре наполеоновские пропагандисты, чтобы создать у своей публики "доброе, игривое" отношение к войне.
При Кремсе (Дюренштейне) 30 октября русско-австрийские войска превосходящими силами добились успеха против корпуса маршала Мортье. Однако в начале сражения, будучи зажаты французскими 4-м легким, 100-м и 103-м линейными полками (r;giments 4e l;ger, 100e et 103e de ligne) в узком дефиле, попались в плен до 4 000 русских солдат и офицеров, которых французы при отступлении успели увести с собой. 16 ноября при Шенграбене (Холлабрунне), увековеченном в романе Л.Н.Толстого "Война и мир", дела обстояли наоборот - более чем двукратное численное превосходство французов и их итоговый выигрыш сражения "по очкам", но снова четырехзначное число русских пленных. Два зубастых наполеоновских гончих пса, маршалы Мюрат и Ланн, настигли и сильно растрепали русско-австрийский (а по сути - только русский: австрийский отряд участия в бою почти не принял) арьергард под командой П.И.Багратиона, впоследствии одного из самых выдающихся героев Отечественной войны 1812 г., а тогда просто недавно произведенного генерал-лейтенанта. Багратион сумел прикрыть отступление армии Кутузова, однако оставил под Шенграбеном треть своего отряда, в т.ч. до 1 800 пленных.
Легко предположить, что статистически самая крупная потеря пленными русских войск за все время их отступления от Ульма до Ольмюца на соединение с Волынской армией генерала от инфантерии Ф.Ф. Буксгевдена приходится на "условно проигранное" при Шенграбене и "условно выигранное" при Кремсе сражения. Французы также смогли взять в плен некоторое число усталых и отставших солдат, поймать сколько-то неудачливых русских разведчиков, фуражиров и курьеров, захватить нескольких "языков", но их не должно было быть очень много: даже недружелюбно настроенные к Кутузову авторы признают, что Ульмско-Ольмюцкий маневр был выполнен им успешно, и свои части он сохранил.
А потом взошло черное солнце Аустерлица... Сколько бы примеров мужества не записали в ходе этого эпохального для Наполеоновских войн сражения русские и австрийские солдаты и командиры, на выходе было только одно - их полное поражение. По окончании сражения победители озаботились посчитать захваченных пленных "по головам" - 9 767 русских и 1 686 австрийцев. Разумеется, эти цифры не могут считаться точными: в суматохе кого-то посчитали дважды, кого-то не посчитали... К тому же не ясно, включают ли они раненых, оставшихся на поле, в импровизированных и полевых лазаретах - а поле осталось за наполеоновскими войсками. Однако в целом это дает представление о крайне значительном числе пленных. Столько в одном сражении Российская императорская армия раньше никогда не теряла!
"Архитектура" этой печальной статистики выглядела приемно следующим образом. Обстоятельства попадания в плен большинства русских солдат и офицеров остались неизменными со времен их другого массового пленения французами - при Цюрихе в 1799 г. После жестокого разгрома и рассеивания русских колонн, отрядов и полков противник захватывал пленных при преследовании - поодиночке, малыми группами и, весьма редко - разрозненными подразделениями, которые в безнадежной ситуации "клали оружие". При этом, по сообщениям самих высокопоставленных французских военных, в разгар боя имели место случаи, когда наполеоновские вояки безжалостно убивали сдававшихся русских солдат: "Мы не брали пленных, мы не могли рисковать, никто ни перед чем не останавливался, и, соответственно, в нашем тылу не оставалось ни одного живого врага" (бригадный генерал Поль Тьебо, 1-я пех. дивизия, воевал на Праценских высотах). Больше всего пленных оказалось в 3-й колонне генерал-лейтенанта Игнатия Яковлевича Пржибышевского, которая в ходе сражения прошла подлинной Via Dolorosa (дорогой скорби, лат.), с тяжелейшими боями отступая с Праценских холмов и от Сокольница до безымянной высоты близ Кобельница, и потеряла более двух третей личного состава. Встречаются противоречивые данные, что последние сохранившие строй вокруг своего командира несколько сотен измученных и деморализованных солдат и офицеров в конце концов побросали оружие, когда врубилась уступавшая по численности боевая группа французского 8-го гусарского полка (8e Regiment de hussards). Если это действительно так, это была самая крупная групповая капитуляция русских военных при Аустерлице. Здесь дошедших до предела сил людей сложно упрекнуть. А вот генерал Пржибышевский, одна из наиболее неоднозначных фигур среди русских командиров этого сражения, до тех пор державшийся отважно и командовавший энергично (другой вопрос - насколько правильно?), точно не выдержал и перед саблями французских кавалеристов сдался, отдав им шпагу и шляпу - знаки своего генеральского достоинства. Его примеру последовал подчиненный в генеральских чинах - шеф Азовского мушкетерского полка генерал-майор Алексей Абрамович Селехов. После возвращения из плена обоих ждал суд Генерал-аудиториата, высшего военно-судебного органа Российской империи, и оба были оправданы. Позже Пржибышевского своей компетенцией все-таки наказал Государственный Совет, приговорив к разжалованию в рядовые... сроком на один месяц. Отбывал наказание генерал своеобразно - обрезал полы сюртука, чтобы походил на солдатский мундир, и ездил с великосветскими визитами, рассказывая о своих "подвигах" (К.Менский. "Записки графа Ланжерона, его седьмая кампания в Моравии и Венгрии в 1805 году". Военный сборник, 1900, ноябрь).
А вот другой подчиненный Пржибышевского, шеф Бутырского мушкетерского полка генерал-майор Ф.Б. фон Штрик, под суд после возвращения из плена не пошел и даже некоторое время занимал свою прежнюю должность (он вскоре умер), несмотря на свое недостойное поведение. По воспоминаниям выживших участников сражения, уже отдав французам шпагу, он появился перед поредевшим строем своих солдат, призывая их сдаться: "Бросайте ребята, ружья, а то всех побьют!" (М.Песнухин. "Воспоминания Попадичева, 1805 г." Флигель-рота). Конечно, он делал это из желания спасти людей, буквально расстреливаемых французами, но у воинов во все времена существовало неписанное правило: попался в плен - других за собой не зови! К чести бутырцев, они отогнали малодушного командира русским матом и продолжали вести бой до последней крайности.
Всего при Аустерлице в плен попали семеро русских генералов. Генерал-лейтенант Вимпфен (не путать с его австрийским тезкой, также сражавшимся при Аустерлице), командовавший правым флангом русской 3-й колонны на Праценских высотах, попал в плен смертельно раненным и вскоре скончался "во французском лагере". Из остальных пленных русских высших офицеров тяжелее всего был ранен шеф 7-го егерского полка генерал-майор Иван Иванович Миллер 3-й, который сражался очень храбро, и в рукопашной схватке французские кавалеристы изрубили ему руки саблями, всадили несколько пистолетных путь, а потом еще потоптались на нем лошадьми. Спасенный из давки своими подчиненными, генерал Миллер был взят в плен при эвакуации с поля боя и долгие годы страдал от последствий увечий, что не помешало ему после освобождения вернуться на службу. Ранеными попали в плен также командир Уланского Цесаревича и Великого князя Константина Павловича полка генерал-майор Егор Иванович Меллер-Закомельский (согласно апокрифам, рубился с французским кавалерийским генералом Келлерманом и был побежден им; Келлерману чуть позже отплатили русские кавалергарды, ранив в лицо и сбросив с седла) и шеф Малороссийского гренадерского полка генерал-майор Григорий Максимович Берг (контузия левой ноги с двойным переломом). Личность восьмого плененного при Аустерлице русского генерала до сих пор дискутируется историками. А был ли в таком случае этот генерал?
Наибольшее в процентном отношении число офицеров пленными потерял прославившийся своей блестящей атакой и сабельной схваткой с французской гвардейской кавалерией Лейб-гвардии Кавалергардский полк - из 30 было взято в плен, по разным данным, от 7 до 9, все с ранениями разной степени серьезности, в т.ч. командир эскадрона полковник князь Николай Григорьевич Репнин-Волконский. Хотя нижних чинов полка оказалось в плену всего 18 человек; очевидно, французские кавалеристы намеренно "работали" в бою на пленение легко узнаваемых блестящих русских всадников - аристократов и офицеров, предчувствуя награду. Несколько достоверен рассказ о том, что Наполеон, умевший казаться милым, когда создавал себе легенду, лично побеседовал с пленными русскими кавалергардами и наговорил им любезностей (взаимно) - судить не берусь. Во всяком случае, когда их, якобы по приказу корсиканского императора, привели "чинить" к знаменитому французскому военному медику Доминику Жану Ларрею, тот загнал их в конец очереди, заявив: "Сначала - своих, после них - союзников, потом - врагов!" ("Memoirs of military surgery" by Larrey Dominique Jean, baron, 1766-1842). Что ж, вполне рационально...
Вообще, судьба тысяч русских солдат, оставленных ранеными на милость неприятеля на поле боя при Аустерлице, заслуживает особого рассказа, и он будет приведен ниже из уст русского унтер-офицера, участника сражения; воспоминания нижнего чина Российской императорской армии того периода - большая редкость, тем более ценны они! Однако сначала стоит остановиться на нескольких общих моментах. Во-первых, история о том, что М.И.Кутузов перед отступлением якобы просил наполеоновское командование позаботиться о русских раненых, не находит документального подтверждения. Это формально оставляло исключительно за французами выбор: брать или не брать раненых в плен. Во-вторых, когда прошел боевой запал, победители не добивали их, по крайней мере в массовом порядке. Однако для тех искалеченных русских и австрийских солдат, кто не мог передвигаться самостоятельно и найти какое-нибудь укрытие, роковую роль сыграли осенний холод и выпавший на поле смерти снег...
А наутро выпал снег
После долгого огня.
Этот снег убил меня,
Погасил короткий век... (с)
В-третьих: да, наполеоновские солдаты не добивали русских раненых после сражения, зато азартно "мародерили", отбирая деньги и ценности, не гнушались даже годными к употреблению предметами амуниции. Подобное поведение вообще характерно для войн Нового времени, а кураж французов к воровству объясняет (но не оправдывает!) то, что снабжение у них традиционно хромало, особенно туго было с обмундированием и обувью.
В то же время судьба раненых пленных, которые были взяты французами и их союзниками в лазаретах и даже временных укрытиях (где сумели пережить первые несколько суток), сложилась лучше: наполеоновские войска в конечном итоге направили к ним на помощь медперсонал и местных жителей и выделили кое-какое снабжение. Всего 1 727 русских солдат и офицеров, раненых при Аустерлице, перевезли в госпиталь в Брюнн (ныне Брно, Чехия) и лечили там. Также русские раненые пленные содержались в Опаве, Ольмюце (Оломоуце) и Крнове. Конечно, военная медицина эпохи Наполеоновских войн вообще находилась на пугающе примитивном уровне, а "очередности Ларрея" никто не отменял, но все же это давало какой-то шанс выжить.
Обо всем этом с неподражаемым народным красноречием поведал в своих воспоминаниях унтер-офицер Бутырского мушкетерского полка Илья Осипович Попадичев, ветеран походов Суворова. В весьма преклонном возрасте он надиктовал мемуары некому офицеру, и они были изданы известным российским военным историком Д.Ф.Масловским только в 1895 г. под названием "Воспоминания суворовского солдата". Последующие исследователи доказали, что старый служака был явно "не дурак присочинить", но его Аустерлицкие испытания выглядят вполне правдоподобно.
В последнем бою своего полка при Кобельнице унтер-офицер Попадичев был поражен пулей в ногу, и товарищи помогли ему укрыться в сельском домишке вместе с другими ранеными.
"Я лежал в доме вместе с ранеными; пули разбивали окна и попадали в стены. Чего доброго, домишко мог и загореться. Кровь сильно текла из раны, я думал, что мне пришёл конец и лежал прикрытый французской шинелью, снятой с офицера в этом же бою. Здесь мне пришло на мысль, что старые солдаты были правы, когда говорили, что в бою никогда не грабь ничего, а то и сам будешь ранен или убит! – вот так старики были правы – успел бы я порыться и после боя, а я не утерпел, вот меня Бог и наказал!
Вдруг вбежала к нам толпа французов, все оборванные и общипанные, и давай нас обыскивать, у меня расстегнули мундир, но ничего не нашли, а медали сорвали. – Что ж думаю, и их очередь настала шарить по нашим карманам!
Только что выскочили эти, как вдруг вбегает один старый француз, а за ним ещё несколько человек; и опять та же проделка, знай переворачивают наших! Француз приблизился ко мне и начал обшаривать; в боковом кармане мундира нашёл кожаную книжечку с замком, повертел её в руках и видя, что в ней ничего нет, бросил – там было 8 гульденов бумажками; потом отстегнул пуговицы у штанов и в это время нащупал зашитые у меня 5 червонцев и, отрезав их тесаком, оставил меня в покое. Провалилась и эта толпа! Брошенный бумажник я положил себе под плечи и жду, что дальше будет!"
А дальше зашел солдат-баварец, пожалел русских раненых и принес им две манерки - с водой и с вином, а Попадичеву даже помог перевязать рану. Это еще раз свидетельствует, что судьба военнопленного могла повернуться как угодно, в зависимости от конкретного человека в неприятельской форме - пленник был в его полной власти.
"Здесь мы пролежали три дня без всякой помощи; на войне дело известное: кто был легче ранен, того увезли прежде, а кто труднее, того после, раненых возили немцы на форшпанах (повозках).
Наконец настала и наша очередь, вечером приехали немцы, вынесли нас из дому и, побросав на повозки, повезли в Брюн. В городе подъезжаем к одному дому, где были раненые – говорят, что негде помещать, - нас повезли в другой – там не принимают; а по камням трясёт, а тут боль в ноге, как будто нарочно, усилилась; в третьем доме также не приняли – все говорят, что негде. Было уже очень поздно. Немцы, поговорив между собой, зашли с одной стороны, взяли телегу за колёса и вывалили нас с повозок, как навоз. Мы и повалились все на мостовую как дрова и многие тут же скончались.
На дворе шла изморось, было очень холодно! Ну, думаю я себе, неужели мне также околевать посреди города, как и моим несчастным товарищам! Нет, уж если привезли в жилое место, так надобно как-нибудь расстараться – а на мостовой ничего не вылежишь. Оглянувшись кругом, вижу, что огни ещё горят, тут я пополз задом на руках на ближайший свет, что виднелся в окне, внизу дома. Раненую ногу я всяческий раз пододвигал к себе руками и, таким образом, приполз к крыльцу, перелез через порог в сенцы и был уже у дверей, как в это время встретил меня немец и спросил: кто я? – «Камрат!» - Он отворил дверь, я переполз в комнату, - смотрю: все раненые наши и австрийцы лежат вперемешку; свободного места действительно не было; добрый немец кое-как пораздвинул раненых; я приполз в это место, да тут и лёг. Два дня там пролежал, а на третий начали нас переписывать, спрашивали каких мы полков и какого звания. Тут оказалось, что между солдатами были и господа офицеры, их сейчас же перевели в другое место, а я остался в этой же комнате; в ней на полу прибили деревянные бруски, настлали сена, и госпиталь был готов; тут стал ходить доктор из баварцев, и с того дня нам начали давать пищу – суп или бульон с хлебом, а после выдавали и говядину – а до этого у кого было в кармане, тот и ел, а у кого нет, так пил одну воду.
Недели через две я стал бродить на костыле; рану пользовали корпией и деревянным маслом; бывало сделаешь из корпии трунт, да с деревянным маслом и заправишь в рану, - сверху наложишь компресс и перевяжешь ногу бинтом. Это нужно было делать каждый день, а бывало, как не заделаешь этого, то нога вздуется, распухнет и заболит, ну тогда берешь бритву и разрезываешь около раны, когда надавишь, материя выйдет и тогда станет ноге сейчас легче и пойдёшь ходить. Возня около раны мне сильно надоедала, пуля оставалась в ноге, её не вынимали оттуда; нас раненых, было много, а доктор всего один; бывало пройдет мимо нас, да тем и кончит. Однажды я почувствовал себя поздоровее, вставши прибрал нашу комнату, - служителю это очень понравилось и он начал со мной дружить, - потом баварский доктор начал обращать на меня своё внимание и всегда шутил со мною: «гусар ист гут», - говорил он, подходя ко мне и любуясь моими усами, - я в то время был попроворнее теперешняго и уже закручивал их по-гусарски кверху; «нихт гусар, ист гренадер!» - отвечал я. «О! нихт гут гренадер: ист гут гусар!» - говорил доктор. Заметивши его расположение, я просил, чтобы он вынул мне пулю, но оно отказался и сказал, чтобы я просил об этом французского доктора, который приходил иногда нас осматривать вместе с баварским.
Французский доктор был среднего роста, полный собою и в летах, на голове носил паричок и человек был очень добрый. В одно из посещений я попросил его вынуть мне пулю, я очень хорошо говорил по-польски, баварец также понимал этот язык и переводил ему по-французски. Французский доктор осмотрел мою рану и сказал: если я хочу остаться без ноги, то пулю можно вынуть, а если нет – то она со временем опустится и выйдет, если возьмёшь предосторожность у коленки, а если прозеваешь, то опустится и выйдет лет хоть через 20 в пятке. Я сказал, что лучше уж останусь с ногой."
Русские солдаты, которые были взяты неприятелем на Аустерлицком поле не ранеными или легко ранеными, несмотря на свое тяжелое положение, зачастую демонстрировали не угасшую волю к борьбе. Очень многие сумели бежать в первое время после пленения, пока французы еще не наладили систему охраны и, главное, не вывели пленных за границы союзной России Австрийской империи, где они могли рассчитывать на помощь населения, часто славянского (это Южноморавский край!), и местных властей. Только из одной колонны русских военнопленных числом 850 чел. за один переход сбежало около 500! В жестокие времена Наполеона практика стрелять на поражение по убегающим военнопленным была далека от общепринятой - даже много позже, во время Франко-Прусской войны 1870-71 гг., как вспоминал классик французской литературы Эмиль Золя, пруссаки часто не решались застрелить бегущих из-под конвоя французов. А догнать пустившегося в бега русского мужика было не по силам даже барским легавым собакам, куда там французским солдатикам в их худых башмаках!
Однако вскоре русских пленных этапировали во Францию и разместили в крепостях, что значительно осложнило побеги. Тем не менее, некоторые наши храбрые соотечественники бежали и оттуда. Например унтер-офицер Азовского мушкетерского полка Замарин, израненный в бою, после излечения сумел бежать уже с территории Франции, дошел и доехал на попутных подводах до Австрии, откуда был отправлен в Россию. С собою он вынес сохраненное на Аустерлицком поле и в плену одно из знамен полка.
Вообще, спасение русскими солдатами и младшими командирами в плену полковых знамен после поражение при Аустерлице достойно быть вписано в историю военной славы Отечества (удивительно, но офицеры принимали участие лишь в немногих эпизодах). Ими было самоотверженно сохранено и возвращено в Россию 25 знамен; это всего немногим меньше, чем наполеоновские войска объявили захваченными - 29 пехотных знамен и 4 кавалерийских штандарта (Т.Н.Шевяков. "Потери знамен и штандартов Российской императорской армии в 1799-1917 гг.").
Под угрозой захвата полотнища снимали с древков вместе с кистями и навершиями и прятали под мундирами, а в одном случае - с портупей-прапорщиком Бутырского мушкетерского полка Алексеем Измайловым - даже в фуражной шапке, благо к форме одежды 1802-1804 в качестве рабочего головного убора полагался просторный колпак с кистью (типа французского боннета); в более позднюю "классическую" фуражку знамя бы явно не влезло! Многим спасителям знамен посчастливилось быстро бежать из плена и догнать отступающие от Аустерлица русские войска - знамена были возвращены в части. В нескольких случаях хранители знамен передали их возвращавшимся из плена раньше союзникам-австрийцам (Австрия вышла из войны по "сепаратному" Пресбургскому миру 26 декабря 1805 г.), заставив поклясться "на крови" доставить их "российскому воинскому начальству". Честные австрияки сдержали слово - знамена получил посол России в Вене. Другие русские пленные сохраняли их в неволе долгие годы, зашивали в одежду, прятали в тайных местах или даже у "доверенных французов", умирая от ран или болезней - передавали "под присягу верности" лучшим товарищам... Эти знамена попали в Россию только с освобождением военнопленных по условиям Тильзитского мира в 1807-08 гг., и в свои полки уже не вернулись - были сданы на хранение в архив Военного министерства.
Для русских солдат и офицеров Третьей коалиции, не сумевших сбежать, пока не увели далеко от места сражения, французский плен затянулся настолько, что они даже начали привыкать к своему положению. Нижние чины ремесленничали, объединялись в рабочие артели и нанимались к местным обывателям, чтоб заработать себе дополнительные средства на улучшение положения и питания. Французские власти смотрели на это "сквозь пальцы", справедливо полагая, что абсолютное большинство неграмотных, иноязычных и выглядящих по-другому солдат-крестьян не будут даже пытаться бежать из Франции. Многие русские нашли среди местного населения и французской охраны приятелей и даже друзей, некоторые обзавелись семьями и осели на местах своего содержания на всю жизнь - опять же не следует забывать, что солдат той эпохи не считал это постыдным. Несомненно постыдным почитался только переход на военную службу к неприятелю. Тем не менее, среди русских пленных Аустерлицкого сражения такие прискорбные эпизоды также имели место, пусть и единичные. В "Дневнике партизанских действий 1812 года" славного гусара и поэта Дениса Давыдова описывается встреча с одним из таких изменников, бывшим гренадером Фанагорийского полка, дослужившимся в наполеоновской армии до сержантского чина и явившегося со своими хозяевами завоевывать Россию. Партизаны устроили ему народный суд и приговорили к смерти... Упоминается также, что среди Ионических конных егерей (Chasseurs ; Cheval Ioniens), несших службу на южных рубежах империи Наполеона, были "русские казаки, взятые при Аустерлице" (R. Mifsud. Napoleon"s Maltese Legion. Marsa, 2009). Уж не Лейб-гвардии ли Казачьего полка, понесшего наибольшие из казачьих частей потери в этом сражении? Это к вопросу о том, что казаков французы якобы "в плен не брали".
Пока в плену по соседству с русскими сидели австрийцы, вчерашние союзники как могли помогали друг-другу скрашивать лагерную тоску. Надо сказать, что, несмотря на, мягко говоря, небезупречное исполнение Веной союзных обязательств, боевое товарищество на низшем и среднем уровне складывалось у русских войск с австрияками (многие из которых к тому же были славянами) вполне неплохо, и эта тенденция сохранилась в плену. Эпатажная французская писательница А.-Л. Жермена де Сталь-Гольштейн, находившаяся в резкой оппозиции "корсиканскому выскочке" Наполеону, вспоминала, что русские и австрийские военнопленные офицеры устраивали совместные балы, на которые "вынужденно приглашали своих тюремщиков и охотно - местное общество" (Ж. де Сталь. "Десять лет в изгнании"). Дам и девиц в первую очередь, так что от отсутствия женского общества военнопленные Наполеоновских войн страдали отнюдь не всегда! Учитывая, что основным местом обитания Мадам де Сталь в то время была Германия, а во Франции она появлялась наездами, в т.ч. инкогнито, возможно, речь идет о военнопленных, содержавшихся союзными Наполеону баварцами, которые были значительно мягче в вопросах режима.
Не все русские пленные Войны третьей коалиции успели заскучать/привыкнуть во французском плену до 1807-08 гг. После Аустерлица нескольким русским штаб-офицерам повезло быть разменянными на пленных "коллег" из наполеоновских войск - у Русской армии имелся некоторый "запас" с арьергардных сражений Ульмско-Ольмюцкого маневра Кутузова, да и при Аустерлицу в плен угодили 573 "лягушатника", старший - в полковничьем чине. Например, 7 декабря 1805 г. так обрел свободу Бутырского мушкетерского полка полковник Тресков, а в январе следующего года - подполковник Кузнецов Пермского мушкетерского полка. Оба они смогли вынести из плена знамена своих полков. Заставляли ли французы этих офицеров подписать обязательство не участвовать в военных действиях до конца войны - неизвестно.
Примерно тогда же из французского плен был отпущен генерал-майор фон Штрик, тот самый, который в конце сражения уговаривал своих подчиненных сдаваться. Об обстоятельствах отпуска доподлинно не известно, однако, учитывая его предыдущее поведение, "это как бы намекает"...
Также под обмен пленными попали оправившиеся от ран русские военнопленные, как офицеры, так и низшие чины. В Россию возвращались 732 раненых из госпиталя в Брюнне, 137 – из Крнова и неизвестное число из госпиталей в Ольмюце и Опаве. Тут Наполеон сыграл как опытный и беспринципный шулер: в обмен на вполне здоровых и боеспособных в большинстве своем французских военнопленных он вернул русских воинов, которым после ранений и "целительного воздействия" военно-полевой медицины начала XIX века был нужен, выражаясь современным языком, "длительный период реабилитации".
Подробности репатриации русских раненых военнопленных и их снабжения в пути достаточно детально описаны в уже упоминавшихся воспоминаниях унтер-офицера Ильи Попадичева.
«Весной, когда большая часть раненых была на ногах, рассчитали по колоннам и отправили в Россию на размен.
Я был в четвёртой колонне, в которой число одних раненых было до двух тысяч, а люди были из 37-ми, кажется, полков. Этой колонной командовал нашего же полка капитан Фёдор Никитич Нелидов. Узнав, что я был в числе людей этой колонны, он взял меня к себе, и я у него во время похода был и за писаря, и за фельдфебеля, и за все. На путевые издержки была выдана экстренная сумма и книги для ведения отчёта в походе.
Бывало, идёшь с ним походом, он и спрашивает меня: «ну, что если бы мы нашли 3 тысячи рублей денег, чтобы мы сделали?» - Разделили бы пополам, - отвечаю я, - «Нет, тебе не надо столько, сколько мне». Наконец, мы пришли в свои границы; дорогой располагались по квартирам. За продовольствие колонны везде платили деньги и брали квитанции от помещиков или управляющих. Не доходя Киевской губернии, последовал приказ отправить всех гвардейцев на подводах в Петербург, а прочим выдать билеты и распустить по полкам.
Распустили людей, как было приказано. Я с капитаном Нелидовым отправился в Киев для сдачи отчёта за время следования с колонною раненых. Это было летом и работы было по отчётности много, я писал почти день и ночь; иных квитанций не было, а другие в походе были затеряны, а приложить документы к отчётной книге было необходимо, иначе мы бы с комиссией не развязались в десятки лет; тут нужно было приобретать разные средства, чтобы квитанции были приложены непременно ко всем статьям – работы и хлопот было гибель!
Капитан Нелидов, наскучившись ожиданием, спрашивал меня: скоро ли ты книги кончишь?
Как прикажите с суммою, - прикажите-ли всю вывести в расход с передержкой или показать остаток?
- Покажи остаток, - сказал он.
Кончивши книги, я доложил капитану: теперь, Ваше Благородие, возьмите книги и с остальной суммой снесите в комиссию.
- Я денег не понесу, - сказал он.
- Нельзя, Ваше Благородие, потом с Вас же встребуют, казна своего не потеряет.
- Чёрт их дери, спросят, так отдам, а не спросят, так не отдам!
Сдавши отчёт, мы отправились в место расположения полка в г.Лубны».
Предприимчивого капитана Нелидова начальство впоследствии таки "взгрело" за утаивание остатка и приказало вернуть все до копейки.
А русским военнопленным во Франции вскоре стало поступать грустное пополнение с Войны четвертой антифранцузской коалиции. Об этом - в следующем материале.
_______________________________________________Михаил Кожемякин.