Глава пятая Где ангел с бесом в жизнь играли

Красный занавес дрогнул.

За ним кто-то сердито сказал:

— Только попробуй опять произнести это с таким выражением!

— А с каким мне его произносить? — возразил мужской голос. — С выражением человека, который счастлив двадцать лет?

— Хотя бы с выражением человека, который умеет считать!

— Именно поэтому я и несчастлив двадцать лет!

Раздался стук, звон посуды и громкие аплодисменты.

Я оглянулся.

За моей спиной рядами уходили в темноту пустые кресла. Аплодировать было некому, но хлопки продолжались. Они возникали то справа, то слева, словно невидимые зрители никак не могли договориться, смешно им или страшно.

Мой путь назад исчез. Остался только занавес.

Я раздвинул тяжёлые складки и оказался на сцене.

Посередине стоял накрытый стол. За ним сидел пожилой мужчина в домашнем пиджаке. Напротив него — женщина в нарядном платье. На столе лежали карты, но вместо мастей на них были изображены человеческие лица.

— Посторонний, — сказала женщина.

— Свидетель, — поправил мужчина.

— Зритель, — произнёс третий голос сверху.

Я поднял голову.

Под потолком висели две небольшие площадки. На одной сидел ангел в помятом белом костюме, на другой — бес в красном жилете. Оба держали длинные шесты, которыми передвигали декорации.

— Сергей Бухдрукер, — представился я. — Путешественник.

— Рецензент, — уточнил бес.

— Читатель, — поправил ангел.

— Ещё не определился, — сказал я.

Женщина поднялась.

— Фаина Рудольфовна.

Мужчина кивнул:

— Филипп Егорович.

— А вы? — спросил я, обращаясь наверх.

— Сегодня я ангел, — ответил первый.

— А я бес, — сказал второй. — После антракта поменяемся.

Филипп Егорович взял карту и положил на стол. На ней было изображено детское лицо.

— Мой ход.

Фаина Рудольфовна нахмурилась:

— Эту карту мы договорились не трогать.

— Мы много о чём договаривались.

— Верни её в колоду.

— Поздно.

Свет на сцене погас.

Когда он снова загорелся, стол исчез. На его месте стояла деревянная скамья. Филипп Егорович и Фаина Рудольфовна стали моложе. Не по-настоящему — их лица оставались прежними, но движения изменились. Они смотрели друг на друга так, будто впереди у них ещё была вся жизнь.

Заиграла музыка.

— Это воспоминание? — тихо спросил я.

— Раунд, — ответил бес.

— Испытание, — сказал ангел.

Молодой Филипп протянул Фаине цветок.

— Я буду ждать тебя у этого места каждый вечер.

— Каждый?

— Пока не придёшь.

— А если никогда?

— Значит, буду ждать вечно.

Невидимые зрители умилённо вздохнули.

Бес зевнул.

— Молодые всегда легко обещают вечность. Они ещё не знают её продолжительности.

Декорация сдвинулась. Между Филиппом и Фаиной выросла стена с маленьким окном.

— Что случилось? — спросил я.

— Жизнь, — ответили ангел и бес одновременно.

Теперь герои говорили через окно.

— Ты не пришла, — сказал Филипп.

— Меня не отпустили.

— Можно было передать.

— Через кого?

— Через любого человека.

— В тот день вокруг меня не было ни одного человека, которому я могла доверять.

— Я ждал.

— А я не могла выйти.

— Я ждал!

— А я не могла!

Каждая новая реплика звучала громче предыдущей. Потом голоса сорвались, и сцена снова погасла.

Мы вернулись к столу.

Фаина Рудольфовна выхватила карту у Филиппа Егоровича и спрятала её под скатерть.

— Доволен?

— Нет.

— Тогда сыграй что-нибудь смешное.

Он достал следующую карту.

На ней была нарисована кастрюля.

— О нет, — сказала Фаина.

— О да.

Сверху ударили в барабан.

Стол мгновенно превратился в кухню. Фаина Рудольфовна помешивала что-то в кастрюле, Филипп Егорович сидел с газетой.

— Ты опять положила лавровый лист?

— Конечно.

— Два?

— Три.

— Ты знаешь, что после второго наш брак теряет смысл.

— После второго он приобретает вкус.

В зале засмеялись.

— А соль?

— На столе.

— Почему не в супе?

— Чтобы каждый сам определял степень своего несчастья.

Смех стал громче.

Филипп попробовал суп, поморщился и потянулся за солонкой.

— Несчастье недосолено.

— В твои годы вредно много несчастья.

— А в твои?

— В мои вредно много мужа.

Аплодисменты почти заглушили последнюю фразу.

Я тоже рассмеялся.

Фаина Рудольфовна резко посмотрела на меня.

— Вам действительно смешно?

Я замолчал.

— Простите. Я думал, это комедия.

— Все так думают.

Филипп Егорович отложил газету.

— Потому мы и играем её как комедию.

— Зачем?

— Чтобы зритель остался.

Свет изменился. Кухня поблекла. Кастрюля исчезла, но герои продолжали сидеть на прежних местах.

Теперь между ними стоял пустой стул.

Никто не объяснил, кому он принадлежал.

Фаина Рудольфовна положила руку на спинку, но сразу убрала.

— Если начать рассказ с боли, — произнесла она, — многие закроют страницу.

— А если сначала рассмешить, — продолжил Филипп Егорович, — человек задержится. Потом можно показать ему то, ради чего всё было написано.

— Это нечестно, — сказал бес.

— Это милосердно, — возразил ангел.

— Заманить человека смехом и заставить плакать?

— Иногда только так он соглашается посмотреть на чужую боль.

Пустой стул медленно повернулся ко мне.

Я почувствовал желание отойти, но остался.

— Чей это стул? — спросил я.

Филипп Егорович посмотрел на Фаину Рудольфовну.

Она — на него.

— Следующая карта, — сказала женщина.

— Вы не ответили.

— Не всякий вопрос рецензента обязан получать ответ.

Филипп Егорович собрал колоду, но одна карта упала на пол лицевой стороной вверх.

На ней была изображена закрытая дверь.

Фаина быстро наступила на неё ногой.

— Не трогайте, — предупредила она.

— Почему?

— За этой дверью находится прошлое.

— Но вы сами его разыгрываете.

— Только те сцены, которые можем выдержать.

Филипп Егорович устало улыбнулся:

— И те, которые научились превращать в шутку.

— А остальные?

— Остальные играют нами.

Сверху спустились два шеста. Ангел и бес зацепили пустой стул и начали тянуть его в разные стороны.

— Перестаньте! — крикнула Фаина.

— Это не мы, — ответил ангел.

— Тогда кто?

Бес указал на меня:

— Он.

Я отступил.

— Я ничего не делаю.

— Вы смотрите, — сказал Филипп Егорович. — Иногда этого достаточно, чтобы сцена продолжилась.

Стул задрожал. Из-под его сиденья посыпались письма. Они падали на пол, но, едва коснувшись сцены, превращались в белых птиц и улетали под потолок.

Фаина попыталась поймать одну.

— Они не дошли, — сказала она.

— Какие письма?

— Те, которых никто не отправил.

Филипп Егорович поднял с пола последнее письмо. Оно осталось бумагой.

— Прочти, — попросила Фаина.

— Поздно.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что ты всегда просишь слишком поздно.

Он хотел разорвать письмо, но я перехватил его руку.

Сцена замерла.

Ангел и бес наклонились со своих площадок. Невидимый зал перестал дышать.

— Не вмешивайтесь, — тихо сказал Филипп Егорович.

— Вы же назвали меня свидетелем.

— Свидетель видит, но не меняет.

— Это вы так решили?

— Так устроена пьеса.

Я посмотрел на письмо.

— В прошлой сказке дорога появилась только после того, как человек сделал шаг. Может быть, здесь сцена изменится, если вы всё-таки прочтёте?

— А если не изменится?

— Тогда хотя бы перестанете двадцать лет играть одну и ту же ссору.

Фаина Рудольфовна медленно убрала ногу с карты, на которой была изображена дверь.

— Читайте, Филипп.

Он развернул письмо.

Мы не услышали ни одного слова.

Едва взгляд Филиппа коснулся первой строки, в зале поднялся ветер. Карты взлетели со стола. Красный занавес сорвался с креплений и накрыл сцену.

В темноте Фаина заплакала.

Потом неожиданно рассмеялась.

Филипп Егорович тоже засмеялся. В их смехе больше не было театральной громкости. Это был смех двух людей, которые наконец увидели, сколько лет потратили на тщательно отрепетированную обиду.

— Что было в письме? — спросил я.

— Ничего, что следовало бы пересказывать, — ответила Фаина.

— Но важное?

— Важным оказалось не письмо.

— А что?

— То, что его прочитали.

Свет вернулся.

Сцена была пуста. Исчезли стол, карты, пустой стул. Филипп Егорович и Фаина Рудольфовна стояли рядом.

Над ними ангел снимал белый костюм, а бес — красный жилет.

Под костюмом и жилетом оказалась одинаковая серая одежда.

— Кто из вас победил? — спросил я.

— Сегодня никто, — ответил бывший ангел.

— Поэтому спектакль удался, — добавил бывший бес.

Фаина Рудольфовна подошла ко мне.

— Когда будете писать об этой встрече, не делайте её слишком печальной.

— Почему?

— Нас опять станет жалко.

Филипп Егорович присоединился к ней:

— И слишком смешной не делайте.

— Почему?

— Тогда никто не заметит пустого стула.

Они поклонились.

В зале раздались аплодисменты. Теперь я различал среди них отдельные человеческие ладони. Кто-то хлопал восторженно, кто-то медленно, а один зритель — где-то далеко в темноте — вообще не аплодировал.

Красный занавес начал опускаться.

— Подождите! — крикнул я. — Где выход?

Фаина указала в зал:

— Через зрителей.

— Но там никого нет.

— Вы уверены?

Занавес закрыл сцену.

Я повернулся.

Тёмные ряды больше не были пустыми. В каждом кресле сидел человек. Одни улыбались, другие плакали, третьи смотрели на меня с раздражением. У каждого в руках лежало непрочитанное письмо.

Между рядами загорелась узкая дорожка.

Я пошёл по ней.

Когда проходил мимо последнего кресла, сидевшая там женщина протянула мне сложенный лист.

— Это вам.

— От кого?

— От автора.

Я развернул его уже в дверях.

На листе было написано:

«Писать честно. Иначе писать вообще не стоит».

Из-за двери донёсся громкий женский смех.

Я шагнул навстречу ему, ещё не зная, что следующая встреча начнётся с моей слишком печальной рецензии.