Витька и школьный спектакль, который запомнили все

В декабре у нас был школьный спектакль. Новогодний. Назывался «Щелкунчик и Мышиный король». Ирина Викторовна сказала:
— Дети, мы будем ставить спектакль. Роли распределим по талантам. Кто хочет — поднимайте руки.
Я поднял руку первый. Потому что роль — это здорово. Это как быть в кино. Только на сцене. Прямо перед всеми. И все смотрят. И все хлопают. И ты — звезда.
— Снигирёв, — сказала Ирина Викторовна. — Ты хотел бы играть?
— Хочу.
— Кого?
— Всё равно кого. Главное — чтобы было интересно.
Ирина Викторовна задумалась. Потом сказала:
— Хорошо. Ты будешь Щелкунчиком.
Я замер. Щелкунчик. Главный герой. Тот, который сражается с Мышиным королём. Тот, который спасает Мари. Тот, который превращается в принца. Это была лучшая роль в спектакле. И её дали мне.
— Спасибо, — сказал я. — Я не подведу.
— Надеюсь, — сказала Ирина Викторовна. Но как-то неуверенно.
Репетиции начались на следующий день. Мне выдали костюм. Красный мундир, треуголка, деревянные башмаки. И большая деревянная голова Щелкунчика, которую надо было надевать сверху. С огромным носом и огромным ртом.
Я надел костюм. Посмотрел в зеркало. В зеркале был Щелкунчик. Настоящий. Носатый, зубастый, смешной. Я засмеялся. Потом засмеялся Щелкунчик в зеркале. Мы смеялись вместе. Как два брата.
Первая репетиция прошла хорошо. Я вышел на сцену. Сказал свою реплику: «Я защищу тебя, Мари!». Ленка Круглова, которая играла Мари, сказала: «Ой, Щелкунчик, спасибо!». Мы отрепетировали три раза. Всё было отлично.
Потом начались проблемы.
Проблема первая. Голова Щелкунчика. Она была тяжёлая. Очень тяжёлая. Я её надел, и у меня сразу закружилась голова. Я пошёл по сцене и наступил на мышь. Мышь была неживая. Мышь была декорация. Но я её сломал. Она хрустнула. И развалилась на две части.
— Снигирёв! — закричала Ирина Викторовна. — Это реквизит!
— Я не хотел! — сказал я из головы Щелкунчика. Голос звучал глухо. Как из бочки.
— Сними голову!
Я попытался снять. Не смог. Она застряла. Я дёргал, тянул, крутил. Ничего. Голова не снималась.
— Ирина Викторовна! — закричал я. — Я застрял!
— Что значит — застрял?
— В голове! Я не могу её снять!
Ирина Викторовна подошла. Попробовала снять. Не снялось. Позвала Зою Фёдоровну. Зоя Фёдоровна попробовала. Не снялось. Позвали дядю Мишу. Дядя Миша попробовал. Не снялось. Позвали директора. Иван Иванович попробовал. Не снялось.
— Витька, — сказал директор. — Ты как туда влез?
— Я не влезал! Я надел!
— А обратно?
— Обратно не идёт.
— А если подёргать?
Подёргали. Не идёт.
— А если с мылом?
Попробовали. Голова стала скользкой. Но не снялась. Только стал скользким я. И Иван Иванович. И дядя Миша.
— Ладно, — сказал директор. — Оставим до завтра. Может, сам отвалится.
Он не отвалился.
Я ходил в голове Щелкунчика целый день. Ел через рот. Точнее, через дырку во рту. Пить не мог. Спать не мог. Голова мешала. Мама приехала. Попробовала снять. Не снялось.
— Витя, — сказала она. — Как ты умудрился?
— Я не умудрился. Он сам.
— Кто он?
— Щелкунчик.
— Это не Щелкунчик. Это ты.
— Это мы. Мы теперь одно целое.
Мама вздохнула. Потом сказала:
— Ладно. Завтра спектакль. Если не снимется, будешь играть в голове.
— А как есть?
— Через дырку.
— А как пить?
— Тоже через дырку.
— А если я чихну?
— Не чихай.
Я пообещал не чихать.
Следующий день — спектакль. Я стоял за кулисами. В голове Щелкунчика. В красном мундире. С треуголкой. И с башмаками. И с волнением в груди. Потому что сейчас — выход. Сейчас — сцена. Сейчас — все смотрят.
Зал был полон. Родители, бабушки, дедушки, учителя. Первый ряд — директор. Второй ряд — инспектор из РОНО. Та самая. С очками. С серым костюмом. Она пришла с проверкой. Опять. Или просто посмотреть. Неважно. Важно, что она там.
Ирина Викторовна прошептала:
— Витя, ты готов?
— Готов.
— Голова не снялась?
— Нет.
— Ладно. Выходи.
Я вышел.
Сцена была тёмная. Прожектор светил прямо в меня. Я ничего не видел. Только темноту. И слышал — тишину. Потом заиграла музыка. Я узнал: Чайковский. «Танец феи Драже». Красивая музыка. Надо было начинать.
Я сказал первую реплику:
— Я защищу тебя, Мари!
И тут я чихнул.
Я обещал не чихать. Но чихнул. Потому что в голове Щелкунчика завелась пыль. Может, там жил кто-то. Может, паук. Может, пылевой клещ. Неважно. Важно, что я чихнул. И голова Щелкунчика слетела. Отлетела и упала на пол. Прямо к ногам директора.
В зале стало тихо. Очень тихо. Я стоял без головы. В красном мундире. Мой обычный Витькина голова торчала из ворота. Волосы взъерошены. Нос красный. Глаза круглые.
Директор посмотрел на голову Щелкунчика у своих ног. Потом на меня. Потом на зал. Потом сказал:
— Ой.
Инспектор из РОНО посмотрела на меня. Потом на голову. Потом опять на меня. Она улыбнулась. По-настоящему. Широко.
Я понял: шанс. Один шанс. Надо играть. Надо играть без головы. Надо быть Щелкунчиком без головы. Но с душой.
Я поднял голову Щелкунчика. Поднял над собой. Как флаг. И сказал громко:
— Я защищу тебя, Мари! Даже без головы!
Ленка Круглова отошла от шока и сказала свою реплику:
— Ой, Щелкунчик, спасибо!
Она играла хорошо. По-настоящему. Я понял — спектакль продолжается. Я снял треуголку. Надел на голову Щелкунчика. Поставил голову на стул у сцены. И играл дальше. Просто я. Витька Снигирёв. Без головы. Но зато с сердцем.
А потом вышел Мышиный король. Это был Петька. В сером костюме. С мышиными ушами. С длинным хвостом. С короной на голове. Он посмотрел на меня. Потом на стул с головой Щелкунчика. Потом сказал:
— Где твоя голова?
— Оторвалась, — честно сказал я.
— А как ты сражаться будешь?
— А зачем сражаться? Давай дружить.
Петька замер. Это была не по сценарию. По сценарию мы должны были сражаться. Драться на мечах. Побеждать. Но я сказал другое.
— Давай дружить, — повторил я. — Ты Мышиный король. Я Щелкунчик. Мы оба деревянные. Оба куклы. Нас обоих кто-то сделал. Давай не будем сражаться. Давай пойдём пить чай.
Петька подумал. Потом сказал:
— А можно с печеньем?
— Можно.
— И с вареньем?
— И с вареньем.
Мы пожали руки. Прямо на сцене. Прямо перед всеми. Зал сначала замолчал. Потом закричал. Захлопал. Засмеялся. Потому что это было не по сценарию. Но это было лучше, чем по сценарию. Это было по-настоящему.
Инспектор из РОНО встала. Подошла к сцене. Я испугался. Думал — ругать будет. А она сказала:
— Мальчик, а ты знаешь, что такое импровизация?
— Нет, — сказал я.
— Это когда актёр говорит не то, что написано. А то, что чувствует.
— Я чувствовал дружбу.
— Это правильно. Это очень правильно.
Ирина Викторовна потом сказала:
— Витя, ты сорвал спектакль.
— Я его не сорвал. Я его улучшил.
— Ты сломал мышь. Потерял голову. И изменил финал.
— Зато все запомнят.
— Это да, — сказала Ирина Викторовна. — Это запомнят все.
Иван Иванович после спектакля подошёл ко мне. Пожал руку. Сказал:
— Витька, из тебя выйдет или великий артист, или большой начальник.
— А можно и то и другое?
— Можно. Но тогда нам придётся построить новую школу. Потому что эту ты разберёшь по кирпичикам.
Я не обиделся. Я вообще не обижаюсь, когда про меня так говорят. Потому что это правда. Я разбираю. По кирпичикам. И собираю обратно. Только по-своему.
Дома мама сказала:
— Витя, я слышала, у вас был спектакль. Как прошло?
— Хорошо.
— Ты играл Щелкунчика?
— Играл.
— А почему мне сказали, что у тебя отвалилась голова?
— Потому что отвалилась. Но это неважно. Главное — я её потом нашёл.
— Где нашёл?
— У директора. Под стулом.
— А почему она была у директора?
— Потому что я чихнул.
Мама посмотрела на меня. Долго. Потом сказала:
— Витя, знаешь, что я тебе скажу?
— Что?
— Что я больше не удивляюсь. Совсем. Ничему. Ни голове. Ни луже. Ни вулкану. Ни клею. Ничего. Я просто жду следующей истории.
— Я тебе расскажу, — пообещал я.
— Я знаю, — сказала мама. — Ты всегда рассказываешь. Это хорошо. Это значит, что ты живой.
Я согласен. Живой. И голова на месте. И Щелкунчик тоже. Он теперь стоит у меня на полке. Голова отдельно. Туловище отдельно. Но они рядом. Как друзья. Как я и Петька. Как Витька Снигирёв и весь мир. Который иногда не понимает, что происходит. Но всегда потом улыбается.