Глава шестая Слишком хорошая рецензия

За дверью оказался кабинет.

На столе лежал раскрытый дневник. Рядом стояла чернильница, хотя текст был напечатан на компьютере. На стене тикали часы без стрелок. У окна сидела женщина и читала лист бумаги.

Прочитав последнюю строку, она подняла глаза и сказала:

— Соболезную.

— Кому?

— Вам.

— По какому поводу?

— Судя по этой рецензии, вы только что похоронили автора.

Она протянула мне лист.

Я узнал собственный текст. Фразы выглядели солидно, уважительно и безукоризненно печально. В них говорилось о тяжести прожитого, о мужестве откровенности, о горьком свете памяти и о времени, которое оставляет на человеке неизгладимые следы.

Чем дальше я читал, тем яснее понимал: после такой рецензии автору полагалось либо умереть, либо как минимум навсегда перестать улыбаться.

— Августа Миллер? — спросил я.

— Пока ещё да.

— Я не хотел вас хоронить.

— Вы очень старались.

Она рассмеялась.

Именно этот смех я слышал за дверью. Живой, заразительный, совершенно не соответствующий траурному тону моей рецензии.

— Но ваш дневник показался мне серьёзным.

— Значит, на серьёзные тексты нужно отвечать так, будто рецензент стоит у свежей могилы?

— Не обязательно.

— А вы стояли.

Я ещё раз посмотрел на написанное.

— Возможно, немного переборщил.

— Немного? Здесь не хватает только даты гражданской панихиды.

Она забрала лист и торжественно прочитала:

— «Автор с беспощадной честностью проводит читателя через сумрачные коридоры памяти…» Сергей, вы сами ходили по этим коридорам?

— Нет.

— Тогда откуда знаете, что они сумрачные?

— Это образ.

— Чей?

Я не ответил.

— Вот видите, — сказала Августа. — Вы прочитали мой дневник, а рецензию написали о собственном представлении, как должен выглядеть человек, написавший такой текст.

Она подошла к столу и перевернула страницу дневника.

Комната изменилась.

Стены разошлись, и мы оказались в небольшом кафе. За соседними столиками люди разговаривали, спорили, смеялись. Официант нёс поднос, на котором вместо чашек лежали воспоминания: детская фотография, старый билет, сломанная заколка, засушенный цветок.

— Это тоже дневник? — спросил я.

— Конечно.

— Но здесь весело.

— В жизни такое случается.

— Даже между тяжёлыми событиями?

— Особенно между ними. Иначе человек не выдержал бы.

Она взяла с подноса старый билет. Кафе исчезло.

Теперь мы стояли на перроне. Поезд ещё не пришёл. Вокруг ходили люди с чемоданами, а громкоговоритель объявлял отправление составов в города, названия которых я никогда не слышал.

Августа посмотрела на билет.

— Вот, например, этот день. Если написать только о расставании, получится трагедия. Если вспомнить, как я перепутала платформы, побежала за чужим поездом и потеряла один ботинок, получится комедия.

— А что было на самом деле?

— И то и другое.

— Как тогда правильно написать?

— Честно.

Я вспомнил лист, полученный в театре.

«Писать честно. Иначе писать вообще не стоит».

Достал его из кармана и показал Августе.

— Вы это написали?

Она прочитала.

— Могла бы.

— Значит, это ваши слова?

— Во Вселенной Проза.ру слова редко принадлежат одному человеку. Но ответственность за них всегда личная.

Подошёл поезд. В его окнах отражались разные возрасты одной и той же женщины: девочка, молодая девушка, взрослая, пожилая. Все они смотрели на нас, но ни одна не махнула рукой.

— Вы поедете? — спросил я.

— Нет. Этот поезд уже ушёл.

— Но он стоит перед нами.

— В дневнике прошлое всегда стоит перед человеком. Именно поэтому так легко решить, будто туда можно вернуться.

Двери вагонов открылись.

Я увидел внутри длинный коридор. Из каждого купе доносился отдельный разговор.

— Мы можем войти?

— Можем. Но тогда вы опять начнёте писать о сумрачных коридорах памяти.

— Обещаю не начинать.

Мы поднялись в вагон.

В первом купе кто-то праздновал день рождения. Во втором женщина плакала над письмом. В третьем двое мужчин играли в шахматы и спорили о правилах. Из четвёртого выбежал ребёнок, столкнулся со мной и тут же исчез в соседнем вагоне.

— Кто все эти люди? — спросил я.

— Те, кого память сохранила неправильно.

— Почему неправильно?

— Потому что память не архив. Она автор. Что-то сокращает, чему-то придаёт значение, а иногда придумывает связующие сцены.

— Значит, дневнику тоже нельзя полностью доверять?

— Доверять можно искренности человека в момент записи. Но не обязательно каждому факту его памяти.

В конце вагона находилось купе с табличкой «Настоящее».

Августа открыла дверь.

Внутри стоял тот самый стол с компьютером и раскрытым дневником. На экране была моя рецензия.

— Исправляйте, — сказала она.

— Прямо сейчас?

— А зачем откладывать?

Я сел перед компьютером.

Первая фраза была красивой. Настолько красивой, что мне особенно жалко было её удалять.

— Вот эту оставить можно? — спросил я.

— Можно.

— Правда?

— Если она точна.

Я перечитал фразу и нажал клавишу удаления.

Следующая выглядела ещё лучше. В ней имелись «неумолимое время», «беззащитная душа» и «горькая мудрость утрат».

— А здесь что не так?

— Всё прекрасно.

— Тогда оставим?

— Только объясните, какое отношение это имеет к моему тексту.

Я удалил и её.

Через несколько минут от большой торжественной рецензии осталось три простых предложения. В них не было сумрачных коридоров, беззащитных душ и неумолимого времени. Я написал только о том, что действительно увидел: автор не прячется за красивыми формулировками, умеет говорить о трудном без просьбы пожалеть его, а серьёзность дневника не отменяет живого человека за его страницами.

Августа прочитала.

— Теперь лучше.

— Слишком просто.

— Простота вас пугает?

— Иногда кажется, что читатель решит: я не старался.

— А вы пишете для читателя или для того, чтобы он заметил ваши старания?

Я сохранил текст.

Поезд тронулся.

За окном поплыли перрон, кафе, кабинет. Все пространства дневника перемешались. Женщина за соседним столиком плакала, ребёнок с перрона смеялся, официант нёс на подносе часы без стрелок.

— Куда мы едем? — спросил я.

— Вы — дальше.

— А вы?

— Я остаюсь в своём тексте.

— Мне хотелось бы узнать, что было потом.

— Написано только то, что написано.

— А если я придумаю продолжение?

— Тогда это будет уже ваша история, а не моя жизнь.

Поезд замедлил ход.

За дверью купе появился человек в форме проводника. Вместо билетов он проверял у пассажиров страницы.

— Ваша остановка, — сказал он мне.

— Какая?

— Граница эпох.

Я выглянул в коридор. В конце вагона открылась дверь. За ней виднелась широкая площадь. На одной стороне люди стояли в очереди с одинаковыми сумками. На другой горели вывески банков, бирж и торговых домов.

— Кто меня ждёт? — спросил я.

Проводник сверился со списком:

— Александр Долженко. Произведение «Менталитет».

Я обернулся к Августе.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не обиделись на рецензию.

— Я обиделась.

— Но вы смеялись.

— Одно другому не мешает.

Дверь купе начала закрываться.

— Сергей! — позвала Августа.

— Да?

— Когда встретите серьёзного человека, не торопитесь делать его мрачным.

— Постараюсь.

— И наоборот.

— Что наоборот?

— Если человек смеётся, это ещё не значит, что ему не больно.

Дверь закрылась.

Я вышел из поезда и оказался между двумя экономическими эпохами.

Позади меня люди ещё жили по старым правилам. Впереди уже продавалось всё — товары, предприятия, обещания и даже уверенность в завтрашнем дне.

Посреди площади стоял человек и держал в руках две монеты.

Одна ничего не стоила, но ей все доверяли.

Вторая стоила дорого, но ей не верил никто.