Глава девятая Жив ли ты, Борис?

Женщина прошла мимо меня, не заметив.

На ней было выпускное платье — возможно, то самое, которое висело на скамейке. Но на скамейке оно тоже осталось. Одно платье двигалось вместе с женщиной, другое покачивалось на ветру, ожидая девушку, которая давно ушла со школьного двора.

Вокруг продолжались соревнования.

Ребята бежали по кругу, передавали эстафетную палочку, прыгали в длину. Учитель с секундомером что-то кричал. Болельщики спорили, кто пришёл первым.

Только звуков почти не было.

Я видел, как открываются рты, как ладони хлопают друг о друга, как подошвы ударяют по дорожке, но всё происходило безмолвно. Словно память сохранила изображение, а голоса потеряла.

— Борис! — позвала женщина.

Это имя прозвучало ясно.

Один из юношей остановился и посмотрел в нашу сторону. Его лицо оставалось размытым, будто время стёрло черты, но сохранило движение головы.

Женщина протянула письмо.

Юноша не подошёл.

Вместо него с дорожки поднялся порыв ветра. Он выхватил письмо и унёс к трибунам.

— Подождите! — крикнул я.

Побежал следом и поймал конверт возле ограды.

На нём не было адреса.

— Спасибо, — сказала женщина, догнав меня.

— Вы хотели передать его Борису?

— Хотела узнать, жив ли он.

— В письме?

— Иногда человек пишет вопрос, потому что не знает, кому его задать.

Она взяла конверт, но не открыла.

— Ада Бабич? — спросил я.

— В этом пространстве — да.

Я уже привык к подобным ответам. Вселенная Проза.ру не позволяла забывать, что передо мной не реальные люди, а их литературные отражения.

— Это ваши воспоминания?

— Они были моими. Теперь их читает каждый, кто открывает произведение.

Она посмотрела на школьный двор.

— Видите девочку у старта?

Среди участников стояла школьница. Она нервничала, переступала с ноги на ногу и поглядывала на высокого мальчика в соседней команде.

— Это вы?

— Возможно. Память меняет лица, но почему-то оставляет смущение.

Прозвучал свисток — единственный звук, кроме наших голосов.

Дети побежали.

Девочка сначала отстала, потом ускорилась. Высокий мальчик оглянулся и что-то крикнул ей. Она улыбнулась, хотя из-за этого сбилась с шага и едва не упала.

— Он позволил ей победить? — спросил я.

— Я много лет думала, что да.

— А теперь?

— Теперь думаю, что он просто оглянулся.

— Как было на самом деле?

Ада пожала плечами:

— Если бы прошлое можно было восстановить точно, оно называлось бы документом, а не воспоминанием.

Бег закончился. Кто победил, я так и не понял. Ребята смешались возле финиша, засмеялись и тут же начали готовиться к следующему соревнованию.

— Вы дружили?

— Мы были юными. Тогда одно случайное слово могло казаться обещанием, один взгляд — признанием, а молчание — предательством.

— Потом вы переписывались?

Она показала на трибуны.

Каждое место было завалено письмами.

Белые и пожелтевшие, сложенные треугольниками и запечатанные в конверты, исписанные мелким почерком и почти пустые. Одни лежали аккуратными стопками, другие были разорваны.

— Это всё ваши письма?

— Это всё, что люди не сказали друзьям юности.

— Их слишком много.

— Поэтому они и занимают целый стадион.

Мы поднялись на трибуну.

Я взял первый конверт. На нём было написано: «Позвоню на следующей неделе».

На втором: «Обязательно встретимся».

На третьем: «Никуда друг от друга не денемся».

— Странно, — сказал я. — В юности человек думает, что времени бесконечно много.

— А потом начинает считать, сколько его осталось.

Ада села среди писем.

— Я помню соревнования. Помню выпускной. Помню платье. Помню, как мы договаривались не потеряться. Но не могу вспомнить момент, когда мы всё-таки потерялись.

— Обычно такого момента нет.

— Вот именно. Люди не прощаются навсегда. Они просто однажды откладывают письмо, звонок или встречу. Потом делают это ещё раз. А через много лет спрашивают: жив ли ты?

На дорожке снова появился Борис.

Теперь он шёл один. Остальные школьники исчезли. На нём была спортивная форма, в руках — эстафетная палочка.

Он подошёл к нам и протянул её Аде.

— Это он? — спросил я.

— Тот, кого сохранила память.

— А настоящий?

— Его здесь нет.

Она взяла палочку.

Юноша улыбнулся и начал исчезать — сначала лицо, потом руки, силуэт. Последней растворилась белая полоса на его спортивной майке.

— Почему он ничего не сказал?

— Потому что я не имею права придумывать его ответ.

Эти слова прозвучали особенно твёрдо.

Я посмотрел на письмо без адреса.

— Значит, вопрос так и останется без ответа?

— В произведении — да.

— А если попытаться найти человека в действительности?

— Тогда это будет уже не литература.

Она поднялась.

Школьный двор начал меняться. Асфальт трескался, сквозь него прорастала трава. Трибуны старели, краска осыпалась. Деревья вокруг становились выше.

Только выпускное платье оставалось прежним.

— Можно? — спросил я, указывая на него.

Ада кивнула.

Я снял платье со скамейки. Оно оказалось почти невесомым.

— Зачем вы его храните?

— Я храню не ткань.

— А что?

— Девушку, которая однажды его надела и ещё не знала, сколько людей исчезнет из её жизни без последнего разговора.

Она забрала платье и приложила к себе.

На мгновение передо мной действительно оказалась выпускница. Потом ветер качнул ткань — и я снова увидел взрослую женщину.

— Вы хотели бы вернуться?

— Куда?

— В тот день. На выпускной. К Борису.

— Нет.

Ответ прозвучал без колебаний.

— Почему?

— Я хочу не вернуться. Я хочу знать, что с ним было дальше. Это разные желания.

Стадион опустел.

Ада подошла к линии старта и положила эстафетную палочку на землю.

— Иногда произведение — это не завершённая история, — сказала она. — Это передача вопроса следующему человеку.

— Как эстафета?

— Именно.

— И что должен сделать следующий?

— Не обязательно найти ответ. Иногда достаточно не дать вопросу исчезнуть.

Она протянула мне письмо.

— Возьмите.

— Но оно адресовано Борису.

— На нём нет адреса.

— Что мне с ним делать?

— Отнесите туда, где хранят прошлое.

Перед нами возникла высокая дверь. Вместо ручки на ней был бронзовый двуглавый орёл. Над дверью стояла дата, но цифры постоянно менялись.

Я взял письмо.

— Вы думаете, там смогут установить, что произошло?

— Историки умеют находить судьбы людей по документам.

— А если документов нет?

— Тогда они особенно убедительно объясняют, почему ничего нельзя утверждать.

Она улыбнулась.

— До свидания, Сергей.

— Мы ещё встретимся?

— Если вспомните.

— Разве этого достаточно?

— Для пространства памяти — вполне.

Я открыл дверь.

За ней находился огромный кабинет. На столах лежали документы, государственные акты, письма и пожелтевшие газеты. По стенам тянулись шкафы с папками. На корешках были указаны годы, фамилии и названия давно исчезнувших учреждений.

За письменным столом сидел человек и сравнивал две бумаги.

— Простите, — сказал я. — Мне нужно найти одного Бориса.

Человек поднял глаза.

— Фамилия?

— Не знаю.

— Год рождения?

— Не знаю.

— Место жительства?

— Тоже не знаю.

— Тогда кого именно вы собираетесь искать?

Я положил на стол письмо без адреса.

— Друга юности.

Человек внимательно посмотрел на конверт.

— История такими категориями не работает.

— А память?

— Память — ненадёжный свидетель.

— Но иногда других свидетелей нет.

Он отложил бумаги.

— Садитесь. Прежде чем искать одного человека, придётся разобраться, почему целая страна десятилетиями не могла решить, как ей жить.

На столе появилась книга:

«К. А. Соловьёв. Самодержавие и конституция».

— Александр Декабрьский, — представился историк. — Начнём с документов.