Иваново детство-5. Свадьба в Тенеево

Иваново детство
Часть 2. Три ветви одного дерева
Глава 5. Свадьба в Тенеево

Торжественное утро
Тёплый сентябрьский день в Старом Буянове будто сам был настроен на праздник. Воздух звенел от птичьих голосов, солнце ласково грело крыши изб, а на улице уже слышался смех и торопливые шаги — деревня провожала своих в Тенеево, на свадьбу плямянницы Ольги Терентьевны -  Александры.
Ваня проснулся ещё до петухов — и опять с тем самым чувством, будто сегодня случится что-то важное. Он выглянул в окно: во дворе уже суетились. Бабушка Меланья, в чистом платке и праздничной кофте, что-то шептала, завязывая узелок с гостинцами. Ольга Терентьевна, румяная от утренней суеты, поправляла вышитый передник, а Мария стояла рядом, держа в руках корзину с караваем, завёрнутым в льняное полотенце.
— Ну, Ваня, вставай, не зевай! — улыбнулась Ольга Терентьевна. — Сегодня день особый. Александра выходит замуж, и мы едем в Тенеево.
— А можно мне с вами? — выпалил Ваня. — Я всё буду помнить, честное слово!
— Конечно, можно, — кивнула бабушка Меланья. — Только не мешай, смотри да слушай. Свадьба — она как книга: в каждой строчке — своя мудрость.
Василий Никитич уже запрягал Лодку. Лошадка, будто чувствуя торжественность дня, стояла смирно, только изредка фыркала, отгоняя утренних мух. Повозка была убрана по-праздничному: на дуге позвякивали колокольчики, а борта украсили вышитыми полотенцами — чтобы дорога была лёгкой, а путь — добрым.
Путь лежал на восток, через холмы, мимо Янтиково и Уразлино, через Яндырчи — и дальше, к Тенееву. Дорога петляла между полями, где уже убрали рожь, и теперь пахло сухой соломой и яблоками. Ваня сидел рядом с отцом, крепко держался за борт повозки и жадно смотрел по сторонам: ему хотелось запомнить каждую тропинку, каждый куст, будто именно сегодня мир был особенно красивым.

В доме невесты
Когда они въехали в Тенеево, деревня уже гудела, как пчелиный улей. У дома Тимофея Терентьевича толпились люди, на воротах висели расшитые полотенца, а из труб поднимался дым — в большой печи пекли пироги, а в котле на дворе варили кашу для гостей.
В доме невесты всё шло по заведённому порядку. Сначала — уборка, потом баня. И не простая, а обрядовая: молодую Александру парили с особыми травами, чтобы смыть всё дурное, чтобы злые духи не цеплялись к её новой жизни. Потом она надела новую рубаху, вышитую красными и чёрными нитями — на счастье и защиту, — и села в отдельной горнице, где её ждали подружки.
А потом начался обряд плача.
Сначала запела замужняя тётушка Александры — негромко, протяжно, будто выводила голосом ту самую грусть, что живёт в каждом пороге, когда человек уходит из родного дома. Её голос был низким, тягучим, и от него у Вани по спине пробежали мурашки.
Потом подхватила сама Александра. Её песня-плач поднялась выше, стала звонче, и в ней слышалось всё: и любовь к родительскому дому, и страх перед неизвестным, и надежда на доброе будущее. Она пела о том, как не хочется ей уходить из-под отчего крыла, как дороги ей мамины руки и папины советы, как жалко оставлять родные тропинки и старые яблони во дворе.
— Ой, родимый мой дом, светлый мой уголок… — тихо выводила она, и слёзы катились по её щекам, но в глазах уже светилось что-то новое — ожидание.
Вокруг неё суетились подружки, кто-то тихо всхлипывал, кто-то шептал слова утешения, но никто не останавливал этот плач — потому что таков был обычай: невеста должна была выплакать свою девичью жизнь, чтобы войти в новую — чистой и готовой ко всему.
И тут, как ни странно, в избе вдруг зазвучал смех. Кто-то хлопнул в ладоши, кто-то притопнул ногой, и вот уже несколько женщин пустились в пляс — не весёлый, а словно уговаривающий: «Не плачь, не горюй, у тебя впереди счастье!» По чувашскому обычаю, пока невеста плачет, остальные должны плясать и хлопать, стараясь её потешить, показать, что её не бросают, что родные всегда будут рядом.
Александра, сквозь слёзы, улыбнулась. Она взяла ковш с пивом и подала его первой подошедшей родственнице. Та бросила в ковш монету — «дань плача». Потом к ней подошёл брат, потом тётя, потом соседка — и каждый клал монету, а Александра принимала, вытирала слёзы и тихо благодарила. Эти деньги она потом спрячет за пазуху — как память о том дне, когда она прощалась с детством.

Свадебный поезд
Тем временем у ворот послышался шум — это прибыл свадебный поезд жениха. Дружки подошли к отцу невесты, поклонились и положили на порог символическую плату — не калым, а знак уважения. Только после этого их пустили в дом.
Жениха Ивана усадили на почётное место, поднесли ему кружку пива, а родители Александры незаметно подложили под него деньги — по обычаю, он должен был их забрать, как знак того, что берёт на себя заботу о новой семье.
Ваня стоял в дверях, прижавшись к тёплому дереву, и смотрел на всё это широко раскрытыми глазами. Он не понимал ещё всех слов, но чувствовал главное: свадьба — это не просто веселье. Это порог. Это момент, когда один мир кончается, а другой начинается. И чтобы перейти этот порог, нужно и поплакать, и посмеяться, и принять монеты, и услышать добрые слова, и знать, что тебя не оставляют одного.
После обеда, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая крыши в золотой цвет, Александру наконец повезли к жениху. Она в последний раз оглянулась на родительский дом, перекрестилась, поклонилась всем родным и села в повозку. Женщины снова запели — теперь уже не плач, а прощальную песню, светлую и грустную одновременно.

В доме жениха
Когда свадебный поезд с Александрой прибыл к дому жениха в Индырчах, двор уже гудел, как растревоженный улей. У ворот стояли нарядно одетые родственники, на перекладинах висели расшитые полотенца, а над крышей будто и сам воздух звенел — от множества серебряных монеток, пришитых к женским нарядам. Они тихонько позвякивали при каждом шаге, и оттого казалось, что даже тишина здесь поёт.
В доме жениха всё шло по заведённому порядку. Пока гости собирались — родня, друзья, односельчане, — близкие родственницы одевали Ивана, жениха, в полный свадебный наряд. Всё делали неспешно, с присказками, будто каждое движение имело свой тайный смысл. На него надели расшитую рубаху, поверх — кафтан, подпоясали кушаком ярко;зелёного цвета, на ноги — новые сапоги, на руки — перчатки. На голову водрузили меховую шапку, а у самого лба укрепили серебряную монетку — чтобы взгляд был ясным, а путь — светлым. На шею повесили украшение из бус и монет, а сзади, на поясе, закрепили тот самый платок, который когда;то вышила и подарила ему Александра. В руку дали нагайку — твёрдую, с аккуратной рукоятью. И строго-настрого наказали: ни на минуту не снимать ничего из этого убранства, даже если станет жарко.
— Так заведено, — шепнула одна из тёток, поправляя кафтан. — Пока ты в этом наряде, ты не просто парень, ты — хозяин своей судьбы. Пусть все видят: ты готов нести ответственность.
Ваня стоял в сторонке, прижавшись к Василию Никитичу, и во все глаза смотрел на жениха. Тот казался ему теперь совсем другим — не просто соседом из Индырчей, а героем из предания, почти как батыр Тутимэр. Только вместо волшебного коня у него была новая жизнь, которую предстояло построить.

Свадебные обряды
А потом начались обряды.
У самых ворот, едва молодые переступили порог, кто;то из старших разбил сырое яйцо о землю. Ваня не сразу понял, зачем, но бабушка Меланья тихо пояснила:
— Это чтобы дурное не цеплялось. Яйцо берёт на себя всё недоброе, что могло прицепиться по дороге.
После этого молодых встретили хлебом;солью. Каравай был круглым, румяным, с узорной корочкой, а соль — в резной деревянной солонке. По обычаю, жених и невеста по очереди отломили по кусочку, макнули в соль и съели — в знак того, что готовы вместе есть и сладкое, и горькое, делить все радости и трудности.
Внутри дома уже накрывали столы, но прежде чем сесть, молодых усадили в почётном углу, а рядом встали посажёные родители — люди, которых выбрали из числа самых уважаемых родственников, чтобы они были как бы вторыми отцом и матерью для новой семьи. А ещё выбрали главу свадьбы — весёлого, громкого, знающего все присказки дядюшку, который должен был направлять праздник, следить, чтобы всё шло как надо, и не давать никому скучать.
Вскоре зазвучали инструменты. Где;то запела скрипка, за ней вступил барабан — низкий, гулкий, будто сердце дома. А следом заиграл шубыр — старинный духовой инструмент, чей голос был похож на шум ветра в высокой траве. Музыканты сидели на лавке у стены, и казалось, что их музыка не просто веселит, а очерчивает вокруг молодых невидимый круг — сакральное пространство, где им ничего не страшно.
Потом пришёл черёд особого угощения. На стол поставили глиняную миску, а в ней — жидкая яичница на молоке, тёплая, золотистая, с лёгким ароматом топлёного масла. Молодым подали её вместе, одной ложкой по очереди.
— Пусть жизнь ваша будет гладкой, как эта яичница, — проговорили старшие. — Пусть в ней не будет трещин, а будет только тепло и свет.
Ване эти слова запомнились особенно. Он смотрел, как Александра и Иван едят, и думал, что, наверное, именно так и держится семья — на простых вещах: на общем куске хлеба, на одной ложке, на тепле, которое делят на двоих.
На дворе тем временем дружка и парни;холостяки пустились в пляс. Они топали, кружились, выкрикивали весёлые присказки, а барабан отбивал такой ритм, что даже стены будто подтанцовывали. Потом все снова зашли в дом, угостились пивом, и пляски начались заново — теперь уже вместе с женщинами, с хлопками в ладоши и протяжными песнями.
Но вот что поразило Ваню больше всего: сами молодые почти не улыбались и уж точно не пели и не танцевали. Он тихонько спросил у бабушки Меланьи:
— А почему Александра не пляшет? Ведь это её праздник!
— Потому что так положено, — спокойно ответила бабушка. — Считается, что если жених или невеста будут веселиться на своей свадьбе, то потом в семейной жизни придётся тяжело. Их время для веселья придёт позже — когда они впервые поедут в гости к родителям Александры. А сегодня их задача — принимать заботу, слушать добрые слова и знать, что рядом те, кто их бережёт.
И правда: пока гости пели и плясали, молодые сидели тихо, только изредка переглядывались. В этих взглядах было что;то особенное — будто они без слов говорили друг другу: «Мы справимся. Мы вместе».

Напутствия молодым
Когда солнце уже склонялось к закату, дядя;глава свадьбы поднял руку, призывая к тишине, и объявил:
— Теперь — самое главное. Пусть каждый скажет молодым слово напутствия. Пусть это будет не длинная речь, а простое пожелание — от сердца.
Один за другим подходили люди: старики желали терпения и мудрости, женщины — здоровья и достатка, парни — чтобы дом был полной чашей. Каждое слово ловили, будто драгоценность, и складывали в ту невидимую шкатулку, которую молодые унесут с собой в новую жизнь.
А под конец, когда уже зажгли фонари и двор наполнился тёплым жёлтым светом, свадебный поезд снова собрался в путь — теперь уже чтобы проводить гостей. Перед тем как выехать за околицу, жених, как того требовал обычай, трижды легко ударил нагайкой по воздуху рядом с Александрой — не чтобы обидеть, а чтобы отогнать злых духов, которые могли прицепиться к повозке. И едва они тронулись, как снова заиграли скрипка и барабан, и поезд поехал назад, сопровождаемый песнями, будто сама дорога пела молодым счастье.
 
 Дорога домой
Обратно в Старое Буяново Василий ехали тихо. Лодка шла спокойно, будто тоже устала от праздника. Ваня прижался к отцу, слушал, как скрипит колесо, как где-то в поле кричит перепел, и думал о том, что сегодня он видел не просто свадьбу. Он видел, как люди держат друг друга — словами, песнями, монетами в ковше, хлопками в ладоши.
На землю серым покрывалом ложились  уже  сумерки. Лодка шла неторопливо, звёзды загорались одна за другой, и Ваня думал о том, сколько разных смыслов прячется в одном дне: в звоне монет, в разбитом яйце, в ложке яичницы, в тишине молодых и в весёлых плясках тех, кто их любит.
Дорога домой тянулась спокойно, будто сама земля убаюкивала гостей после шумного праздника. Лодка шла размеренно, мерно постукивали колёса, а в воздухе уже чувствовалась вечерняя прохлада — сентябрьские сумерки опускались на поля, и небо наливалось тёмно;синим.
Ваня сидел рядом с бабушкой Меланьей, прижавшись к её тёплому боку, и всё ещё перебирал в голове сегодняшние картины: звон монет на нарядах, пляски у ворот, тихий плач Александры, строгие глаза посажёных родителей и даже тот миг, когда жених легко ударил нагайкой по воздуху, отгоняя злых духов. Столько всего случилось за один день, что голова шла кругом.

Обряд хождения за водой
— Бабушка, — тихо позвал Ваня, когда долгая пауза стала совсем уютной, — а что бывает потом? Ну, когда свадьба уже кончается… Говорят, молодую посылают за водой. Это правда?
Бабушка Меланья чуть улыбнулась — не насмешливо, а так, будто вспомнила что;то родное, тёплое и чуть грустное. Она поправила платок, плотнее закуталась в шаль и начала рассказывать — не спеша, словно каждое слово нужно было выговаривать бережно, чтобы не растерять его смысл.
— Правда, Ванюша, — сказала она. — Это называется «шыв ;ул;» — хождение за водой. И это уже не про веселье. Это про то, как девушка становится частью нового дома.
Она помолчала немного, собираясь с мыслями, и продолжила:
— После брачной ночи молодую посылают к источнику — хоть к колодцу, хоть к роднику, хоть к речушке. Дадут ей пустое ведро, и она должна принести полную воду в дом. Но не просто так. Золовка — сестра мужа — стоит рядом и ждёт. И как только невеста набирает полное ведро, золовка берёт да пинает его ногой. Раз — и вода расплескалась. Два — снова. Три раза так сделает. И только на четвёртый раз позволяет унести.
Ваня слушал, приоткрыв рот.
— Зачем же так? — прошептал он. — Разве нельзя просто дать ей воды набрать?
— А затем, Ванюша, что это не про воду, — спокойно ответила бабушка. — Это про терпение. Про то, что в новом роду ей сперва будет нелегко. Будут и косые взгляды, и слова колкие, и дела тяжёлые. А она должна всё сносить, не злиться, не плакать при всех, а делать своё дело. И вот эти три удара — они как предупреждение: «Будь готова». Но и как проверка: если не озлобится, если снова спокойно наберёт и принесёт — значит, сердце у неё доброе.
— А потом что? — не унимался Ваня.
— Потом на этой воде она варит суп с клецками — «;;н; ;ын салми». «Суп нового человека», понимаешь? Так её называют в доме мужа: «;;н; ;ын» — новый человек. И этим супом она угощает родню — показывает, что готова трудиться, заботиться, кормить семью. Это и есть её первое большое дело в новом доме.

Повязывание платка
Ваня задумался, представляя Александру — ту самую, что сегодня пела плач у родительского порога, — с тяжёлым ведром, с мокрыми от брызг ногами, но с прямой спиной и спокойным лицом.
— А платок? — вдруг вспомнил он. — Ты говорила, ей повязывают платок…
— Да, — кивнула бабушка. — Сурпан. Длинный, вышитый, с узорами, которые знают только старые мастерицы. Его повязывают, когда невесту переодевают в женский наряд — не праздничный, а повседневный, хозяйский. И вот когда на голову ложится сурпан, все понимают: теперь она — замужняя женщина. Не девочка, не невеста, а хозяйка.
— И волосы прячут? — догадался Ваня.
— Прячут, — подтвердила бабушка. — Потому что волосы — это сила её рода, а теперь она в новом роду. Платок как бы говорит: «Я уважаю и свой дом, и новый». И ещё он оберегает: чтобы никакая беда не прицепилась к этим волосам, не перешла на семью.
Василий Никитич, который до этого молча правил Лодкой, тихо хмыкнул, будто соглашаясь, и добавил:
— А ещё, Ваня, запомни: пока не повязали сурпан, пока не сварила этот суп, она всё ещё как будто на пороге. Ни там, ни тут. А как сделает — переступила. Теперь её место здесь, в доме мужа.
— И свадьба после этого кончается? — спросил Ваня.
— Почти, — сказала бабушка. — Ещё сутки пируют, поют, угощают друг друга — чтобы новый род крепче стал. А потом уже будни. И каждый день — по чуть;чуть — она доказывает, что достойна быть здесь. Не криком, не спором, а делом: водой из источника, ложкой супа, тихим словом, добрым взглядом.

Семья - семь Я
Ваня помолчал, глядя, как последние лучи солнца скользят по верхушкам деревьев и зажигают на них золотые огоньки. Ему вдруг стало понятно, что свадьба — это не только смех и пляски. Это ещё и порог, через который переходят не налегке, а с тяжестью в руках — с ведром воды, с долгом перед новой семьёй, с ответственностью, которую никто не объявлял вслух, но все знали.
— Знаешь, бабушка, — тихо сказал он, — я бы хотел, чтобы Александру никто не обижал. Пусть ей будет легче.
Меланья ласково погладила его по голове:
— Люди не злые, Ванюша. Просто они так учат: терпению, заботе, умению держаться. А если сердце доброе, как у Александры, оно всё выдержит. И род её примет.
Лодка тихо цокала копытами по дороге, звёзды загорались одна за другой, и казалось, что сама ночь шепчет старые слова, складывая их в новую, долгую песню — песню о том, как люди становятся семьёй.
Бабушка Меланья, сидевшая рядом, тихо сказала:
— Видишь, Ванюша, свадьба — это не только про жениха и невесту. Это про всех нас. Про то, как деревня держит своих, как передаёт от старших к младшим: вот так делается добро, вот так бережётся счастье. Плачут не от горя, а от того, что сердце большое. А пляшут — чтобы не дать этому горю стать тяжёлым. Так у нас заведено: если кому-то трудно, мы не стоим молча. Мы хлопаем, поём, держим за руку.
Ваня кивнул и крепче прижался к отцу. Ему казалось, что сегодня он не просто увидел свадьбу — он услышал, как поёт сама земля, как шепчут старые обычаи, как будущее берёт за руку прошлое и идёт вперёд. Ему хотелось запомнить эти слова навсегда.

Продолжение следует
©Весенин Сергей