Неликвидная любовь

Глава 21.

Вечерний разговор на кухне начался, как обычно. Даша, утомленная дневными играми и массажем, уже мирно спала в своей кроватке, а Ольга и Антонина Ивановна сидели за столом, лениво прихлебывая остывающий чай. На плите привычно остывал стерилизатор, но в воздухе квартиры больше не пахло больничным страхом. Это был дом, в котором наконец-то поселилась жизнь.

Антонина Ивановна долго крутила в руках пустую чашку, несколько раз принималась что-то говорить, но осекалась, пряча взгляд. Ольга, привыкшая по роду работы замечать малейшие недомолвки, отставила свой бокал и внимательно посмотрела на пожилую женщину.

— Антонина Ивановна, что-то случилось? Вы сами не своя сегодня. С Дашей что-то не так? Анализы плохие пришли?

— Да нет, Оленька, бог с тобой, с Дашуткой всё слава богу, показатели как по учебнику, — тихо вздохнула няня, наконец подняв глаза. — Я о другом... Ромка мне сегодня звонил. Сын мой. Нашли они с Алинкой квартиру съемную, недорогую, аккуратную на окраине. Завтра задаток везут вносить. Так что, Олюш... съезжают они от меня. А это значит, что и мне пора собирать вещички да возвращаться в свою однушку. Загостилась я у тебя, неудобно мне. Столько времени на твоей шее сижу, полгода почитай. Да и надоела я тебе, наверное, со своей опекой да нравоучениями палатными...

Ольга от этих слов даже застыла, чувствуя, как внутри всё сжалось от внезапного, холодного испуга. Новость ударила её наотмашь. За эти месяцы Антонина Ивановна стала для неё не просто наемной сиделкой с медицинским дипломом — она стала той единственной, прочной стеной, на которую Ольга опиралась каждый божий день.

— Вам у меня плохо, Антонина Ивановна? — Ольгин голос прозвучал глухо, с затаенной, детской обидой. — Вы здесь устаете? Я вас перегружаю, да? Вы скажите честно, я всё пойму. Если тяжело — я, конечно, отпущу вас, но только с очень тяжелой душой...

— Оленька, деточка, да что ты такое говоришь! — всплеснула руками няня, и в её глазах блеснули искренние слезы. — Как мне здесь, может, быть плохо? Ты ко мне как к родной матери относишься, комната у меня королевская, Дашутка — душа моя, я к ней сердцем приросла так, что по ночам каждый её вздох ловлю. Я же о тебе думаю! Молодая женщина, в своей квартире, а тут я путаюсь со своими кастрюлями круглые сутки. Личной жизни у тебя из-за нас никакой, карьерой бредишь, а тут старуха на глазах маячит. Неловко мне, Оля. Чужой я человек, как ни крути. Бюрократию мы утрясли, Даша окрепла, операции позади. Теперь ты и сама справишься, а я утром буду приезжать, помогать по выходным.

Ольга встала, подошла к пожилой женщине, опустилась перед ней на стул и крепко, до боли сжала её теплые, сухие ладони в своих руках.

— Вы мне не мешаете, Антонина Ивановна. Вы даже представить себе не можете, как сильно вы мне помогаете, — Ольгин взгляд синих глаз был пронзительным и абсолютно честным. — Вы даете мне силы. Понимаете? Силы просто жить и дышать. Благодаря вам я прихожу из своего душного офиса и знаю, что дома меня ждут. Я со спокойной душой работаю, закрываю аудиты Аркадия Павловича, зарабатываю те самые огромные деньги, без которых нам с Дашей просто не обойтись. Лекарства, будущие обследования, реабилитации — вы же сами знаете, сколько на это уходит. Если вы сейчас уедете, этот дом снова превратится в пустую, холодную коробку. Я не справлюсь одна. Не в плане быта — в плане души не справлюсь.

Антонина Ивановна молчала, её губы подрагивали, а по щеке покатилась крупная слеза.

— Давайте сделаем так, — решительно, по-экономически, — твердо отрезала Ольга, сжав её пальцы. — Пусть пока ваш Ромка с женой живут в вашей однушке. Зачем им отдавать чужому дяде бешеные деньги за аренду в Москве? Им закрепляться надо, на ноги вставать. А вы остаетесь здесь. Это не обсуждается. Вот исполнится Даше год, встанет она на ножки, окрепнет окончательно — тогда мы сядем и снова посмотрим, как быть дальше. А сейчас — даже думать об отъезде не смейте. Вы нужны нам. Очень нужны.

Няня долго смотрела на Ольгу, качала головой, а потом вдруг мягко улыбнулась и прижала Ольгину голову к своей теплой груди, точь-в-точь как родная мать.

— Ну хорошо, Олюшка... Твоя правда. Позвоню я им сейчас, обрадую дуралеев. Пусть живут, копят на свой угол. А я здесь побуду, с моими девочками. Куда ж я от вас теперь денусь.

Так, Антонина Ивановна осталась в этой квартире. Больше никто в доме не произносил слово «няня» или «наемный работник». Никакие финансовые расчеты и оклады больше не могли измерить то, что выросло между ними. Пожилая медсестра реанимации, у которой никогда не было дочери, окончательно вошла в эту семью не как прислуга, а как самый близкий, родной член семьи, став для Ольги названной матерью, а для Даши — обожаемой бабушкой Тоней.

Время потеряло свою мучительную, секундную медицинскую остроту и потекло вперед ровным, мощным потоком.

Прошел год. Майская Москва снова взорвалась буйным цветением сирени и каштанов, когда Дашеньке исполнился год и два месяца. Из того экстремально недоношенного, синюшного свертка, который врачи обреченно списывали в утиль, Даша превратилась в удивительно смышленого, крепкого и подвижного маленького человечка. Благодаря золотым рукам бабушки Тони, её бесконечным массажам и строгому контролю за питанием, девочка практически догнала сверстников.

Даша уже уверенно, пусть еще немного неуклюже, смешно балансируя ручками, топала по паркету квартиры в своих крошечных ортопедических туфельках. Отремонтированное профессором Ковалевым сердечко работало без сбоев, щечки налились здоровым румянцем, а на груди остался лишь бледный, почти незаметный ниточный рубец — её личный орден за победу над смертью.

Она уже вовсю пыталась разговаривать, выдавая в пространство длинные, уморительные тирады на своем, птичьем языке. Этот лепет, состоящий из забавных звуков, слогов и жестов, в доме не понимал никто — кроме Антонины Ивановны. Бабушка Тоня переводила Ольге её требования с авторитетным видом профессора-лингвиста:

- Оля, неси её любимого плюшевого зайца, она говорит, что он под диван укатился или - Дашутка требует яблочное пюре, кашу есть отказывается.

Но было в её лексиконе одно слово, которое Даша выговаривала без всякого птичьего акцента. Четко, звонко, по-взрослому разделяя слоги.

Каждый вечер, ровно в семь часов, когда в прихожей раздавался скрежет поворачивающегося в замке ключа, Даша мгновенно бросала свои игрушки. Она топала к коридору, шлепая туфельками по полу, протягивала пухлые ручонки к открывающейся двери и на всю квартиру четко, оглушительно выговаривала:
— Ма-ма! Мама плишла!

Ольга бросала сумку на пол, опускалась на колени прямо в прихожей и ловила это теплое, пахнущее детским гелем существо в свои объятия. В эти секунды Ольга понимала, что её личная формула счастья, которую она так долго и тщетно искала в цифрах и карьерных отчетах, наконец-то сошлась безупречно. И эту её формулу больше никто и никогда не сможет разрушить.

Продолжение