Последние дни. Глава 1

ГЛАВА 1
— Здравствуйте! — вежливо поздоровался Лев, войдя в небольшой тёмный бар, вывеска над которым гласила «Бар».
Бар открылся сегодня, но выглядел так, как будто был здесь всегда: ни лоска новой мебели, ни свежей краски стен — обычный «всегда-тут-был-бар» на улице Некрасова, что в Петербурге. Удивительно было и то, что помещение, в котором бар размещался, Лев не помнил. Справа был бар «Грани», слева полулегальная скупка золота, а вот посередке, казалось Льву, коммерческих помещений не было, тем более таких, в которых поместится ещё одно алкогольное заведение. Чувство это, сходное с эффектом Манделы, улетучилось, как только Лев переступил порог.
Посетители, числом два, бурно что-то обсуждающие за стойкой, тоже выглядели так, как будто ходят в этот бар каждый день годами — барные стулья обтекали их пятые точки совсем как будто эти самые точки сидели на них всегда, барная стойка была протёрта именно там, где гости держали руки. Одним словом — это был настоящий бар, такой, каким он должен быть. В таком баре пили преимущественно пиво и дистилляты, и, хотя коктейли тоже были в меню, но ничего сложнее джин-тоника заказать вам бы не позволила совесть.
— И тебе привет, — ответил один из гостей, прервав диалог. — Присаживайся.
Лев с благодарностью сел за стойку и заказал виски. Не какой-то конкретный, просто виски, ведь бар был явно хорошим, поэтому мочи типа White Horse можно было не опасаться, но не настолько хорошим, чтобы налили напиток с некомфортным для Льва ценником, вроде сорокалетнего Macallan.
Поблагодарив бармена, Лев обратил внимание на гостей.
— Дядя Саша, — протянул руку седой мужчина лет 65, поджарый, отглаженный и гладко выбритый. Дядя Саша производил впечатление отставного военного.
Второго гостя звали Григорием, было ему, как Льву, до сорока, но, в отличие от Льва, он был явно успешным альфа-самцом. Руки его украшали дорогие часы, футболка могла быть даже и от Loro Piana, а джинсы точно были самым настоящим Diesel, купленным явно не на распродаже.
Григорий и Дядя Саша обсуждали новости, а новости были самые поганые. И так неспокойная международная обстановка накалилась до совершенно неприличных уровней, внутри страны всё больше закручивали и так перетянутые гайки, а в вечно горячих районах Синайского полуострова творилось вообще чёрт знает что — конфликт разгорался за конфликтом, а количество соперничающих сторон в регионе уже месяц как перевалило за третий десяток.
— У вас тут Печатью платят? — раздался голос со стороны входа в бар.
«Печатью» называли новую платёжную систему, основанную на биометрии, которая вроде как была обязательной из-за привязки к Госуслугам, но закон об этой самой обязательности вступал в силу только через месяц, а потому нововведение активно саботировалось как минимум всем ленным и заторможенным Северо-Западным регионом из-за необходимости многократных походов в МФЦ.
— Нет, у нас тут только наличные, — ответил бармен, заговорив впервые с тех пор, как Лев вошёл в бар.
Голос у бармена был странный. Был он одновременно тихий, но перекрывал и музыку, и шумный спор Григория с Дядей Сашей. «Хороший, поставленный баритон», — отметил Лев.
Внешность у бармена тоже была примечательной — это был высокий мужчина средних лет, чарующе благородной, но какой-то средней внешности, которая забывалась, как только он поворачивался спиной. Сложно было сконцентрировать внимание на чертах его лица, но одно можно было сказать точно: он много и широко улыбался и совсем не отпечатывался в памяти.
Пока новый гость, громко заявив, что его «…звать Кирюхой», и тихо поматерив «…пидорасов с их пидорской биометрией», располагался за стойкой, в бар вошла Валя. Валю Лев знал по барной некрасовской тусовке — они познакомились то ли в «Цветочках», то ли в «Звонке», и запомнилась она непрерывным потоком левых идей и неистовством в спорах. Собственно, из-за этого неистовства у Льва с Валей не сложилась намечавшаяся было любовь, хоть и приязни в их общении было с избытком, и вся нужная химия там тоже была. Почти с любой темы Валя срывалась в граничащее с агрессией обсуждение сложных философских тем типа равенства и феминизма. Не помогало и то, что Лев по первому времени пытался донести до неё очевидный для него факт о том, что все её нарративы — это маркетинг, пиар и манипуляции, в которых он, как выпускник журфака и действующий директор по маркетингу, хорошо разбирался.
Сама Валя взгляды свои не считала ни левыми, ни правыми и руководствовалась в жизни принятой в её бедном, но очень интеллигентном детстве этикой. Той самой этикой, в которой хорошее было хорошим, плохое — плохим, а люди были преимущественно добрыми, просто глупыми, по крайней мере, так ей говорила мама — филолог, бывшая этой этики и проводником, и паладином.
Кроме мамы, что большая редкость для ранних девяностых, у Вали был ещё и папа, который был целым профессором и преподавал что-то очень гуманитарное в Большом Университете. Поэтому вместо денег в Валиной семье были знания, книги и долгие, но спокойные споры о высоких материях, гуманизме и правильном пути. Споры эти и сформировали в Валентине те взгляды, которые потом так бесцеремонно присвоила себе woke-культура, посчитав их подходящими для своих противоречивых целей.
Валя тепло поздоровалась со Львом, села рядом и спросила:
— О чём беседуем, ребят?
— О всяком, — важно заявил Дядя Саша.
— О херне, — добавил Григорий.
Правы по-своему были оба. Дядя Саша, со свойственным только приближающимся к седьмому десятку мужчинам интересом, пытался вытащить из Григория его мнение по вопросам всех вообще текущих конфликтов, а Григорий, в свою очередь, со свойственной российскому коммерсанту упертостью, пытался объяснить, что все, что нельзя внести в 1С, его, Григория, не тревожит никак.
Борьба эта была ожесточенной и шла уже в той стадии, когда к пиву добавляется сет настоек, подаваемый на длинной деревянной доске. Одна из настоек, по традиции питерских баров, была омерзительной и на вкус, и на вид.
— А вы видели, что на улице происходит? — спросила Валя. — Выйдите, на небо посмотрите.
Все, кроме бармена, вышли из бара. Тёмное августовское небо озаряли яркие красно-жёлтые вспышки, как будто кто-то огромный, сидя на небе, водил по облакам огромным цветным фонариком. Страшного в этом ничего не было, но посетители бара, все как один, испытывали сильный и необъяснимый дискомфорт, вызванный предчувствием, причем не чего-то конкретного, а скорее ощущением общей мрачности грядущего.
— Бля буду, это пиндосы, — раздался голос Кирюхи. Он закурил и продолжил: — Совсем охуели.
Возразить было сложно, хоть почему-то и хотелось, поэтому компания вернулась в бар.
— И что там? — спросил бармен.
— Херня какая-то с небом, — ответил Григорий.
А Валя добавила:
— Может, испытывают ПВО. Или наоборот. Задолбали, милитаристы.
— Ты чё несёшь-то?! — закричал Кирюха и затянул было яростный пассаж про «наших мальчиков», но Дядя Саша и Лев встали между ним и Валей и взглядами дали понять, что с женщинами так говорить нельзя, а с ним, Кирюхой, можно, и не только так. Григорий в голос засмеялся, и, чтобы разрядить атмосферу, рассказал длинный и пошлый анекдот, в сюжете которого были литературные персонажи, их гениталии и внезапная развязка.
Остаток вечера прошёл спокойно, в негромком обсуждении постоянно появляющихся новостей, под вспышки красного и жёлтого света, пробивающиеся из единственного окна бара.
А Лев, лениво слушая пьяный барный бубнеж, такой комфортный, что его тепло почти ощущалось физически, пытался рассмотреть бармена получше и приходил к печальному для себя выводу, что у него это совсем не получается: в те редкие моменты, когда лицо бармена было освещено лучом тусклой потолочной лампы, оно становилось будто бы расфокусированным.
«Напитки тут не бодяжат, видимо», — подумал про себя Лев и окончательно оставил попытки что-то разглядеть.