Глава тринадцатая Читатель входит первым

— Не я? — переспросил я.

— Не вы, — подтвердил Ал-Риза. — Сегодня читать будут вас.

Светящаяся дорожка исчезла.

Мы оказались в комнате без стен. Вокруг висели страницы моих произведений. Они не были прибиты, подшиты или собраны в книги — просто стояли в воздухе, образуя длинные ряды.

На одной странице значилось: «Дорогой Шалико Ервандович».

На другой: «Чёрная овца».

Дальше виднелись тексты, которые я узнавал не сразу. Некоторые были ранними редакциями, другие — ещё не законченными вариантами. На отдельных страницах оставались мои пометки и вопросы самому себе.

— Откуда это у вас? — спросил я.

— Вы опубликовали.

— Не всё.

— Во Вселенной Проза.ру написанное появляется раньше опубликованного.

— Даже черновики?

— Особенно черновики. Они громче законченных текстов требуют внимания.

Ал-Риза взял одну страницу.

— Что вы сейчас делаете? — насторожился я.

— Читаю.

— Вслух?

— Если потребуется.

Мне стало неуютно.

Чужие произведения я обычно читал спокойно. Можно остановиться, вернуться, сделать пометку, сформулировать отзыв. Автор находился далеко и не видел моего лица.

Теперь автором был я. Читатель стоял рядом.

Ал-Риза начал:

— «Дорогой Шалико Ервандович…»

— Давайте без полного чтения.

— Почему?

— Я знаю текст.

— Автор часто знает, что написал, но не знает, что прочитали.

Он продолжил молча. Его взгляд двигался по строкам. Иногда он улыбался, иногда останавливался. Я пытался угадать, что именно привлекло внимание, и заранее готовил объяснения.

— Здесь, — сказал он.

— Что здесь?

— Вы обращаетесь к человеку так, словно он сидит напротив.

— Это плохо?

— Я не сказал, что плохо.

— А что?

— Возникает ощущение прямого общения.

Я ждал продолжения.

— И всё?

— Вам мало?

— Обычно после такой фразы идёт «но».

— Вы привыкли искать возражение даже в добром отзыве?

— Я рецензент. Это профессиональная настороженность.

Ал-Риза отложил страницу.

— Когда человек читает произведение, он не всегда ищет безупречную композицию, необычный приём или доказательство мастерства. Иногда он хочет, чтобы с ним поговорили.

— Но обращение в тексте адресовано Шалико Ервандовичу.

— Формально — да. Однако читатель незаметно занимает его место.

В комнате возник стул.

Я узнал его сразу — тот самый пустой стул из театральной главы. Только теперь он стоял не между Филиппом Егоровичем и Фаиной Рудольфовной, а перед моей страницей.

Ал-Риза сел.

— Попробуйте прочитать начало так, будто обращаетесь не к человеку из текста, а ко мне.

— Зачем?

— Чтобы понять, почему читатель остаётся.

Я прочитал первые строки.

Страница дрогнула. Моё обращение к Шалико продолжало звучать, но одновременно я действительно говорил с человеком, сидящим напротив.

— Теперь «Чёрная овца», — попросил Ал-Риза.

Вторая страница приблизилась.

Из-за неё показалась настоящая чёрная овца. Она посмотрела на нас, недовольно фыркнула и начала жевать нижний край текста.

— Она сейчас съест рассказ, — сказал я.

— Если произведение не выдерживает встречи с собственной метафорой, ему трудно помочь.

Я попытался отобрать страницу. Овца упёрлась копытами.

— Оставьте, — сказал Ал-Риза. — Посмотрим, что она выберет.

Животное съело несколько особенно длинных описаний, пропустило диалог и принялось за абзац, которым я гордился больше всего.

— Нет, этот оставьте!

Овца потянула сильнее. Страница порвалась.

— Почему именно лучшие места? — возмутился я.

— Лучшие для кого?

— Для меня.

— Вот и ответ.

Чёрная овца проглотила красивый абзац и спокойно легла рядом со стулом.

На странице осталось меньше текста. Но голос героя стал слышнее.

— Она отредактировала рассказ? — спросил я.

— Она убрала то, через что не смогла пробраться к человеку.

— Радикальный метод.

— Зато без длинных пояснений.

Я посмотрел на овцу. Та прикрыла глаза.

— Значит, прямое общение — это простота?

— Не только.

— Обращение к читателю?

— Не обязательно.

— Тогда что?

Ал-Риза поднялся.

— Это ощущение, что автор пишет не для безымянной публики, не для литературного начальства и не для собственного отражения. Он говорит одному конкретному человеку.

— Но читателей много.

— Каждый читает в одиночку.

Страницы вокруг нас начали поворачиваться лицевой стороной ко мне. Сотни моих фраз смотрели на автора.

— Когда вы пишете «для всех», — продолжил Ал-Риза, — текст не знает, кому смотреть в глаза. Когда говорите с одним человеком честно, услышать могут многие.

— Значит, перед началом каждого произведения нужно представлять читателя?

— Хотя бы помнить, что он существует.

— Я помню.

— Не всегда.

Он указал на дальний ряд.

Там висели страницы, покрытые тяжёлыми формулировками, объяснениями и выводами. Текст словно стоял между мной и человеком, которому был адресован.

— Здесь вы разговариваете не с читателем, — сказал Ал-Риза.

— А с кем?

— С представлением о том, как должен звучать серьёзный автор.

Я вспомнил встречу с Августой Миллер и слишком похоронную рецензию.

— Уже второй человек говорит мне об этом.

— Значит, первый раз вы услышали не всё.

— А сейчас?

— Сейчас тоже не всё.

Он взял чистый лист.

— Напишите одну фразу.

— О чём?

— О том, зачем вы путешествуете по этой Вселенной.

Я задумался.

Можно было написать о литературных мирах, связи авторов и читателей, поиске общего смысла. Все формулировки звучали правильно, но ни одна не была живой.

Тогда я посмотрел на Ал-Ризу и написал:

«Я хочу увидеть человека, который находится по другую сторону страницы».

Он прочитал.

— Вот теперь вы разговариваете.

— Этого достаточно?

— Для начала главы — возможно. Для всей книги — нет.

— Чего не хватает?

— Чтобы человек по другую сторону страницы тоже увидел вас.

Стены комнаты возникли внезапно.

Я оказался в собственном кабинете. Передо мной стояли компьютер и моё писательское кресло.

— Я вернулся? — спросил я.

Ал-Риза находился рядом.

— Похоже.

Я сел в кресло. Оно привычно скрипнуло.

На экране была открыта страница моего произведения. Внизу появился новый комментарий:

«Ощущение прямого общения».

Я обернулся.

Ал-Ризы уже не было.

Чёрная овца осталась.

Она стояла возле стола и пыталась жевать провод от компьютера.

— Даже не думай.

Овца отпустила провод и посмотрела на меня с выражением оскорблённого редактора.

На экране открылось произведение «Мой друг Сергей Сергеев». Я увидел знакомые строки о человеке, который привык ставить большие задачи и верить, что способен свернуть свою гору.

Под текстом появился комментарий Александра Аса:

«Ленин помог!»

— Интересно, чем именно, — сказал я.

Чёрная овца боднула кресло.

Комната качнулась. Изображение на экране развернулось, как открытая дверь. За ней показалось огромное промышленное предприятие. Над цехами поднимался пар, грохотали механизмы, а вдали стояла гора, которой ещё вчера там не было.

На её вершине развевался красный флаг.

Возле проходной меня ждал Александр Ас.

— Ну что, Сергей, — сказал он, — пойдём посмотрим, кто всё-таки помог вашему другу: Ленин, гора или он сам?