Глава шестнадцатая Читатель, который продолжает

На столе лежали страницы «Казачьего раввина».

Я сразу заметил, что они изменились.

Между моими строками появились подчёркивания, вопросительные знаки, восклицания и короткие заметки. Некоторые фразы были аккуратно переписаны на отдельные листы. Возле одного абзаца стояло: «Вернуться». Возле другого: «Не согласна».

— Вы работали с текстом основательно, — сказал я.

— Я его читала.

— Не каждый читатель оставляет столько следов.

— Не каждый автор пишет так, что хочется спорить.

Алёна Соловей закрыла книгу.

— Вы готовы слушать?

— После больничной палаты — почти.

— «Почти» уже лучше, чем уверенность.

Я сел напротив.

Комната была разделена на две половины. Слева стояли иконы и горели свечи. Справа виднелись книжные шкафы, свитки и семисвечник. Границы между пространствами не было: свет свечей свободно переходил с одной стороны на другую.

— Вы специально устроили встречу священника и раввина в одной комнате? — спросила Алёна.

— В произведении для этого была причина.

— Я не спрашиваю о причине. Я спрашиваю, считаете ли вы их равными собеседниками.

— Да.

— А читатель должен это принять?

— Не обязан.

— Хорошо.

Она открыла одну из частей.

— Когда я написала, что нашла своего автора, вы обрадовались?

— Конечно.

— Почему?

— Потому что для писателя это важные слова.

— Вы решили, что я согласилась с вами?

Я задумался.

Наверное, именно так и решил. Если человек называет тебя своим автором, кажется естественным, что он разделяет твои мысли, принимает построенный мир и следует за тобой.

— Частично, — признался я.

— Вот первая ошибка. «Мой автор» — не тот, с кем всегда согласен. Это тот, с кем хочется продолжать разговор.

Она перевернула страницу.

Стены комнаты разошлись. Перед нами появилось поселение: дома, дорога, люди в разной одежде. Кто-то спешил по своим делам, кто-то спорил у ворот, дети бегали между взрослыми.

— Это мир вашей книги, — сказала Алёна.

— Не совсем таким я его представлял.

— Теперь его представляю я.

— Но автором являюсь я.

— Произведения — да. Моего представления — нет.

По дороге прошли двое мужчин. Один был похож на священника, другой — на раввина. Они разговаривали, но слов мы не слышали.

— О чём они спорят? — спросила Алёна.

— В тексте это известно.

— А здесь?

— Не знаю.

— Значит, я могу услышать другое.

Она шагнула к дороге. Голоса стали различимы.

— Семья держится на долге, — говорил один.

— Нет, на любви, — отвечал другой.

— Любовь меняется.

— Долг без любви превращается в тюрьму.

Они прошли мимо.

— Этого диалога в книге не было, — сказал я.

— Теперь есть в моём чтении.

— Но вы вкладываете в произведение собственную тему.

— Разве читатель может войти без собственного опыта?

Я вспомнил рецензию, в которой увидел то, чего автор, возможно, не собирался писать.

— Не может.

— Тогда не мешайте.

Мы пошли по поселению.

Возле одного дома женщина накрывала стол. Мужчина сидел у окна и смотрел на дорогу. Между ними не было ни ссоры, ни тепла — только давно установленное расстояние.

Алёна остановилась.

— Вот здесь вы пишете об идеальном устройстве семьи.

— Не совсем идеальном.

— Но предлагаете порядок.

— Людям нужен порядок.

— Кому именно?

Я уже знал, что поспешный ответ будет ошибкой.

— Каждой семье — свой?

— Лучше.

Женщина поставила на стол вторую тарелку. Мужчина не повернулся.

— Один любит, — сказала Алёна, — другой позволяет себя любить.

Фраза осталась в воздухе. Стала видимой — тонкой, как нить.

Один её конец лёг на плечо женщины, другой обвился вокруг руки мужчины.

— Это о них? — спросил я.

— Не только.

— О ком ещё?

— О многих семьях. Иногда люди десятилетиями называют любовью отношения, в которых один всё время даёт, а другой великодушно принимает.

— Но со стороны невозможно знать, что происходит между двумя людьми.

— Невозможно. Поэтому я не выношу приговор. Я задаю вопрос.

Нить натянулась.

Мужчина у окна наконец обернулся. Но прежде чем он успел что-то сказать, дом исчез.

Мы снова оказались в комнате со страницами.

— Что произошло дальше? — спросил я.

— Не знаю.

— Но это была ваша сцена.

— Нет. Она выросла из вашей книги и моего опыта. Продолжение должен написать кто-то третий.

Я посмотрел на пустое место между нами.

После встречи с Александром Братских я уже с подозрением относился к третьим участникам литературного разговора.

— Нейросеть? — спросил я.

Алёна рассмеялась:

— Нет. Жизнь.

Она показала мне лист с выписанными фразами.

— Я сохраняю строки, которые заставляют думать. Иногда возвращаюсь к ним. Иногда делюсь ссылками с близкими.

— Значит, произведение продолжает распространяться.

— Не только распространяться. Оно изменяется в каждом человеке.

— Но текст остаётся прежним.

— Слова — да. Книга — нет.

— В чём разница?

— Текст лежит на странице. Книга происходит между текстом и читателем.

Эта мысль мне понравилась. Я уже хотел запомнить её как красивый вывод главы, но вовремя остановился.

— Вы с этим согласны? — спросила Алёна.

— Да.

— Слишком быстро.

— А что не так?

— Вы опять хотите завершить разговор удачной формулировкой.

Я достал медицинскую карту. В графе «Состояние» появилась новая запись:

«Окончательность выводов начала отрастать».

— Врач предупреждал, — сказал я.

Алёна улыбнулась:

— Тогда продолжим.

Она открыла следующую часть «Казачьего раввина».

За страницей возникло новое пространство. На широкой площади собрались читатели. Каждый держал в руках одну и ту же книгу, но обложки отличались.

На первой было написано: «Роман о вере».

На второй: «История любви».

На третьей: «Спор об идеальном обществе».

На четвёртой: «Семейная сага».

На пятой: «Книга, с которой я не согласен».

— Почему названия разные? — спросил я.

— Потому что каждый прочитал своё.

— Но у книги есть настоящее название.

— Название задаёт автор. Смысл выбирает читатель.

— Тогда автор вообще ничего не контролирует?

— Контролирует текст. Отвечает за него. Но не может приказать человеку, что именно почувствовать.

Один из читателей подошёл ко мне.

— Почему вы решили, что такое общество будет идеальным?

— Я не утверждал…

Другой перебил:

— А мне показалось, что автор как раз показывает его противоречия.

Третий сказал:

— Вы оба пропустили главное. Эта книга о том, как люди разных традиций учатся жить рядом.

Четвёртый возразил:

— Нет, она о семье.

Вскоре вся площадь спорила.

Я поднял руки:

— Подождите! Сейчас я объясню, о чём написал!

Алёна коснулась моего плеча.

— Не надо.

— Почему? Я же автор.

— Если книга нуждается в вашем постоянном объяснении, значит, она ещё не закончена.

— Но они неправильно понимают!

— Возможно. А возможно, видят то, чего не заметили вы.

Я опустил руки.

Спор продолжался без меня.

Сначала это раздражало. Потом я начал слушать. Один читатель точно заметил слабое место, которое я предпочёл бы не видеть. Другой связал две сцены, которые я не считал связанными. Третий ошибся в факте, но из этой ошибки выросла интересная мысль.

Книга действительно больше не принадлежала только мне.

— Теперь понимаете, почему я сохраняю цитаты? — спросила Алёна.

— Чтобы вернуться к разговору.

— И продолжить его без автора.

Площадь исчезла.

На столе осталась одна чистая страница.

В верхней части стояла фраза:

«Один любит, другой позволяет себя любить».

Ниже не было ничего.

— Напишите рассказ, — сказала Алёна.

— О вашей мысли?

— О том, что она пробудила в вас.

— А если получится совсем не то, что имели в виду вы?

— Значит, вы наконец поняли, как работает читатель.

Я взял страницу.

На ней начали появляться очертания нового сюжета: мужчина, женщина, долгие годы молчания, попытка назвать привычку любовью. Но прежде чем возникла первая фраза, лист резко сложился пополам.

Потом ещё раз.

Он превратился в план небольшого помещения.

На плане было указано расстояние между двумя точками: пять метров.

Сверху появилась чужая пометка:

«Здесь что-то не сходится».

— Что это? — спросила Алёна.

Я узнал собственный рассказ.

— Замечание читателя.

— Значит, теперь читать будут вас.

Комната исчезла.

Я оказался внутри своего произведения. Передо мной стоял герой, о котором я написал слишком мало. Он посмотрел на план, потом на меня.

— Пять метров? — спросил он. — И вы считаете, что этого достаточно, чтобы объяснить мою жизнь?

За его спиной появился Алекс Разумов.

— Вот именно, — сказал он. — Рассказ заканчивается раньше, чем начинается самое важное.