Тропами болотными

Тропами болотными

Здесь лапы у елей дрожат на весу
Здесь птицы щебечут тревожно
Живёшь в заколдованном диком лесу
Откуда уйти невозможно
В. Высоцкий «Лирическая»

1. Гость

— Бздынька, где носит-то тебя! Куда кувшин задевала?
Из огорода донеслось приглушенное хихиканье, между стволами старых яблонь мелькнуло светлое пятно. И тишина. Лишь слышен вдалеке лай собак, полуденное жужжание мух и едва слышная перебранка в соседнем дворе.
— Бздыня, я добром прошу. Выходи!
Тишина. По своим тайным делам прошмыгнул одноухий серенький кот Тумка — весь изодранный в кошачьих, и не только, боях за власть и землю — крался в птичник. Бабулю увидел и передумал, улегся под старой грушей, что росла возле крыльца. Умывался. Никуда, мол, не спешил я, сюда и шел, шуба вон грязная, мыть срочно надо.
— Аглая! Последний тебе мой сказ. Не выйдешь — неделю на хлебе и воде жить будешь. Ночевать в сарайке. И выпорю ещё!

Из-за разросшихся кустов смородины выскочила, хохоча, невысокая девчонка, лет ей сколько — кто бы знал. Застиранный сарафан в пятнах от ягодного сока, светло-рыжие волосы выбились из густющей косы, в синих глазах пляшут солнечные искорки. Смеется, а руки дрожат, перебирают выдранный с корнем куст ромашек. Затараторила:
— Бабулечка, что ты ругаешься? Это ты добром меня так просила? А коли осерчаешь, тогда мне лучше вовсе не показываться! Если не выйду я — кого ты пороть-то будешь? Не знаю я, куда кувшин девался! Ромашек тебе нарвала, в спаленке поставишь, красота будет и запах вон какой! А неужели и вправду выпорешь?
— Эх, цыпленок ты мой… конечно, не выпорю. Постращать хотела. Тебя же сроду носит. Не рявкнуть на тебя, совсем от рук отобьешься.
Бабка устало примостилась на деревянную лавку возле крыльца. Пошаркала грубыми башмаками, устраивая больные ноги поудобнее. Бздынь! Под лавкой звякнули осколки — а вот и кувшин нашелся.
— Эх ты! Вот Бздынька ты и есть, кто ещё! Раскокала посудину, да?
— Бабулечка, я ж случайно! Под ромахи брала, а он выскользнул и брякнулся о камень.
— Агочка! Замуж уж скоро пора, а ты всё посуду хлещешь. Глеб-то вон все время рядом околачивается. Мать его говорит, мол, подрастут, как удачно, мол, соседи и все такое. Да вот не знает она, что на тебе сплошное разорение! Посуды не напасешься.
—Ну, бабулечка! Замуж! Вот придумала! На кого я тебя брошу-то! Это ж к ним жить придется идти. Не… не пойду. И Глебка — какой он мне жених? Мы с ним лягушек ловим и другую живность.
Бабка аж поперхнулась и привстала:
— Какую-такую живность?
— Ну, всякую. В болотах, в речке. Он же куст от дерева не отличает — заблудится и пропадет без меня. Тетка Олеся мне потом голову оторвёт.
— И когда это ловите-то?
— По вечерам. Ты храпеть начинаешь и я иду.
— А сейчас почто сознаешься? Чуешь, что выпорю все-таки?
— Ну, бабуся! Мы аптекарю их сдаем, он потом лекарства делает. Вон тебя пиявками пользовал, когда у тебя ноги скрутило. Мы ему их и насобирали.. Траву еще несем ему, он говорит, что я лучше всех в округе разбираюсь!
— Про траву я и так знаю, что дока ты. Вот ты всегда так. Виноватая вся, а отговоришься.
Бабка снова опустилась на лавку. Внучка с опаской приблизилась, потом умостилась рядом, приобняв старушку.
— Бабуся-Катюся, бабуся-Катюся. Вот куда мы друг от дружки? И не хорохорься, ничего ты мне не сделаешь, ты ж меня никогда пальцем не трогала.
 Под лавкой снова звякнули черепки.
—Эх, похоже, зря не порола. Где мы теперь новый кувшин возьмем? Гончару деньги надо заплатить, у нас лишних нету.
— Да мы словим живности ввечеру, и будет тебе кувшин.
Раздался стук, ворота слегка качнулись, скрипнув в петлях.
— Катерина Семеновна здесь проживают?
Бабушка встрепенулась, оправила платок на голове, разгладила старенький фартук, шепнула внучке, чтобы та с глаз скрылась — лохматая да чумазая.
Стук повторился, уже настойчивее. Катерина Семеновна, прихрамывая, поспешила к калитке.
— Кто там?
— Мне аптекарь сказал, что у вас есть свободная комнатка для ночлега.
 Бдзынька фыркнула в ладошку — уйти не ушла, снова за смородину спряталась. Как же, событие такое и без нее! Бабусю обидеть могут, она уже старенькая совсем. Афанасий Петрович молодец, слово держит, просили его на ночлег к ним отправлять. Вот — прислал. Надо травищи побольше всякой притащить ему, пусть сушит.
— Афанасий Петрович вам что-нибудь передать для меня говорил? Кроме того, что вы от него пришли.
— Сказать велел, чтобы вы внучку к нему прислали.
Старушка перевела дух — безопасный гость. Ежели бы нет, Афоня бы не сказал про внучку. Тогда надо было переночевать пустить, но приглядывать. Деньги-то всяк платит — и опасный, и безопасный. Опасного страшнее пускать, да нынче время такое — не проживешь, если только с хорошими связываться. Отворила скрипучую дверцу. На пыльной тропинке, ведущей к их воротам, стоял мужик. Высокий, худощавый, лицо бледное, без загара, волосы темные, да взгляд пронзительный. Возле ног пыльные чемоданы лежат, набитые туго-туго.
— Заходи, коль добрый человек. Чемоданы самому несть придется, не могу тяжести таскать. А внучка малая ещё для твоих чемоданищ.
Гость вошел во двор, огляделся. Кивнул невозмутимо.
— Мир этому дому. Творимир Аскольдович меня кличут. Семьи Лавровых, что из Семейска.
— Катерина Семеновна, семьи Рыбалко, что из Меняйло. Да ты знаешь уже, Афанасий Петрович рассказал, поди.
— Да. Говорил, что с внучей вы живете. Аглая вроде?
— Аглая Олеговна, семьи Богдановых.
— Родители ее?
— Осиротели мы уж лет с десяток. В пожаре они сгорели.
Из-за смородиновых кустов выпорхнула, как воробей:
— Я Аглая, бабуля меня Бздынькой кличет.
Бабка нахмурилась, из-за спины погрозила пальцем.
— И почему это? — гость прищурился насмешливо.
— Посуда и стекло всякое в руках не держится, разбиваю напрочь. Вон, под лавкой кувшин лежит. Под ромахи брала, да не удержала, — глаза в землю опустила, смущенно разглаживая подол.
— А мы это сейчас поправим, — махнул рукой небрежно, — доставай свой кувшин.
Аглая наклонилась — и чудо-чудное. Удивленные глаза округлила. Кувшин — целый и невредимый!
— А как вы? Как это? Там же черепки были! — вытащила, закружилась, заплясала. Кувшин покачнулся и снова вдребезги об камни.
— Бдзыня, Бздыня, ох ты и непутевая, — бабуля устало нахмурилась.
Гость вновь какие-то знаки рукой намахал. И кувшин снова целый, стоит в пыли. Старушка сама подняла посудину, поставила на лавочку.
— Вот спасибо вам, Творимир Аскольдович, посуду возвратили. А правда, как это вы, как у вас такое? Вы колдун?
— Что вы, Катерина Семеновна, что вы! Какой я колдун? Иллюзионист, фокусник.
— Мне бы таким фокусам научиться, с посудой… Бабуля бы на меня ругалась поменьше. Можно научиться? А кто такой этот, ээ, ллюзионист? Фокусника-то я знаю, в цирке он — влезла в разговор девочка.
Гость ухмыльнулся:
— Иллюзионист — тот, кто показывает вещи, которых нет на самом деле. Отвлечет тебя будто бы колдовскими заклятиями — и готово. Можно, можно научиться таким фокусам. Только позже, и если бабушка разрешит. И это — иллюзия, она кувшин не вернет, ты будешь думать, что он целый, а на самом деле — как были черепки и осколки, так и остались.
И снова — бздынь — был кувшин и нет.
— Баба, ну теперь-то это не я. Он на лавке стоял и развалился.
Бздыня и бабушка с недоумением смотрели на черепки. Ведь верно, никого рядом даже не было, а он рассыпался.
— Вот видите — это и есть фокус. Было бы колдовство — кувшин остался целым. А это — я вас просто убедил, что кувшин целый, вы мне поверили. Потом я перестал вас убеждать, вы отвлеклись, и вот так.
— Так это все вранье? — разочарованно протянула девочка.
— Не совсем уж и вранье, это...ммм… как назвать-то… Это обман зрения.
Хозяйка оборвала внучку, которая уже открыла рот для очередного вопроса, отправила девочку баньку истопить, приготовить комнату для ночлега. Сама повела гостя в светлицу.
— Скажите, Творимир Аскольдович, к нам вы по каким делам? Представление будете показывать? В прошлом году цирк приезжал — меняйловским ребятишкам и взрослым такое развлечение было! До сих пор вспоминаем!
Гость кривовато усмехнулся:
— Нет, я не по этим делам. Возле болота хочу поселиться. Из города уехал, чтобы изучать болотные травы, живность болотную. У вас край очень богатый на различные редкости. На доктора учился, лечить буду, с аптекарем договорился, что мешать друг другу не будем. А фокусы — это так, баловство.
Аглая пришла, порожек переступила, попыталась платье отряхнуть — да где там. К ягодным пятнам добавились пыль и сажа.
— Баня почти готова, вода согрелась. В спальне чисто уже, господину можно располагаться, — не тараторит, степенно так, сама скромность. Потом воровато стрельнула взглядом в сторону бабушки.
— Бабуля, а вот правда. Можно мне будет научиться фокусу? Пока господин в Меняйлах гостит?
— А я, деточка, жить сюда приехал. Возле болота на краю леса дом строить буду.
Аглая закружилась, запрыгала. Заметила, как бабушка нахмурилась, снова — глаза в пол, степенно, подражая выговору взрослых:
— Я возле болот и рядом на опушках все-все места знаю. Вам рассказать и показать могу. А для чего вы к нам? Тут же глушь совсем.
— Изучать болота буду, людей травами лечить.
— Ух ты! Проводник нужен будет — зовите! Или Шевкуна и Авилыча позвать можно. Они дальше ходили, через топь, далеко. Афанасий Петрович ругаться не будет, что вы лечите? Он у нас лекарь! Такой лекарь, что ого-го! А вы где строить собираетесь? Там домишко стоит, почти развалился совсем. Вы можете пока у нас пожить. Ну, или в той развалюхе, там прибрать и пока пожить можно.
Хозяйка для себя приметила — надо все-таки разнос внученьке устроить. При чужом человеке так себя нескромно ведет, стыдоба. Кто в деревне узнает, так сраму не оберешься. И тарахтит, тарахтит, ответить не дает, даже и слова вставить. Аглая, обрадовавшись, что ее не останавливают, без умолку рассказывала о болотах и обо всем, что там растет-обитает.
— Внуча, иди уже, — не выдержала бабушка.
— Да, бабуля. Конечно, бабуля. Располагайтесь, как готовы будете, я вас к баньке провожу — ускакала.
Ушла и хозяйка. Творимир раскрыл один из чемоданов, нашел перемену одежды, присел к окну передохнуть. Начала сказываться усталость после долгой и утомительной дороги. Интересная деревенька эта, Меняйлы. Все, кто повстречался, очень такие колоритные. Надо подумать над предложением девочки — болота незнания не прощают. Местные могут помочь в изучении флоры и фауны этого края. Бабуля, кстати, тоже очень интересная дама. Поначалу так неприветливо глядела — можно было взглядом лед плавить. Потом оттаяла. Интересно.

2. Избушка

Творимир Аскольдович, семьи Лавровых, что из Семейска, не ожидал, что в приобретенном доме будут какие-то удобства. Он со скрипом открыл перекосившуюся дверь своего нового дома. Ох жеж, все еще хуже, чем думал! Как тут все не развалилось окончательно. Держится, похоже, на пыли да паутине.
На лужайке перед домом Бздынька собирала букет, чтобы избушку украсить. Она решила, что Творимир ее новый лучший друг. Бздыня величала его Мир Льдович — не смогла или не захотела выговорить его не самое простое имя-отчество. Очень настойчивая девица. Если чего придумала, не отговорить ни за что. Назвала, как ей хотелось слышать. А за ней и все остальные такое имя-отчество подхватили.
Мир Льдович переступил через порог. Развалюха. Все, что могло перекоситься — перекосилось, что могло истлеть — так и сделало. Кривые окна глазели на окружающий лес пустыми глазницами, потолочные балки прогнулись, того гляди рухнут. Ну да ладно, ненадолго же. Привезут лес, стекло, черепицу, приедут серьезные дядьки, сломают старую и поставят ему новую избу на загляденье — так Афанасий Петрович пообещал.
Мир перетаскивал сгруженные с телеги чемоданы, сумки и коробки в дом, когда Бздыня притащила собранный букет. Ее едва было видно из-за охапки остро пахнущей травы и цветов.
— Вот! Будем вашу хату краше делать. Глебка сейчас грибов натащит — он в этих делах мастер. Нажарим. Я хлеба взяла, бабуля отдала свежий, только из печи. И масла дала. Сказала, что для вас не жалко.
Мир Льдович взял букет в охапку, рассыпал по подозрительно заскрипевшему столу, едва не сложившемуся от такого груза. Вот девчонка, клад, а не девчонка! Как она это хлеб и масло тащила втихаря, уму не постижимо. И букет! Всё собранное, как на подбор. Лечебные или хотя бы безобидные и красивые. Увидел, как Бздыня вытирает руки о какой-то лист, потом убежала к родничку, шелестящему неподалеку. Колодец был позади дома, чуть не завалился сам в себя. Надо проверять и колодец, и воду. В родничке же вода оказалась вкусная и такая холодная, зубы ломило.
— Ты что делаешь? Или это ваш местный обычай какой-то? Руки листьями вытереть и потом в воде мыть?
— Не, не обычай. Я за борщевик по ошибке схватилась, теперь травкой-муравкой оттираюсь. Не глядючи за траву схватилась, ожог получится. Можно быстро сок стереть, руки мыть и все. О! Вон и Глебка идет.
Мир подумал, что он олух, тоже лекарь! Это же основа — пока ожога от растительного сока не случилось, руки вытереть и вымыть!
Бздынька сообщила, что мужчины, «мущщины», по ее выражению, очень нравилось ей это слово, должны добычу разобрать для готовки. А она будет красоту в домике наводить:
— Ты, дядь Мир Льдович не смотри, что я мелкая такая. Я сейчас уух! Не узнаешь потом тут всё.
Кроме «разбирания добычи» Бздыня отправила Глеба притащить воды, Мира — чтобы он унес собранный в доме мусор и дел его куда-нибудь. Попросила дать ей «вооон тот круглый камень». Бздыня выглянула в оконце, шмыгнула перепачканным в пыли носом:
— Вы не пугайтесь, я тут чуток постучу.
Из домика вправду раздался стук. Мир и Глеб переглянулись. Грибов и ягод было так много, что Глеб едва дотащил. Он и вправду оказался докой в грибах-ягодах. С голоду в местных болотах не пропадет. Они оба — просто подарок для того, кто соберется изучать здешние леса и топи. Только доверчивые слишком. Бздыня твердо верит: люди все — хорошие. Те, которые плохие поступки совершают — они просто по-другому не умеют, или дураки совсем. Если же им показать, как нужно, так сразу и исправятся. И дураки научатся, если им показать. Есть еще вруны, говорит. Врут все — по разным причинам, кто-то чаще, кто-то реже, кто-то постоянно. Некоторые врут так, что им веришь. Некоторым хочешь верить, что они говорят правду. Плохие — могут исправиться, дураки — могут научиться, вруны будут врать всегда. Очень категорично выразилась. Вот так — все хорошие, все врут и не надо требовать, чтобы все всё могли и умели. Нехитрая философия внушала уважение своим пониманием всех и вся, признанием всех — достойными любви и уважения. И непонятно уже, доверчивость это, или что-то другое.
Девочка наконец-то закончила уборку и разрешила «взойти в хоромы». Внутри домик поменялся. Довольно основательно, что удивительно за такое короткое время. Бздынька выкинула всё, что совсем сгнило и не подлежало никакому ремонту. Выровняла, что смогла — ножки стола больше не пытались сложиться. Лестница, ведущая на чердак, перестала зиять пустотами вместо ступенек, девочка ее просто-напросто убрала. Крышка стола выскоблена так, что вновь засияла чистым деревом, прятавшимся под потемневшим слоем. На столе ваза — в березовой чурочке выдолблена середина, в которой тот самый веник, собранный Бздынькой. Стало как-то светлее, радостнее. Клоки паутины по углам убраны. Старое и пустое осиное гнездо, что притулилось над покосившейся дверью, пристроено возле родника — на него можно что-нибудь класть или ставить — для удобства. Дверь открывается и не скрипит — держится, конечно, не на смерть, но пока протянет. И все, что едва держалось, шаталось, скрипело, цеплялось — почищено, смазано тем самым бабушкиным маслом, выровнено.
— Аглая! Ты меня поразила!
— Че? Дядь Мир Льдович, не ругайтесь, а?! Я даже не разбила ничего!
— Да кто ж тебя ругать-то собирается? Я хвалить тебя хочу.
— Ага, ага, ага. Бабулечка меня всегда Аглаей называет, когда наругаться хочет, ну или там всыпать… вы могли у нее научиться и теперь тоже будете «аглаить» на меня.
— Что ты, что ты! Какой там всыпать! Я хотел тебе огромное спасибо сказать. Ты из развалюшки сделала просто сказочный домик! Да так быстро!
Девочка покраснела, пальчиком на столе какую-то видную только ей соринку убирать начала:
— А я еще и чайник поставила. В букете травки чайные были. Чуете запах какой? И пойдемте грибы жарить! Здесь только воду вскипятить можно.
Приготовив нехитрые кушанья, вернулись в домик. Жареные грибы лежали на самодельной тарелке — плоском камне, разломанная булка хлеба, на каменной же тарелке — россыпь разноцветных ягод, в кружках — ароматнейший чай.
— Вот и с новосельем меня, — Мир Льдович приподнял кружку, словно для тоста. Бздыня и Глеб повторили его жест, смущенно улыбаясь.
— Мы как взрослые, — сказал Глеб, —только не совсем, и хорошо, что чай это. Бабка Катя нам сказала, если употребим чего для пьянства, получим оба. И тот, кто наливал — тоже огребет.
— Да, это чаечек всего-навсего. Аглая для него травку собирала. Если вдруг опьянеете, есть на кого свалить, — подмигнул Глебу в сторону Бздыньки.
— Ну воот, опять. Мир Льдович, не зовите вы меня так. Это для чужих имя. Или наказательное. Вы же — свой, да и наказывать меня вроде не за что.
— Ладно, ладно, не буду. Спасибо тебе, что я стал «свой». Давайте есть будем, ваши грибы остынут скоро. Вы про Катерину Семеновну всё время говорите, что стращает разными наказаниями. Она часто вас наказывает?
Дети понурились, переглянулись:
— Она вообще ни разу нас не наказывала. И теть Олеся, Глебкина мама, тож никогда.
Глеб встрепенулся:
— Не, меня мамка один раз по руке шлепнула! Я тогда шмеля поймать хотел, он на цветке сидел, красивый такой шмель, желтый и черный, пушистый, как цыпленок.
 — Глеб, Глеб, она не успела бы иначе тебя от шмеля отогнать. Тебя шмель ни разу не жалил?
 — Не, ни разу. Бздыня говорит, что я невкусный. Меня редко насекомые всякие кусают.
— Вот видишь, мама о тебе заботилась. Вы, получается, выдумали всё про наказания?
— Ну да, всех наказывают же, ну и мы говорим, что нас тоже. Чтобы не завидовали. Хотя у нас тут не очень-то взрослые дерутся. Тимка, знакомый наш, рассказывал, что в городской школе его за провинности по рукам линейкой шлепали. И от родителей доставалось иногда. А у нас только грозятся. Конечно, подзатыльники бывает и получаешь, но они больше обидные. Не больно ни чуточки.

3. Страсти в Меняйлах

Ели-пили, болтали о том, о сем. Еще чаю наварили. Детям уходить не хотелось, да и Мир Льдович не хотел оставаться один — в такой глуши, да в первый же день. Не готов просто. С этими ребятишками не соскучишься. Жаль, что своих детей нет, и спутницы, с которой детей хотелось, тоже нет. Он бы хотел пару таких, как эти ребятишки. Мир Льдович краем глаза уловил какое-то движение за деревьями. Внимательно всмотрелся в полумрак чащи. Оказывается, начало темнеть. Вот опять — за поросшей мхом елкой мелькнуло нечто светлое. Теперь дальше, уже ближе к болоту. Мир Льдович замолчал, и начал настороженно вглядываться в окружающий лес. Бздынька незаметно толкнула Глеба локтем в бок, хмыкнула.
 — Мир Льдович, а Мир Льдович, вы же историю не досказали.
Мир словно очнулся:
 — У меня, похоже, от вашего чаечку с непривычки видение случилось. Светлое что-то мотается среди деревьев.
Дети захихикали:
 — Какое? Светлое и мотается? Да это же Аленушка! Ее у нас все знают. Она не опасная. Живет тут в самой середке болота. К ней только проводники добраться могут. Шевкун и Авилыч ей всякую еду носят, тряпки разные из одежды — все, что она не может на болотах найти. Тетки в деревне всего насобирают передать, а следопыты и несут.
— И кто она такая, эта ваша Аленушка? Почему она тут одна и живет на отшибе?
Дети загалдели наперебой, каждый стремился рассказать историю.
— Глеб, давай ты говори. Бздыня весь день болтала.
Девочка насупилась, попыталась злобно исподлобья глянуть, не получилось. Рассмеялась. Глеб приступил к рассказу.
— Аленушка эта была раньше писанной красавицей — так бабы говорят. Уж если и они так говорят, значит точно. Ну дык вот. Она и брат ейный, Ивашка, жили в этой самой хижине. Ну дык вот. Жили они тут давно, раньше с родителями, потом одни. Мамка их, она младшая сестра дедушки Васи, вот ее дедушки. Ее звали Варвара, а батьку их, мужа ейного, звали Игорь. У тетки Вари день рождения был, вот они и пошли. Баба Катя, теть Люся, дядь Олег и Бздынька, она тогда еще маленькая совсем была. Пришли они в гости, вот сюда, в этот самый домик. Тогда тут, конечно, все по-другому было. Бздынька наелась чего-то и заболела. Поэтому она и бабушка домой ушли пораньше. Баб Катя сказала, что, мол, остальные пусть себе погуляют, а мы, мол, пошли.
Глеб очень похоже изобразил бабушку Бздыни, даже ручкой помахал. Бздынька легонько шлепнула его по руке:
— Я бабушке расскажу. А мамке твоей расскажу и еще чего-нибудь. Если не вспомню ничего, так придумаю, мне-то она поверит! — показала язык.
— Аглая! Аглая! Ты же это не всерьез? Ты же не врешь, как ты говорила?
— Да, я никогда не вру. Но иногда я, эээ, придумываю. Это Афанасий Петрович так сказал про меня.
Глеб фыркнул:
— Ну и вот. Бабушка и вот она ушли домой. Теть Варю поздравили и ушли. Домой пришли, а тут — гроза, молния, ветер, уух! Все бабахает, шумит! В лесу ветки хрустят-ломаются! А потом бабах! На всю округу каак бахнуло! И лес загорелся. Сразу во все стороны. Из Меняйла быстро заметили. Народ, кто посмелее, побежал пожар останавливать. Остальные дома к окнам жались. А гроза гремит! Ветер завывает! Те, кто возле леса огонь тушили, вспомнили про теть Варю и остальных, да уже не пройти было. Ливень стеной, огонь стеной, вода в лужах кипела. Зайцев потом печеных находили.
Глеб выдохнул, перестал махать руками, дальше рассказывал, глядя в стол и раскладывая крошки хлеба в разные узоры:
— Когда все стихло, их искали, всех их. Домишка остался целым, хотя все вокруг сгорело. Может, от грозы намок, ну или еще чего, не знаю. В огне все посгорели: родители ее, теть Варя и дядь Игорь. Их тут неподалеку нашли. Аленушка и Иванушка пропали. Их искали, искали. Потом через дня три они сами вышли, ободранные, обгорелые, голодные все.
Повернулся к подружке, погладил ее по плечу:
— Я дальше расскажу? Или не надо?
Девочка шмыгнула носом, ладошками глаза вытерла, буркнула:
— Да чего уже теперь-то. Рассказывай. Пусть уж.
Потом было еще страшнее, хотя, казалось бы, что может быть страшнее гибели людей в пожаре? Но нет. Когда Аленушка и Иванушка вышли из леса, их забрала бабка Катя к себе. Откармливала, отмывала, вместе они кровников оплакали. Пока сироты из леса не пришли, староста не давал разрешения хоронить. Никого не разрешал. Баба Катя ему говорила, что ее-то дети не при чем, что она-то своих может упокоить. Когда пришли — разрешил. На похоронах-то, когда кости в гробы укладывали, на некоторых из них следы клыков обнаружили. На похоронах-то Ондрий Палыч, что на околице живет, сказал, мол, это оборотень их убил, всех четверых. А раньше бабушку Дарью Аксеновну какой-то зверь утащил, только следы кровавые остались. А потом пожар зажег, оборотень этот, чтобы следы скрыть. Его бабы на смех подняли, как может зверь костер-то запалить? Магда только не смеялась, аптекарская жена. Она говорит, что, мол, у них в Семейске оборотни — это не сказки, оборотни страшные и злобные. А костер жгут оборотни, после того, как в человека перекидываются, так что у них руки тогда есть. У нее подружка от оборотня погибла, вот так она сказала.
И вот несут четыре гроба по дорожкам на погосте, темнеть уже начало. Весь день дождик накрапывал, словно плакал, а тут перестал. Тучки разошлись, луна выглянула. Вы ж сами видели, как у нас тут темнеет. Светло-светло, хрясь — темно. С похоронами собирались засветло управиться, да протележились, вот и пришлось по темноте бродить. Только гробы поставили на землю возле ям могильных, только встали кто-где, как Иванушка упал, судороги у него, бабы кричат, суета началась везде. Кто кричит, что у Ваньки падучая. Мужики по сторонам зыркают, лес все-таки рядом, зверье дикое, да и про оборотней теперь мысли. В топях орет кто-то и воет, как быка режут. В общем, страсти страшные. Потом Иванушка корчиться перестал, закричал странно, и снова корежить его начало, да еще сильнее. Катался по земле, катался, потом вскочил — весь в шерсти, здоровенный такой, морда волчья. Взвыл и метнулся в чащу, только его и видели. Мужики за колья, за ружья, да где там! Убежал Иванушка в чащу. Шевкун с Авилычем за ним рванули. Аленушка в обморок. Бабы вокруг нее бегают. Магда орет, что Аленушка тоже сейчас превращаться начнет, полнолуние мол, самое оборотневое время. Только Аленка очухалась, Палыч-то и заявил, что это она пожар учинила, вместе с братцем. Баб Катя с ним спорить: какой пожар, гроза была, молнии в разные стороны! Но он на своем стоял, домик-то не сгорел, а рядом трупы обгорелые. Мол, помощница она своему братцу. Палыч давай рассказывать, что, мол, тогда Ивашка-таки не сдержался, превратился в зверя, кровников пожрал. Аленка засуетилась, брата спасать-выгораживать надо, раз родителей в живых нету. Забегала, что же делать, что же делать. Одной бабе в лесу не выжить, в работницы наниматься — она, мол, не привыкши. А тут гроза! Ванька обгрыз всё мясо, не пропадать же. Аленка и оборотень останки в огонь бросили, а потом вытащили, чтобы их нашли, как жертв пожара. Сами-то потом сбежали. Вот чего Палыч нарассказал.
Бздыня снова шмыгнула носом.
— Аглая, может быть, Глебу перестать рассказывать?
— Пусть рассказывает. Когда кто-нибудь про родителей упоминает хоть маленечко, я их словно живых вспоминаю. И так помню, а когда говорят — прям вон рядом они.
Глеб продолжил.
Палыч говорит, Аленка и Ивашка прощаться пришли. Хоть и звери они. Один в шкуре, а вторая в человечьем обличьи. Палыч подошел к старосте, пошептались чуток, и вот — Аленушку под белы рученьки и повели в холодную. У нас в Меняйлах такого ничего не случалось, чтобы запирать кого. Бывает, ну, бабы сцепятся по ревности, или мужики пьяные. А так — у нас спокойно. Вот в кладовку к старосте девку и повели. Аленушка кричала, что невиноватая, отбивалась, лягалась. Баба Катя, мамка моя, еще народ деревенский пытались Аленку выручить, но где там. Палыч кряжистый мужик, несмотря на то, что лысина во всю голову. Староста — тоже мужик в силе еще, да писарь, да кумовья его — заломали рученьки и увели. Судить, мол, будем. Утром все и порешаем.
Спозаранку на главной площади собрались, наверное, все, кто живет в Меняйле и его окрестностях. Только совсем уж старые и маленькие не пришли. Ну и больные, кто не ходячие — вот сторожиха Наташка, которая без ног, да Ванька-глухой — у него рук нету, ну и еще там некоторые, не добрались.
Мир Льдович озадаченно:
— Ванька-глухой без рук? Это как связано?
— Ой, Мир Льдович, я чуть-чуть расскажу. Глухой — это человек такой, который не слышит, — перебила Бздыня, все еще шмыгая носом.
— Это я знаю, — усмехнулся Мир.
— Не перебивайте, а то забуду чего! Он, Ванька-глухой, пошел с мужиками на рыбалку зимой. На озеро, тут неподалеку, Долгое озеро, оно такое длинное и узкое. Пришли они, а там лед. Начали лунки долбить, лед давай трескаться, мужики орут, чтобы все убирались от лунки. А Ванька — он же не слышит, вот и попал в лунку, которая уже полынья стала. Упал да очень неудачно, льдины обе руки ему порезали, обморозился весь. Пока вытащили, пока Афанасий Петрович пришел, руки уже и помертвели. Потом Ванька очухался, аптекарь его от простуды-то вылечил, а руки не смог. Руки потом отрезать пришлось. Гангрена случилась, руки черные стали и завоняли. Аптекарь Ваньке как мог размаячил, что иначе смерть, если руки оставить. Ванька — в слезы, не режь, машет, как я жить-то буду? Лучше уж смерть. Аптекарь на такое смотреть не смог, Ваньке какую-то настойку споил и отрезал. Сначала одну собирался, да вторая такая же была. Вот так Ванька-глухой у нас без рук стал. Теперь живет у бобылихи одной, научился ногами домашние дела управлять, помогает, чем может, а она за ним ухаживает.
Мир Льдович задумался. И вновь удивляют мирные Меняйлы. Глеб дернул Мира за рукав:
— Дальше-то рассказывать?
— Конечно же! У вас тут страсти какие кипят! Кажется мирно и тихо все, травки-муравки, бабочки-цветочки!
— Ой, Мир Льдович, у нас тут ух, страсти эти так и кипят! У нас много всякой травы растет, которой больше нигде нету. И к нам, когда сезон травы, набегает всяких травников-муравников. Когда стреляются друг с дружкой, когда на ножах бьются. Афанасий Петрович их гоняет, сколько уже и к старосте ходил, чтобы нашли и выкосили у нас какую-то траву, чтобы и в помине ее не было. Потому что ее, травы этой, нигде совсем не растет. Нигде-нигдешечки! А у нас на болотах кто б ее искал-то! Те, кто в сезон по болотам-то шастает, мало ли чего найдут!
— Травки? Какой? Название этой травки помните, как ее аптекарь называет?
Бздыня почесала затылок:
— Да вех же. А еще корень собачий, а нет! Корень волчий, точно, волчий, я это название забываю иногда. Чей там корень собачий или волчий.
У Творимира глаза округлились. Цикута, цикута мать ее, она же — вех ядовитый. И волчий корень, аконит! Их везде извели, потому что народ травился. Еще выяснилось потом, что из этого сырья можно приготовить зелье, если рецепт знать. Зелье делает другого человека твоим рабом. Страна большая, есть такие уголки, в которые не особо доберешься, никто и не добирался. В глухомани еще растет эта трава. Вот она, эта глухомань. Вот она — в Меняйлах! Вспомнил, что дети упоминали Авилыча и Шевкуна.
— А эти ваши, Шевкун и Авилыч, они кто?
— Они проводники, куда хочешь проведут и доведут. По всем болотам ходят, знают, как идти и ничего не боятся. Бабулечка говорит, чтобы мы не шатались с ними по лесу, что, мол, они-то выйдут отовсюдова, а мы-то нет, — снова влезла в разговор девочка.
Творимир тряхнул головой:
— Дальше-то что было?
Глеб продолжил.
Утром было тепло, солнышко светило. Бабы принарядились, а как же, в люди идти. Мужики, сбившись в кучу, степенно покуривали, дожидаясь, пока власть с преступницей пожалуют. Нас с Бздыней дома оставили, баб Катя строго-настрого запретила на улицу соваться. Хотели с мамкой нас дома закрыть, да передумали, под честное слово оставили. Мы сами ничего не видели и не слышали. Нам потом рассказали, и мы взрослых подслушивали, вот так и разузнали все. Вам про это всё если начнут блоху в ухо бабы запускать, типа Понасенчихи, вы ее не слушайте. Мама говорит, что она вруша на деревне первая. Слушайте сейчас. Значит, писарь и староста привели Аленушку. Она еще со вчерашнего неумытая, вся в слезах, волосы в разные стороны торчат. Но все равно красивая — это опеть же бабы рассказывали. Пытается заговорить, но ее прерывают, не дают слова молвить. Бабы плохие, типа той же Понасенчихи, они глупые, дерутся со своими домашними кровниками. И когда даже молодыми были — дурные всегда. Так эти бабы набрали камней с дороги, и давай в Аленку пулять, кто плюваться даже пытался, да мимо все. Ни одна не попала слюнями. А камнями попали. У Аленушки сразу на щеке синяк выскочил и шишка на лбу. Афанасий Петрович закричал на них, чтобы перестали, и на старосту закричал, чтобы отпустил девчонку. Тетки перестали, но девицу не отпустили. Вышел писарь, достал бумагу, всю исписанную, и давай читать-читать. Мол, Аленушка людей и скотину травила, мужиков привораживала, бабам травку давала, чтобы у них детей не было. Какие-то еще дела, которые сроду Аленка и делать-то не могла. Вот, в травах не разбиралась, как дока, даром, что возле леса жила. Так, ягод съедобных набрать, корней накопать, травки на чай, грибов опять же, и всё. Это у нас все умеют. А так, чтобы зелье сварить, так это мало кто может. Короче, Аленка у них во всем виноватая. Баба Катя и мамка моя народ подговаривали, чтобы пленницу освободить, но где там, их чуть в ту же холодную не уволокли. Дураков-то у нас много оказалось.
Почитал писарь бумагу всю. Староста спросил, чем баба Катя, мамка моя и Афанасий могут доказать, что Аленка невиноватая. Они ничего не смогли доказать. Староста сказал всем, что доказательствов невиновностей нету. А раз нету, то виноватая она. И вот уже костер собирают! Костер! Чтобы живого человека жечь! Сроду у нас такого не бывало! Староста сказал, что Аленка колдунья и даже достал книгу старинную, из которой прочитал, что «...основными ведьмиными признаками есть вот что: они могут вредить кому и чем угодно; лишать урожая и делать людей вурдалаками и оборотнями; болезни насылать; продукты портить, могут наслать град, ливни, ураганы или засуху». Книгу эту, говорит, сам Семаргл писал. Кто такой этот Семаргл, кто бы знал! А слова эти мне запомнились, прям наизусть запомнились, как в школе. Еще прочитал писарь, что даже если ведьма просто приснится, неприятностей не оберешься. И снова дураки победили. Собрали дрова и уже соорудили кострище, посередине столб. На ярмарках на него призы вешали на самый верх, чтобы за ними смельчаки лазали. К этому столбу привели Аленушку и давай приматывать накрепко, мол, силы в ней, в ведьме, немерено. Или заколдует всех, глаза отведет сейчас и примотают кого-нибудь совсем другого. Девка брыкалась, рвалась прочь, пыталась кричать. А ей рот заткнули тряпкой какой-то грязной. Когда привязали, староста развернул книгу опять и начал по ней вопросы задавать, мол, ведьма она или кто, почему зло творила, зачем да почему. Мамка моя крикнула, что ответить-то пленница не может, рот ей освободите. На что Понасенчиха закричала, что, мол, нет, нельзя ведьме слово давать, заколдует нас, вызовет оборотней из леса и пожрут всех! Баб Катя головой покрутила, начала сквозь толпу пролазить, чтобы бабе этой зловредной бубну выбить, а та увидала и ноги делать. До Палыча добралась, встала за ним и ну изображать морду каменную.
Староста, Пахом Селиванович, писаря толкнул, чтобы тот костер поджигал. Тетышин, он тогда писарь был, побледнел весь. Ну да, живого человека жечь, как полено какое, это вам не закорючки на бумажках рисовать. Сказал, что у него нечем. Магда спички в руки ему сунула. Она и Аленка — они врагини получились. Магда смотрит на костер, а в глазах уже пламя горит, как у зверюги дикой. За что уж она так к Аленке... Не виделись вроде никогда раньше. Мамка говорит, что Аленка стояла вся лохматая, зареванная, но красоты неописуемой, похожа на весну. Мамка иногда странные вещи говорит, когда про чего рассказывать начинает. Так вот, Аленушка — весна поздняя, когда всё уже с листьями, с цветами, уже летают бабочки и пчелы жужжат, теплые дожди и трава зеленая. Когда пахнет так здорово, как никогда больше не пахнет. Когда грозы с молниями, а потом счастье приходит. Хлебом свежим пахнет, мятой в саду, прохладным вечером возле речки... Ну, когда красиво всё. Про Магду же она сказала — осень поздняя, дожди, но другие уже, противные и холодные. Слякоть, грязь кругом, перезрелые тыквы с семечками, как зубы. Ягоды гнить начинают, пахнут вроде бы и завлекающе, а на самом деле — редкая гадость. Кто смог — в спячку или края теплые, кто не успел — зимой мыкаться будет или сдохнет от голода и холода. Вот такая Магда. Магда спички писарю протягивает, а сама с Аленки глаз не сводит. Лицо у аптекарши застыло, вот чисто лед зимой. У Аленки глаза больше и больше, боится, кричит и кричит что-то, сквозь тряпку не понятно.
Писарь взял спички, шагнул к костру. Чиркает, а тут ветер. Староста закричал: «Вот она, ведьма, она ветер заклинать начала, даже с ротом заткнутым, пали дрова быстрее, пока нам худо не сделалось». Бабы знаки всякие отвращающие делать давай, мужики побегли дрыны искать, вопят: «Семаргл, Семаргл, лик свой яви! Если дым появится, вот знамя его»! Писарь все чиркает над растопкой, занялось уже, он раздувать начал, дымок пошел. Ветер теперь в подмогу, дунет — и дальше пламя идет. Уже огонь к ногам Аленкиным подбирается. Она и кричать перестала. Глаз с Магды не сводит, а та тоже пялится. Дым Аленку иногда скрывает, подол кое-где дымится начал. Мамка глаза закрыла, в руку баб Катину вцепилась — боялась без чувств упасть. Мамке тогда нездоровилось, тошнило все время и спать клонило. Баб Катя понимающе погладила мамку по голове, придержала, спросила: «Мож ты, Олеся, домой пойдешь? Не гоже тебе тут». Мамка не пошла, хоть так поддержать Аленку, чай ,не чужая. Отдышалась, закричала Аленушке, чтобы та держалась. Хотя чего уж тут, держись, тебя сейчас как порося зажарят. И тут рааз — на костер воды ведро, да еще одно, дрова зашипели. Магда вздрогнула, отвернулась, глазами по толпе ищет-рыщет. А это чудо-чудное — Авилыч с Шевкуном из леса вернулись. Авилыч взбеленился:
— Вы сдурели совсем, соседи? Травы какой наелися? Или коровы ваши ее наелись, вы потом дурного молочка напилися? Это же Аленка, вы ее сызмальства знаете! Какая она колдунья!?
— Ты, Авилыч, говори, да не заговаривайся. Ваньку, братца ейного, тоже сызмальства знаем, а он вон чего отчебучивает. Она тоже, может быть, со злом стакнулась, Чернобога почитает, в лесу-то мало ли кто или что ходит-бродит. И вон, Магда Вильевна, женщина уважаемая, наговаривать не будет. Она уже видела оборотней и тому подобных зверей, — староста никак отступить не хочет.
— Тю, оборотней видела! Так это Ванька — оборотень, а не Аленка. Горе у нее и так. А еще вы придумали! Отпусти девку, говорю. Что же вы за люди такие стали? То драку устраиваете на пустом месте, до сих пор помню, то сейчас человека в огонь отправляете!
И стоят с Шевкуном стеной перед костром с ведрами пустыми. В одну душу кричат, что девка не виноватая, они по следам походили — по всем следам. Выяснили, что пожар — от грозы, домик не сгорел, потому что пропитался водой. На костях зубы звериные — ну так лес же! Пока тела нашли, их волки и пообгрызли. Целой стаи следы. Притащили даже челюсть волчью, мол, если сомнения еще остались, пошли могилки раскопаем и сравним, оборотня это зубья или волка. У оборотня зубы больше и клыки острее, он бы кости эти пополам перекусил. Баба Катя кричит старосте, чтобы он не гневил никого, отпущал с костра девку! Поминки скоро, ее ребятишков и Аленкиных родителей. Готовиться пора, а они тут казни удумали творить!
—Так что отпущайте, односельчане, девушку с костра, да извинитесь перед ней. У нее родители погибли, и с братом такая напасть приключилась, а вы ее вот так!
 Авилыч к старосте подошел, глаза с прищуром.
— Ты что, власть, человека живьем на костер?
Пахом Селиванович вздрогнул, взгляда напугался или еще чего в голову вспомнилось, и велел отвязать девку. Когда веревки начали развязывать, Шевкун на писаря, Андрей Юрича заругался, мол, ты ее разматывать будешь? И разрезал напрочь. Писарь начал бурчать, что имуществом чужим горазд всякий тут распоряжаться. И портить. Авилыч замахнулся на Андрюху, он с дороги отскочил. Аленку с костра вывели, она и сомлела, болезная. Шевкун успел на руки подхватить, чтобы она на землю не плюхнулась. Проводники утащили девицу с площади, за ними поспешили баб Катя, мамка моя, да еще бабы, кто за Аленку кричал.
Мир Льдович молчал. Аленушка, которая мелькает теперь бледным привидением среди болот, пожары, трава редкая, оборотни; сельчане, которые чуть соседку не спалили. Горе идет по этой прекрасной земле, беда и горе.
Бздыня влезла:
— К нам потом приезжали всякие люди, бабушка сказала, что они преступников искали, приставы были. Такие пожары то там, то сям были. Но там оборотней никаких не нашлось. Эти искатели-приставы не один раз приезжали.
— Как же Аленушка теперь? Нашли виноватых-то?
Глеб взъерошил ладонью выгоревшие волосы на затылке, почесал за ухом:
 — Не, не нашли никого. Аленушка может и знает что-то, да не скажет уже. Она после пожара заикаться начала, а после костра и пропажи брата вовсе говорить перестала, мычит только. Кто спрашивать дотошно начинает — городские те с ней тоже поговорить хотели — так она плачет, начинает себя по голове кулаком бить, как будто наказывает. Из Меняйл ушла, ни на кого смотреть не хотела. С бабулей и теть Олесей только попрощалась, обнялась и ушла. Живет одна, молчит, да по болотам шастает, не в себе стала. Напугать кого постороннего может. Хотя в Меняйлах, особенно возле топи, чужих-то и нету. Забоитесь если теперь тут ночевать, мы с вами останемся. Наши разрешили, если мы вам не надоедим и Бздыня не заболтает. Надо будет вас с Аленушкой познакомить, когда она сможет поближе подойти, пообвыкнет. Когда вы ей, когда она вам, поможете друг другу.
— А еще у меня дедуля угорел, деда Вася. Он забогатеть хотел, самогон гнать решил в сараюшке. Да и угорел, говорили, что у него воздух там загорелся. Ну или что-то похожее говорили. У нас возле баньки, где сарайка была, теперь ничего нету. Там всякие травки кусачие растут. Бабуленька говорит, чтобы я туда не лезла.
У Творимира на затылке волосы зашевелились. Куда не глянь, куда ни кинь — погорельцев да пострадальцев на каждом шагу. Очень тихий омут.
— Бздыня, а кто у вас сначала погиб — родители твои или дедушка?
— Дедушка, конечно. Мама тогда еще маленькая была. Ну или не совсем маленькая, как я, наверное.
Бздыня вздохнула, подперев пухлую щечку кулачком, зевнула:
— Устала я отчего-то.
— Слушайте-ка, ребята, вам вправду разрешили тут заночевать? Честно говоря, мне сегодня одному остаться не по себе будет. Аленушка, пожары, оборотни, трава запретная…
 — Да правда, правда же, разрешили,— закивали оба. — Мы сейчас лапника принесем, чтобы спать было на чем.
— Несите, у меня одеяла есть, хотите укроетесь, хотите — на лапник постелете. Вместе пойдемте-ка, стемнело уже.
Мир Льдович взял ружье. Бздыня тут же задрожала в притворном испуге. Дети шли впереди, собирая все, что могло служить постелью. Доктор внимательно прислушивался к шуму леса. Со стороны топи доносились какие-то странные звуки, словно ревел бык — то тише, то громче.
 — Это еще что у вас такое проживает? Про него говорили, что орало, когда похороны были? Запомнилось почему-то.
 — Оно, оно. Страшное, да? Только оно не опасное. В болоте какие-то пузыри наверх всплывают и лопаются с таким звуком, как будто быка режут. Шевкун нас пугал раньше, говорил, что это болотник. Авилыч потом на него заругался. Вот Шевкун и перестал.
— Мущщины, давайте быстрее. Скоро спотыкаться начнем. Вы бы, Мир Льдович, лучше лапнику бы подожгли. Ружье сейчас не понадобится, а глаза на ветке можем оставить.
Доктор хмыкнул — и правда, стрелять вроде не в кого, а ветки вон они — торчат везде в лунном свете. Похолодало, хоть и середина лета. После заката на болотах нежарко совсем, тиной несет и размокшим деревом. Дети заторопились, заставляя спешить и его.
В домик вернулись с охапками веток и травы. Бздынька нашла какой-то небольшой камешек, разложила на нем какие-то травки, запалила их и поставила на подоконник. Мир Льдович подумал, что первым делом надо озаботиться об очаге в доме, который бы можно зажечь очень быстро и не спалить при этом пол леса. И не оставлять открытый огонь гореть, даже и тлеющий не оставлять. Бздыня проследила за Миром:
 — Стекла-то нет, комары нас заедят, если травка погаснет. И она дальше камня не будет тлеть. А теперь бы чаечку… Я после беготни по лесу пить хочу. Мущщины, вы бы еще водички принесли. Я чаечек сделаю. Там вон хлеб остался и ягоды, — зевнула девочка.

4. Авилыч и Шевкун. Начало

Авилыч давно уже мотался по болотам. Стареть начал, голова седая, а где и лысая. Зубы поистерлись, пожаловался аптекарю. Тот мерку снял, из города железные выписал. В первый раз, когда Авилыч эту страшилу в рот запихал и к зеркалу подошел, сначала так напугался, что икать начал. А потом смех разобрал. Один тогда уже жил, пугать некого, вот и заржал во весь голос, аж лицо побурело и слезы из глаз полились. Кот Баюн, не иначе. Только вместо когтей железных — зубы железные. Или нет, как у мерина, что у того же Афанасия Петровича под седлом ходит. У того мерина зубы соседский конь выбил. В одной мастерской зубы деланы, точно-точно. Открыл рот, клац-клац — и снова зашелся в приступе смеха. Остановиться никак не мог. Только отсмеется, вроде успокоится, в зеркало глянет — снова-здорово.
— Степан Авилыч, ты хоть двери закрывай, когда тебя накрывает так. Травку на болотах нашел смешную или сварил себе чего? — возле двери стояла бабка Рыбальчиха.
— Не, Катерина Семеновна. Ты погля сама, какая страшила получается, — повернулся, сделал злобную рожу и зубы показал.
Бабка вздрогнула, но смелая старуха оказалась. И догадливая.
— Тьфу на тебя, старый уже, а все как в молодости дурью маешься.
— Да ладно, Катенька, не сердись, ну не вышла за меня, что ж.
— И опять — тьфу на тебя, козла старого, когда это я за тебя собиралась? Лучше Васеньки моего не было никого из вас, — обидчиво поджала губы и развернулась, собираясь уходить.
— Катя, ну погоди, не сердись ты на меня. Увидел себя с этакими страшилищами во рту и не сдержался, шутки теперь вот шуткую. Пришла-то зачем? Старое вспомнить или дело?
— Дело, дело. Макар Петровича Понасова знаешь, видный такой? Купец, мукой торгует, в амбаре торгует и живет там же.
— Ну знаю. Вот вы все какие бабы! Ты-то куда — «видный такой».
— Не перебивай. У Макара этого сестра в Балашихе живет, у нее дом большой, с петухами резными, не бедная семейка. Сестра Шевкуниха по мужу стала.
—Понеслась опять. Куда ты клонишь? Петухи у них резные улетели, искать идти?
— Авилыч, молчи лучше, не доводи до греха. Не петухи улетели, а угорели они. Дом тот сгорел, жильцов спасти не успели. Вся семья. Сестра, муж ейный, детишек младших двое, девки обе. А старшой Митяй живой остался. Шевкуненок — вылитый отец, говорят. И податься не к кому. Приезжает к Макару, а у того забот невпроворот, да и сам молодой еще. Чему он этого Шевкуненка выучит. Ты б парнишку к себе взял, в проводники. Ему лет шестнадцать или около того, ты ж сам в эти годы в лес пошел. Из мальчишки человека сделай, и тебе не так одиноко будет.
 Авилыч насупился, больно бабка бить умеет, напомнила ему, что один он, как перст, теперь. За Васеньку своего ненаглядного хлестанула. Васеньке многие завидовали, Катерина невеста была — огонь. Авилыч с Васей хоть и друзья были, но и Степан на Катю заглядывался. Степан Авилыч женился потом, не куковать же всю жизнь в одиночку. Но жена попалась так себе, гулена, на мужиков чужих падкая, детей не родила, а потом и вовсе сбежала куда-то. Он и не искал: «С возу баба — кобыле легче и волки сыты».
— Катерина Семеновна, а тебе-то какая печаль об том мальчишке? Себе забери.
— Как же ты про человека — «себе забери», не щенок же он, человек! — глянула исподлобья, — погорелец он. Он сиротушка, как Бздынька моя, только бабки у него нету. В нашем хозяйстве ему не ужиться с двумя бабами. В деревне поедом съедят и его, и нас. Мол, вот завели себе кобеля. Знаешь же наших баб, у которых язык не то что без костей, а даже и без шкуры.
— Ладно, подумаю. Шевкуненок когда приезжает?
— Приехал навроде уже. Макар его пока приветил, но надолго ли — не знаю.
— А Макар как? Сестра же в огне погибла, горевал, поди?
— Вот чего не знаю, того не знаю. Да по вам, мужикам, не всегда и видно, горюешь ты или голодный — хрен узнаешь! Сам Макар ничего не говорил, бабки окрестные тоже ничего не рассказывали.
Авилыч вошел в амбар. Макар ругался с грузчиками — мешки с мукой перепутали и теперь неразбериха, где и какая мука лежит. Возле стола, где велись расчеты, на кривом табурете сидел парнишка, смирно, видать, велено сидеть и никуда не лезть. Вот и сидел смирно, по сторонам зыркал исподтишка, когда встречался с кем-нибудь глазами, отворачивался, робел с незнакомыми людьми переглядываться. Авилыч подошел к пацану:
— Здоров будь. Я слыхал, что к Макару помощник приехал?
Парень поднял взгляд, исподлобья смотрит:
— И тебе здравствовать, дядя. Не, он сам управляется. Я недавно приехал, еще не определили меня никуда.
— Ты знаешь, кто я?
— Дядька, откуда я знаю? Приехал токмо что, ни с кем, кроме дядь Макара и не знаком. А он занят, он то с бабами торгуется, то с работниками своими ругается, не до меня ему.
— О как. Ну, тогда послушай меня. Тебя как звать-то?
— Митрий я, Митяй Шевкунов, по отцу Митрич, в честь него назвали. Из Балашихи будем.
— Меня Степан, по отцу Авилыч, из Лескиных, отсюда, меняйловский я. Проводник-следопыт по лесам-болотам. Живу один, жена бросила давно уже. Помощник нужен, в одиночку бродить по топям опасно.
Митяй несмело протянул руку — знакомиться, сторожко глядит, вдруг опасность или еще чего, отдернуть руку и бежать. Авилыч присмотрелся — думал, волосы сострижены коротко, ан нет, под корень пламя выжгло, кое-где проплешины даже. И руки, правая, та, которую протянул — чистая, а на левой волдыри да струпья. Сильно прижгло парня. Авилыч крепко пожал руку, отметив, что хорошее рукопожатие, не жмет лишка, но и не безвольное. Вроде бы славный парнишка.
— В общем, я и говорю. Помощник, говорю, мне нужен. Пошли ты ко мне помогать? Я мужик спокойный, лишнего делать не заставлю, голодом не буду морить. Помощников не бью. Да и никого не бью. Могу, но только ежели сильно просить будут. И по лесам бродить всяко интереснее, чем тут в амбаре ошиваться. Или тебе тут хорошо?
— Надо бы у дядьки спросить. Он-то кровник у меня один теперь. Вдруг ему моя помощь нужна. Я-то не против в лес.
Макар согласился на предложение Авилыча, не раздумывая. Вроде даже вздохнул с облегчением. Мужик молодой, да и, как Катенька говорит, видный, ему одному сподручней с бабами опеть же шуры-муры водить. Митяй забрал небольшой мешок с пожитками, и побрел за своим новым опекуном.
— Митяй, а ты чего загрустил-то? Боишься, не прогадал ли?
— Не, дядька, не боюсь. Жрать хочу, аж живот подводит. Макару обедать некогда. На ужин, может, у него богато. У нас маменька, как положено, кормила три раза, да все вкусное такое, — снова глаза в землю, затосковал, вспомнив.
— Не переживай, Митяй. Мы сейчас придем, картохи наварим, помидор-огурцов намоем, нарежем. Квас ядреный в леднике стоит. Малины туесок есть. Поедим, чем богаты.
Парень перестал ноги волочить, насторожился-подобрался вроде:
— Дядька, а почто у тебя своих помощников кровных нету?
— Жинка у меня была не очень, не родила и сама сбегла.
Выдохнул Митрий Шевкун:
— Ну тогда, пожалуй да, буду тебе прям помощником. Думал, вдруг, ты со своими детями в ссоре. Потом помиришься, а мне надо будет опять искать, куда приткнуться.
Авилыч покрутил головой — похоже, парнишке пришлось несладко. Помыкался, видать, после пожара, куда деться не знал.
— Слышь, Митяй, я про пожарище слыхал. Жалко твоих.
Митяй носом зашмыгал.
— Да, дядька, мне-то как жалко! Брандмейстер меня хотел виноватым сделать за пожар. Рядом с нами еще дома погорели. Но меня не получилось обвиноватить, все видели, как я коров домой вел. Когда пришел, там уже все полыхало. Меня не пускали в дом. Я хотел забежать, хотя бы девок спасти. Но не смог. Пообгорел, но не смог.
Остановился, сел на пыльную землю с размаху, словно ноги отказали, глаза мокрые.
— Дядька, скучаю я по ним. Хоть ты мне с добрым словом. Всем остальным некогда, своих дел полно, бабы-соседки вон ожоги мне залечили, да и отправили сюда. На что я им...
У Авилыча аж сердце захолонуло, как Катя и сказала, не щенок, чай, человек живой, вон какое горе-беда навалилось:
— Пойдем, Митяй, вставай. Ты теперь не Митяй даже, ты теперь — Шевкун. А это звучит, согласен? Ты теперь за всю вашу породу. Макар — он не из Шевкунов, он же дядька тебе по матери. Запомни — ты Шевкун. Пойдем, не гоже это тебе, Шевкуну, в пыли сидеть. Пойдем, твоим поминки устроим, — поднял парня и пошли.

5. Визит к Керченко

На окраине Меняйло в заброшенном, но до сих пор добротном, домике жил старик. Откуда взялся — никто и не знал, не помнил. Всегда тут жил, так казалось. Старожилы, во главе с Василь Маяковичем, приходили как-то поговорить про всякие «жизненные подробности», но ушли, ничего так и не узнав. Наговорил им старик, наговорил, самогону налил собственного изготовления, выставил закуску знатную: рыбу красную; огурчики малосольные хрустящие; рассыпчатую картошечку — только что из печи, масло сливочное на ней тает, сверху укропчиком присыпана, парок вьется; хлеб еще теплый, грибы-ягоды всякие и много еще чего. В избушке чисто, словно баба прибиралась. Но у него бабского даже духу нету, никаких вещичек бабских. Мужики почесали затылки, но за стол уселись. К концу застолья, изрядно приняв на грудь, все порешили, что Ондрий Палыч Керченко — так он представился — мужик что надо. И когда, откуда он тут появился, с кем живет — это его самоличное дело, не гоже им сюда влазить. Ушли уже впотьмах, бормотали невнятно, песни пытались петь.
Проснувшись утром, встретились на общей площади неподалеку от Дома собраний, и не смогли вспомнить, о чем им вчера новый знакомец рассказывал, хотя похмелья не было совсем. Решили, что раз у человека талант такой самогон готовить — значит, так тому и быть, пусть себе живет. Может и старожил он уже, просто жил тихохонько, никто и не знал, человек такой, необщительный. Пока сам не решил объявиться. Уходили уже с площади, да Катеньку встретили, Василя женку. Она ругалась, что незнакомому человеку докучали, да и что назюзюкались так:
— Вон Васеньку моего напоили, что едва домой заполз. Люсеньку напугал, она батьку таким и не видела никогда!
Василь забурчал под нос себе, что, мол не дело это, срамить его на всю деревню. Остальные мужики захмурились, чужая баба будет им говорить всякое, да виноватить. На зрелище подтянулись все, кто неподалеку был. За мужиков другие мужики вступились, и понеслось. На площади такой шум и гам поднялся, только держись! Все на друг друга орали, уже и кулаки кое-где в ход пошли. Вон уже и нос кому-то раскровянили. Катерина стояла чуть в стороне и не участвовала в общей сваре. Соседка ее, Марья-Маруся, разгорячившись, подскочила бочком и ехидно так:
— Катенька, а ты что ж молчишь? Мужиков тут срамила, а теперь и будто не при чем?
Катенька поправила платок на голове и гаркнула на всю площадь:
— Ну-ка, остановились все!
От неожиданности и вправду все остановились. Опустились кулаки, погас боевой огонь в глазах, бабки отерли рты — слюни от ругани летели по сторонам. Все недоуменно оглядывались, мол, как так получилось-то? Мирное Меняйло не узнать. Таких склок вроде и не бывало. Чтобы все взрослое население с каменюками друг на друга пошло! Когда про землю спорили, где чей надел, когда кто себе лишнего хапал — и тогда миром решали. На этой площади и совет собирали по всякому поводу, никто не махал кулаками, не орали друг на друга. В семьях иногда скандалили, не без этого. Но чтобы так!
Катерина продолжила, глаза ехидно прищурила:
— Ты, Манечка-Марусенька, не ходи к нам с просьбами разными теперь. А вы, меняйловцы, не стыдно-то вам? Я мужиков усовестила, что они человеку надоедали да выспрашивали. Сами с пустыми руками пришли, а ушли с полными животами. Остальные-то чего завелись?
Высунулась Симка Понасенкова, мужик ее вчера в той же компашке был:
— А чё? Сходили, да сходили. Напились да познакомились. Вот беда-то какая! Чай, не разорился этот Палыч. Вон мужики говорят, что он не бедствует, совсем нет.
— Да и ничё, — передразнила Понасенкову Катерина, — тебе хрен колом в рот не попадешь. И своего хозяйства толком нету и чужого не жалко, — отвернулась, рукой махнула и пошла.
Симка вслед хмыкнула, состроила рожицу и тоже ушла. Понемногу и все остальные участники заварухи разошлись по своим делам. Остались только камни, которым не судьба была полететь, несколько клочков все-таки выдранных волос и притоптанная пыль.

6. Крапивины

Афанасий Петрович, в ту пору, когда был просто Афонькой, везде хвостом таскался за своим дедом. Дед его, Петр Петрович Крапивин, слыл знатоком болотных трав и знахарем-травником. Никому не отказывал, когда к нему приходили за помощью. И смертники, с болезнями неизлечимыми, облегчение от боли получали. Надо было только позвать Петра Петровича, и он приходил. Ко всем приходил, к бедным и богатым. Если кому было нечем расплатиться — оставался должен услугу. Всегда отдавали долги Петру Петровичу — его уважали и боялись. Конечно, боялись меньше, чем уважали, но! Сами посудите — дед подкинет вам травку какую в чай — только он знать будет. Волдырями покроетесь, прыщи вылезут, отвалится что-нибудь или вырастет, много еще каких напастей. Не вершил дед такого, но мог же! Дед был худой, высокий, волосы на голове добела выгорели на солнце, кожа на руках стала зеленоватой от постоянной возни с различными травами, пальцы покрыты шрамиками и мелкими порезами от листьев. От деда Петра всегда пахло мятой и полынью. Если дед шел за травками-муравками, всегда рядом прыгал Афонька, помогать и учиться. Бабы у них, у Крапивиных обе были Татьяны. Старшая, бабка — Татьяна Семеновна, а вторая — Татьяна Сергеевна. Мать Афонькина, Татьяна Сергеевна, по домашним делам крутится, а Афонька к бабке приставлен — чтобы не нашкодил по дитячьему обыкновению. Бабка Таня совсем была не против, когда дед с внучком по болотами шастал, докуки меньше. Отец же Афанасия Петровича — снова Петр Петрович — был отличным плотником, через работу свою и смерть принял. На стройке в соседнем селе придавило бревном насмерть. И отец не помог. Никакие травы не спасут человека, если его как жука расплющит.
В общем, и Афанасий Петрович стал травником. И неплохим купцом. Отстроил домик небольшой для продажи травы и оказания помощи страждущим. Потом аптеку отгрохал, там и лечил. К нему потянулись со всей округи, когда узнали, что в Меняйлах живет и помогает Афанасий такой Петрович, внук того самого Петра Петровича Крапивина, который спас не одного человека от боли и хвори. Бабенки на Афанасия-аптекаря заглядываться начали. А как же — богатый, молодой. Но никому авансов аптекарь не делал, потом присмотрел себе невесту из Семейска. Сговорился с ее родителями, и привезли. Девка городская, видная, имечко тож заковыристое такое — Магда Вильевна, куды уж с добром-то! Зачем ей в глухомань пожаловать… Бабы судачили-судачили, с чего это родители ее сплавили в такую глушь.
Невеста приехала ближе к вечеру. Две подводы с приданным и кибитка, непосредственно с самой девицей.Отец сам правил лошадью. Степенный такой мужик, ехал через деревню, всем кивал с уважением, но без заискивания. Чувствовалось, что не бедствует семейка, давно не бедствует, сладко кушают — щеки лоснятся, бородища лопатой, холеный дядька. Только какой-то белесый. Волосы русые, очень светлые, глаза водянисто- голубые, кожа на щеках — красная, от солнца зажарилась. А там, где солнца не видит, на лбу, например, под фуражкой — белая-белая и в веснухах рыжих. Дочка поярче будет: косища с руку, светло-русая, волосы блестящие; глазищи — голубые, почти синие, ручки холеные, ноготки розовенькие, ножку из-под платья высунула — маленькая, как у девочки. Хороша невестушка, хороша. Фигуристая, всё при ней. На запятках кибитки еще мужики сидят, такие же белесые, видать, кровники.
Подъехала семейка Фирцер, фамилие у них такое, к дому Афанасия Петровича. Откушали от хлеба-соли, вошли в хату. И всё — для односельчан концерт закончился. Никто ничего добиться не мог — никаких новостей до утра, тишина. Ни тебе песен, ни драк. Мамки-бабки, что на аптекареву семью работали, все жили там. Утром Виль Фирцер с мужиками откланялись, укатили домой. Доча его, Магда Вильевна, казалась милейшим и добрейшим небесным созданием. Но со временем мамки-бабки начали потихоньку жаловаться, что наказывают их теперь по поводу и без. Потом и жаловаться перестали. Кто уйти пытался — не уходил. Становились молчаливыми и послушными. Сор из избы не выносили. Любопытствующим соседям никто ничего не рассказывал. Афанасий Петрович казался счастливым, немного раздобрел — как все, кто остепенился, женившись; ступал медленно, даже говорить стал округло, весомо. Для всех оставался благодетелем, помогал, кому и чем мог, тут он не изменился. Мать и бабка Афанасия Петровича потом померли от чего-то, то ли в траву поганую залезли, то ли еще чего. Судили-рядили, да виноватых не нашли. Поминки были богатые, столы ломились от еды. Магда Вильевна выходила к соседям в черном кружевном наряде, красота неописуемая. Лицо хоть от слез припухшее, глаза синие блестят. Соседкам жаловалась, что лишилась она такой поддержки, что были обе Татьяны ей матерями, советчицами и наперсницами. Рыдала, что теперь осиротела она, горе-горькое. Мамки-бабки прислуживали молча, глаза в пол, ни словечка за все время не произнесли. Меняйловские чинно-благородно сидели за столами, поминки же. Катерина Семеновна встала, подняла рюмку, хотела что-то о покойницах сказать, да не смогла. Заплакала и села. Подошла к аптекарю, обняла его, что-то прошептала на ухо. Ушла одна, взяла конфеток для внучки и пошла, никого не видя. Афанасий Петрович пару рюмок выпил, никого не дожидаясь. Встал и ушел в спальню, слегка покачиваясь. Серое лицо осунулось, одежда болтается, как на вешалке, схудал. Магда всплеснула пухлыми белыми ручками:
— Вот так с самых похорон. Пока собирали покойниц, держался, а теперь такой, — заплакала, убежала следом.
Гости посидели, посидели без хозяев, да и откланялись. Их проводили молчаливые домашние тетки до порога. Молча же закрыли дверь.
Женщины шли по пыльной дороге, мужики обогнали, далеко вперед ушли. Первой не выдержала Симка Понасенкова, очень она любила сплетничать, подзуживать да наговаривать. Через это нередко с битой лицой ходила, муж отоваривал.
— Ну, и как вам похороны да такие поминки? Что ж это за хозяева, горе у них, видите ли. Не высидели с людьми, не почтили вниманием. Афонькина родня мрет-то как быстро. Батька его, дед, Таньки обе опять же. И рыдают-то стоят. Катька туда же, подруга прям выискалась, даже слова в горле поперек стали. Афонька в прострации прям, убежал прям. Проводили бы нас, да горевали себе. Неприлично это.
Товарки слушали ее, не проронив ни слова. Симка, никем не останавливаемая, разливалась соловьем, и то — не так, и это — не эдак. Первой не выдержала бабка Шевлячиха, уж на что старушка незлобливая, а не стерпела:
— Симка, заноза ты эдакая! Вот иногда сочувствую, когда с синяками ходишь. Но сейчас думаю, что мало тебя муж поколачивает. Язык без костей, мелешь и мелешь. Как они быстро мрут? Чего мелешь, вот чего ты выдумываешь, а?
— Баб Шура, а что я мелю? Неправду говорю, что ли? Теть Поль, вы хоть скажите? Ведь мрут же?!
— Сима, что я тебе скажу-то? Горе у людей, каждый по-своему переживает. Ты не в своем доме, уважай чужой, — тетя Поля ее не поддержала.
Симка дальше:
—Ну ладно, сбежали они от стола. И кутья, кутья какая! Тьфу! Курицы в лапше жесткие, столетишные и синие! Еда какая-то странная, невкусная, пресная. Водка теплая, в бутылках казенных, даже в графины не перелили. Я слыхала, что хрусталя у них, как грязи! Брезговают нами оне, бабоньки. А у самих в хате навроде чисто, а запах стоит, как в нужнике.
 Полина Николаевна не сдержалась:
 — Симка, вот какого лысого ты лезешь со своим языком? Помета куриного перенюхала? Так курицы твои-то сдохли давно, у такой хозяйки, уже даже не синие! Не лезь, тебе говорят! А ты все равно, бу, бу, бу! Какой был стол, такой и был. Не тебе судить! Противная ты бабенка! Катька Рыбальчиха правильно тебя не терпит. Афанасий — благодетель наш общий. Горе у него, сочувствуй молча! И Катька ушла, горе терпеть сил нет, вот и ушла. У нее самой только внуча осталась. Замолчи, говорю тебе!
И случилось чудо, Симка замолчала. Снова шли молча, загребали пыль парадными башмаками — обували их только на выход, домой придут, отмоют, почистят и в шкаф, пока снова не понадобятся. Бабка Шура сопела едва слышно. Дошли уж до перекрестка, когда Симкин мужик подошел, сгреб свою супружницу под локоток:
— Пойдем-ка, милка, домой. А то упорешь по гостям сейчас, голодному да одному спать ложиться. Пошли, пошли. Бывайте, бабоньки.
И утащил свою благоверную. Бабоньки вздохнули с облегчением:
— Пустая баба, Симка эта. Слушай, Шурочка, а не знаешь, почему они с Катькой в контрах? Ну кроме того, что Симка баба хреновая.
— Симка у Катьки хотела мужика увести.
— Ваську, что ли?
— Ну да. А кого же еще! Да ты малявка еще тогда была.
— Говорят, Катька в молодости красавица была, за ней тут все мужики бегали.
— Бегали, бегали. Катька ими и крутила, пока Васька не объявился. Потом всё, как отрезала — разогнала ухажеров всех. Она же знаешь бойкая какая бывает. За Ваську-то Катька хотела ногой Симку в навоз вдавить от злости. Та дурища влюбилась без памяти в Ваську, к какому-то колдуну сходила и притащила зелье. Собралась было Ваське на гулянке подлить в винище. Катька застукала, ну и вот. Теперь Симка Рыбальчиху побаивается. Катька ее насквозь видит. Васьки, земля ему пухом, в живых уж нет, а вражда не затихла. Вот тебе и в контрах.
— Так, а мужик Симкин?
— А что мужик? После рыбальчихинской свадьбы Симка как сдурела, ко всем мужикам лезла. Потом Саня, он тоже из Катькиных бывших, пожалел дуреху. Женился на Симке, да выяснилось, что детей у них не может быть. Бабки говорили, что это из-за того, что Симка к колдуну ходила, опоить человека хотела. Теперь грешна, мол, поэтому она и дитенков не родит.
— А Катерина-то почему сегодня так убивалась?
Шурочка махнула рукой:
— Ну дак! Ты как с другого города приехала! Катька, опять же, с Татьяной старшей друг другу чего-то доказать по молодости хотели. У кого дом краше, семья лучше и все такое. Долгонько у них это продолжалось. Петр Петрович когда погиб, отец Афанасия Петровича, тогда перестали перетягиваться. Потом у Катерины родичи посгорели. Катька с Танькой горевали вместе, помогали друг дружке. Танька-младшая всегда Бздыньку жалела, девчонка к ним в гости часто забегала.
— О как!
— Это точно так. Бывай здорова.

7. Снова к Керченко

Катерина с мужем уже почти дошли до дома, когда их догнал Степан Авилыч:
— Катенька, Катенька! Правда твоя. Пришли деды, сожрали у мужика всё и ушли. Поздоровались-познакомились, что называется. Стыдно мне стало, муторно как-то. Пошли, Вася, сходим, помощь предложим, ежели понадобится. Я одно только не могу понять — вроде пустовала избушка, а теперь там старожил объявился, которого никто не помнит. Помните, когда к аптекарю невесту привезли?
— Помним, а тебе зачем это?
— Так там никого и не было! Я из леса шел, мимо шел. Ничего не было, и огород зарос травой дурной. А вчера мы и сад, и палисад, и целую усадьбу увидели. Яблоня там с яблочками наливными, ствол добрый, а не было ее раньше. Вот не было и всё тут. Странно это. Пойдем, Васька, поглядим чего-как.
Василий вопросительно брови поднял, мол, пойду? Катерина согласно кивнула.
— Идите уж. Да не напейтесь там снова.
— Что ты, Катенька, разве ж так можно, — загудел обиженно Авилыч.
Авилыч и Маякович добрались до дома на окраине уже в сумерках.
— Маякыч, мож, ну его. Домой пошли? Завтра придем, когда светло будет. Тоска тут какая-то, вот ей-же-ей. Я по всяким болотам мотался и то такого не встречал.
— Ты ж сам меня сюда потащил!
— Потащил, потащил. Тогда мне казалось, что нужно сходить. А теперь не кажется.
Оба уставились внимательно на дом. В полумраке дом казался заброшенным — как и говорил Авилыч. Крыша проломлена, всё в тенетах паучьих, во дворе колодец с обломанным журавлем. Какие-то ветки, дохлые животины везде валяются — вон череп бычий посреди двора. По рогам если судить, бычара был — мое почтение. Бурьян во дворе. Туман стелется, стелется, скрывает что-то… Кажется, что сейчас выпрыгнет кто и завоет горестно.
Авилыч, шедший сзади, тихонько подкрался и веточкой пошебуршил волосы на затылке товарища. Василий аж вздрогнул, оглянулся и увидел улыбающегося Авилыча:
— Тьфу ты, черт болотный! Взрослый мужик, а как дитя малое балуешь! Куда мы пойдем возвращаться-то! Ты ж сам меня зазывал, мол, нехорошо это, съели все у него, выпили, — заворчал Василий Маякович. — Пошли уж во двор, ночевать тут не будем. Ты, чертяка навязчивый, завтра придумаешь, что опять надо нам идти. Совесть тебя по ночам мучить будет. Бабу найди себе, пусть она мучает. Вон и тумана уже и нет. Морок это был. Пошли.
И вправду, легкий ветерок завил спиралями стлавшийся по земле туман, развеял, порвал в клочки. И вновь посреди ухоженного сада-огорода стоит справный дом. Никакого бурьяна, паутины, черепов. Мужики покрутили головами. Авилыч схватился за живот:
— Вась, а Вась! Ты погоди тут, в кусты мне надо, живот крутит, спасу нет. С перепугу, что ли. Зайдем к гости, а я с порога, мол, нужник где? Сейчас я, быстренько.
— Ладно, иди уж, точно со страху тебя, и в наказание, чтобы добрых людей не пугал, — усмехнулся Маякыч,— иди, а я к хозяину загляну.
Василий вошел в легко открывшуюся калитку, не скрипнула, не лязгнула, и оглядел двор. Везде порядок, всё на местах. Возле крыльца — вязаный коврик из тростника лежит. Тоже чистый и целый. Будка собачья есть, а собаки нету. Вот это странно. В таких местах куда ж без собаки? И кота не видать, из коровника ни звука. Да что там, никакой птицы не слыхать. Какая-то тишина, как будто оглох внезапно.
—Хозяин! Палыч, ты дома? — негромко позвал гость.
Из огорода послышалось негромкое пение.
 —Забери поросенка от хрюшки,
Напои молоком.
Почеши поросенку брюшко,
Пусть он станет тебе сынком.
Посади поросеночка в рожь,
Пусть он жрет, ты его не тревожь.
Когда станет он выше колена,
Ты ударь поросенка поленом,
Запеки его с молотым хреном
Или просто внутрь кашу положь.
Крови выпей и ухо пожуй...
— Ондрий Палыч, Палыч! Это я, Василь! Мы с Авилычем к тебе пришли!
Хозяин услышал, дернул шеей, оглянулся, спрятал нечто, выглядевшее словно освежеванный поросенок — уже без шкуры, но еще с головой — и заспешил навстречу. Странный вид у Керченки. Василий заметил, что ростом Палыч как мальчишка-подросток . Лицо злобное, страшное. Мало того, что человечек не вышел ростом, у него одно плечо выше другого, ногу приволакивает, отчего кажется, что он передвигается прыжками. Голова — словно от тела другого человека, по размеру — с голову крупного и рослого мужика. Темные, грязные волосы торчат в разные стороны. Один глаз с бельмом. Вытянутый кривой нос нависает над неожиданно полными красными губами, подбородок квадратный, глубокая ямка посередине. Красные губы гнома растягиваются в неприятной улыбке, он шепелявит:
—Хто енто, мы? И сто вы приперлись? Звали вас, сто ли?
Василий моргнул, попятился назад, запнулся, едва не упал. От калитки раздался голос Авилыча:
— Василь, ты где? Нашел Палыча?
Василий Маякович моргает нервно и вот уже ничего этого нет. Стоит мужик перед ним, ну да, невысокий, ну да, башка крупная и волосы всклокоченные. Ну дык, для кого ему тут приглаживаться-то.
— Это, Ондрий, мы тут к тебе, вроде как извиняться от всей деревни пожаловали.
Ондрий засуетился. Руки ветошкой какой-то протер, шагнул здороваться. Авилыч руки за спину спрятал:
— Прости уж, Палыч. Мне это... Помыть бы их сначал, замарался я тут, пока к тебе шли.
Авилыч поплескался в уличном рукомойнике. Потом поручкались и уселись на лавке возле крыльца. Авилыч самокрутку навертел из городского табака и трав болотных. Предложил Ондрию и Василию, те отказались. Василий усмехнулся:
— Мало ли, какой веселой травы ты туда напихал. Катенька меня со свету сживет, если дымищей вонять буду.
Хозяин молча покачал головой, отказываясь. В хату не позвал.
— Давайте, мужики, рассказывайте, за чем пришли, а то время-то позднее уже. Спать пора.
И мужики рассказали, как нагоняй получили, и что решили предложить помощь, если понадобится.
— О как! Спасибо всем вашим передайте. Пока помощи не надо, но если вдруг запонадобится, я к вам прибегу, конечно. Только я ж не вчера переехал, давно тут. От жены-дуры сбежал, и припрятался у вас. Не отсвечивал слишком, чтобы она не прознала, куда я от нее затихарился. Вот и в вашу Меняйлу и не показывался. Жил потихоньку. Огород у меня есть, зверье в лесу помереть без мяса не даст.
— А своей скотины не держишь? — встрял Авилыч.
— Не, не держу. Валандайся с ними, то накорми, то говно убери, то еще падеж случится, нет уж. Я мяска захотел, пошел в лесочек, добыл мяска, наелся. И не клят, не мят.
— Тебе тут в одиночку нескучно?
— Не, мужики, нескучно. Баба моя дюже шумная была, теперь в тишине жить хочу. Самое по мне теперь, тишина.
— Палыч, послушай-ка. Еще вот чего. Меня Катерина, конечно, ругать будет. Но не могу не спросить. Самогон у тебя хорош. Рассказать можешь, как и из чего гонишь?
— Я-то расскажу. Но вот супружница твоя мне завтра морду бить не прибежит? Говорят, она у тебя шустрая да резкая.
— Да поди ж не прибежит. Добрый у тебя напиток получается, попробовать готовить его хочу, торговать буду. Или вон Макару в торговлю сдам, сам только делать буду.
— Слухай, еще чего. История есть у этого напитка. Мне рецепт самогона этого от бабки достался. А дед мой, он запойный был, с этого самогона того, совсем ку-ку. Бабка была прям знатной самогонщицей, как слеза получался напиток. У остальных в околотке сивуха и есть сивуха. А у нее — чисто роса. Она на всяких травах-ягодах настаивала, так из городов даже ехали покупать. Достаток у них был дома, конечно, хотя дед шибко прикладываться к бутылочке любил. Бабка своего напитку ему много-то не давала, так он к соседям тащил из дома все подряд на продажу или обмен. Зимой и совсем спасу не было. Уйдет, на свою же одежу повыменяет, да в дороге и выжрет. И приходил сколько раз синий, уши и пальцы обмороженные. Бабка с ним билась-билась, да и придумала. Когда дед в запой уходил, она ему поначалу наливала, чтобы уснул он, а потом всю одежу и всю обувь прятала. И свою и дедову. Вот так и ходили по хате нагишом. Дед бабку бивал даже неоднократно, но старуха была крепкая да упрямая. Дед потом перебесится, отпустит его, в разум войдет тогда только одевались. Вся деревня вповалку лежала со смеху, когда такая история первый раз случилась. Деды тогда еще не старые были, мужики набежали на бабку смотреть, а она шасть и занавески закрыла. Дед взбеленился, понятное дело, за кочергу, за ножи давай хвататься от ревности. Ну, бабка ему в рюмку плеснула, он хряпнул под огурчик и на боковую. Так и пошло потом, постарели уж, а все иногда по зиме нагишом шорохались по хате. Так что бойся, крепкой силы тот напиток. Ваши же, меняйловские посопьются, ежели есть любители особые.
— Да ты, Палыч, не боись, рассказывай. Мы уж потом с любителями этими разберемся.
— А летом-то чем бабка деда прижимала? — полюбопытствовал Авилыч.
— Летом-то деду вольница была. Он на дальние сенокосы нанимался и на все лето уезжал. Чего уж там он творил, нам не рассказывали. Бабка в конце лета не знала, то ли она вдова, то ли мужняя жена. Узнали, мужики, чего хотели?
Мужики загудели в два голоса, мол, узнали, узнали.
— Тогда бывайте, мне еще до темноты надо во дворе управиться.
 
8. Авилыч и Шевкун

— Слышь, дядя, а на кой нам травищи эти, они ж ядовитые все. Вон укроп этот здоровущий — он же жжется, как слепень какой. Ты сам рассказывал, их нельзя?
— От ты дурной малой, я тебе говорил, лопухами держать? Клади траву, лечить буду.
Остановились, Авилыч намазал напарнику руки соком какой-то травы. Отвесил подзатыльник, чтоб тот запомнил так не делать, и продолжил:
— Мы ж сами пользовать не будем. Бабенка одна их заказала набрать. Ей не с руки, вот она нас и просит. Дык и не бесплатно же. Потом с денежкой будем.
— А, ну раз так, так давай еще раз сходим.
— Если дотемна эту траву домой притащим, то и можно. Надо будет к Аленке зайти еще. Бабы там ей насобирали опять всякого, утащить просили.
— Слушай, а если Аленку замуж взять, вдруг она очухается? Хороша же девка, глазищи вон какие, коса опять же. Мы ее спасли тогда, мож, она отблагодарить захочет?
— Дурак ты, и не учишься, чтоб умным стать. Жениться-то можно. Хорошая она девка, несчастная только. И не в себе совсем. Еды она тебе приготовит — а там в борще вот этот борщевик плавает. Ты в ее пустой голове ничего не найдешь, что тебе понятно будет. Отмывать ее от болотной грязи все время будешь? Сбежит от тебя на болота опять, ищи-свищи. Не, не надо тебе жинки такой. Головой подумай, жеребец, той головой, на которой уши. В них меня слушай, глядишь и не сгинешь. Очухается она, ага. Тоже мне, очухиватель нашелся. Очухивалка не доросла ишо.
Шевкун понурился, шел молча. Потом не сдержался.
— Что ты на меня сегодня злой-то такой, ворчишь всю дорогу? Я чем тебе насолил?
— Эх, Митяй, Митя, ничем ты не насолил. Ты у дядьки своего давно был?
— Вчера, он нам муки насыпать обещал. Ты ж сам говорил, что раздобыть надо, а то даже на лепешки нет.
— В амбаре никого постороннего не видел?
— Ну как не видел. Макар богатый да видный. У него в амбаре все время толкотня.
— Никого, кто часто там бывает, не приметил?
— Да я сам-то не особо забегаю, когда зовет только. Откуда мне знать, кто там часто бывает. Мы ж с ним просто родичи по крови. Вот ты, дядька — родственник, а тот — так, понарошку.
— Так видел кого особенного или не видел?
— А! Магда Вильевна, жена аптекарская. Вот красотка! На этой бы я женился, как ты меня не отговаривай.
— Ты дурной сегодня со своими женитьбами. Забыл, как она на нас зыркала, когда мы твою первую, так сказать, невесту от костра спасали? Кабы мы ее травками не снабжали, нам бы давно амба пришла. Ей никто такую траву и не принесет потом.
— Дядька, так это ей надо! На что ей травища эта? Кусты несъедобные, скотина есть даже не будет.
— А ты про траву такую, как мы несем, ничего не слышал?
— Неа, чего в ней особенного такого?
— Ну не слышал и не слышал. И забудь тогда. Таскаем сено уважаемым людям и все.
Шевкун почесал затылок:
— Нууу, раз ты говоришь, значит, сено и есть.
Авилыч дернул парня за ухо:
— Так чего ты про женитьбу-то сегодня? Приспичило, что ли? Или лесом надышался? Дык, не весна вроде. Я тебя травками на ночь поить буду, успокоительными. А то неровен час, кто из баб пожалуется, что ты охальничаешь, — загоготал на весь лес.
Шевкун шикнул на дядьку:
— Чего ржешь, как мерин стоялый? Сам же меня всегда пугаешь, что из леса может кто или что угодно выйти, а сам шумишь. Ваньку же мы так и не видели потом! Не увиливай-ка. Теперь говори, почто ты про Макара и аптекаршу дознавался у меня?
Авилыч некоторое время молча шел, потом траву в руках поправил, чтобы не валилась.
— Не хотел я тебя втягивать, но делать нечего. Ладно, сам вот посуди. Магду Вильевну у дядьки ты часто видал, когда изредка к нему забегал?
Шевкун задумался ненадолго:
—Так всегда. Когда заходил — она все время там трется. То муки, то сахару, то соли.
—Ты знаешь, что у них в хозяйстве баб на кухне, что мух летом. Она сама все покупает и готовит? По другим-то хозяйственным делам она не ходит, я точно знаю. Вот то-то и оно. Аптекарь в Меняйлах не последний человек. Но и Макар тебе не чужой. Вот мы с тобой и оказывается — хоть так хоть эдак, всем не угодим.
— Это как так?
— Тьфу на тебя, бестолкового. Ты ж понимаешь, зачем она к Макару ходит? Как ты к ней бы сходил, только без женитьбы.
Шевкун вытаращил на товарища глаза:
— Да ну?
— Вот тебе и ну! Мы Афанасию Ивановичу про его супружницу неверную сказать должны, но не можем, чтобы Макара не виноватить. Я баб неверных терпеть ненавижу, сам на такой женат был. А не скажем — так и нам несладко будет, когда правда всплывет. Мол, чего молчали, олухи болотные?
— Может, оно само как-то исправится?
— Нет, сынок, ничего само не сделается. Думать надо, как нам вывернуться. От тебя пользы — вон травищу нести только, и то роняешь идешь, порастерял половину.
— Авилыч, ну будь ты человеком! Расскажи, чего за трава?! Жениться не даешь, про лес не рассказываешь. Что ты за друг-брат такой? Еще и сам придумать собрался, как нам виноватыми не остаться. Мог бы и меня поспрошать.
— Дурной ты, Митяй, вот ей-ей дурной. Говорю тебе, если не надо, значит не надо. И про женитьбу и про траву. И про Макара с Магдой пока тоже не надо.
Отвесил Митяю подзатыльник и шаг ускорил.

9. Рыбалко

Авилыч и Маякович вернулись по домам. Авилыч в свою пустую уже хату. А Маякович к Катерине. Пробирался в спальню, зашумел случайно. Из спальни шепот:
— Вась, ты?
— Да я, я. Ты чего не спишь?
— Уснуть не могу, тебя дожидалась. У Люсеньки горло разболелось, пока лечились, уж и стемнело.
— Слушай, Кать, мы когда к Керченки этого дому подошли, странное видели, или я видел. Дом его, как развалюха выглядел, доски старые, щелястые, паутиной все заткано, всякие животины дохлые валяются. Череп бычий посреди двора. И туман стелется, тишина кругом. Потом я к нему в огород заглянул, он там песню какую-то пел странную: «Посади поросеночка в рожь», привязчивая, точно репей. А главное-то: оглянулся он на меня, кого-то в траву спрятал, в крови вроде. Ондрий на меня выпялился, глазищи страшные, морда злобная, ростом, как карлик — помнишь, к нам цирк в прошлом году приезжал, так вот, такой же. Только тот вроде добрый да смешной был, а этот страшный и злющий. Руки-ноги разной длины, горб на спине. Нос кривой, волосы нечесаные лохмами торчат. Губищи толстые, красные. А потом морок пропал, и все стало обычным. Авилыч и не заметил ничего.
— Вась, а ты часом Авилычевской травки не курнул?
—Ну что ты как заноза какая! Я ей страхи свои рассказываю, а она …
Василий обиженно замолк, засопел.
— Ладно, Вась, прости уж. Ляпнула, каюсь.
— Авилыч травой своей пыхтел, комаров отгонял, пока говорили.
— То-то я дымище чую.
— Вот же нюх у тебя, как у псины какой.
— Вася, а ты хорошо над словами-то подумал? — вроде обижается, а голос веселый. — Ты голодный, как псина какая?
— Нет.
— Опять новосела объели?
— Ну что ты, Катя! По твоим словам, мы прям изверги непутевые какие. Мы с Авилычем пришли, вежливо извинились, помощь предложили, посидели. Поговорили потом еще чуток, да по домам. Люське полегчало?
— Да, я ее травками полечила, и у Афанасия Петровича еще тогда мазь брала, намазала. Она чаю с медом попила, под одеялом спать улеглась, под толстым. Пропотела так, что пришлось переодевать. Ну и все. Отлегло сразу. Спит теперь.
— Тогда я к тебе иду, над словами своими думать, над теми, что про нюх собачий. И пошебуршать чуток, пока буду с твоей помощью раздумывать.
— Ох и шутник ты, Васенька…
Утром Василий после завтрака заявил огорошенной жене, что решил самогон гнать, да торговать им. Разбогатеть обещал и вместо этого домишки хоромины построить. Повеселевшая Люська, у которой жар прошел, крутилась возле отца, требуя, чтобы и ее взяли участвовать, чтобы и она могла самогон гнать, как коровку. Отец с матерью переглянулись и дружно засмеялись.
— Доча, почему как коровку?
— Кого же еще? Коровок же с пастбища по вечерам пастух гонит? Вот и ты будешь самогон гнать, как коровок.
Изрядно развеселившиеся родители еще полдня шутили про самогон и коров. Люська, мало, что понимавшая из этих шуток, хохотала, дрыгала ногами со смеху, валяясь на полу. День был очень солнечным, теплым. Мать и отец перетаскивали из сараюшки, что ютилась возле баньки на краю огорода, всякий хлам. Там Василий придумал самогон свой делать. Рухлядь из сарая нужно было изничтожать, поэтому решили ввечеру затопить баньку. Катерина ушла ужин готовить. А Люся и Василий, усевшись во дворе возле кучи всякого барахла, разбирали на нужное и то, что в печку.
На следующее утром Василий развил бурную деятельность. Он нашел или сделал всё, что перечислил Палыч, все части, из которых собирается самогонный аппарат. Собрал, как говорил Палыч. Осталось дело за малым — поставить брагу, не забыть на свет поставить, иначе не забродит. Палыч-то в таких делах толк знает, бабка поди ему все тайные хитрости открыла. И рядом посидеть, чтобы с душой, так сказать, чтобы от души, так сказать — тож Палыч научил. Говорит, мол, тогда продукт самый чистейший, как слеза, выйдет. Ха-ха. Теперь самое главное — выпросить у жены сахар и дрожжи. Сахар — продукт недешевый, поэтому выпрашивать будет нелегко. Но тут повезло, Катерина была занята, уговаривала Люсеньку полоскать горло соленой водой — Афанасий Петрович велел, говорит, при простуде помогает хорошо. Дочка капризничала, и поэтому жена лишь кивнула головой, чтобы сам взял, сколько надо.
Василь завел в бутыле брагу, бухнув туда еще банку забродившего варенья — для вкусности и крепости. Поставил в сарае на солнышко. Присел рядом, глядел в мутную жижу, глядел и глаза начали слипаться. В углу оставалась всякая ветошь, которую не стали убирать — при таких работах всяко пригодится. На ветошку и прилег, задремал так хорошо. Солнце поднималось все выше, и все ярче светилась бутыль. Всё, что начинающий самогонщик в бутыль накидал, осело на дно. Лучики света заглядывали в углы, Василию снилось что-то радостное, он улыбался, дергал щекой, стараясь избавиться от щекотавшей соломинки.
Катерина устала уговаривать дочку, и теперь сидела на полу с половиной стакана соленой воды — половина была на полу, так яростно отбивалась Люська.
— Мама, вода твоя невкусная! Не буду я ее!
— Доча, тебе пить ее и не надо. Я же тебе показывала, в горлышко ее набираешь, полощешь и выплевываешь. Горло быстро перестанет болеть. И кашлять не будешь.
— Нет уж. Я лучше кашлять буду, а вода эта — гадость, тьфу. И полоскать не буду.
—Люська, неслушная же ты девчонка! Не буду тебя лечить!
Хитрая Люська, увидев, как мать убрала стакан с противной водой, подлезла под руку:
— Мамулечка, ты же знаешь вкусное лечение! Ты же мне вчера вкусное лекарство давала, мне от него быстро получше стало. Я видела, видела, как ты мед в кладовку ставила. И Афанасий Петрович говорил, что он лечит хорошо!
— Ну и жучка ты глазастая, и ушастая! Все видит и все слышит, что за ребенок такой! Пойдем уж, мед твой искать.
Обрадованная Люсенька запрыгала на одной ножке:
— Ура! Ура! Ура! А мы идем за медом, а мы идем за медом! Лечить будем мне горло, лечить будем мне горло! Ура!
Катерина засмеялась, попыталась схватить дочку за ручку, но та увернулась, шлепнулись обе на пол. Катя попыталась защекотать Люську, но где там! Люська ужом вывернулась и, вновь вскочив на ноги, вприпрыжку удрала на улицу. Солнце светило в окна, освещая танцующие в воздухе пылинки. Катерина сидела на полу, пытаясь собрать волосы, выбившиеся из косы. Мелькнула мысль: «Счастье — это вот это?». Пылинки, танцующие в солнечных лучах, смеющаяся дочка, удравшая за дверь, любимый муж, придумавший себе забаву, дом, в котором так уютно, светло и удобно? Ощущение себя — молодой, здоровой. Ощущение того, что так есть сегодня, будет завтра и послезавтра. Как там было в песенке, которую они с Люсенькой распевали на днях:
«Маленький домик, русская печка,
Пол деревянный, лавка и свечка,
Котик-мурлыка, муж работящий —
Вот оно счастье! Нет его слаще...»
(Песня из мультфильма «Летучий корабль», музыка М. Дунаевского, слова Ю. Энтина)
Засмотрелась-замечталась на танцующие пылинки. Тревожный голос Люсеньки услышала словно из-под воды:
— Мама, мама, там горит! Мама, там папка горит!
— Кто? Горит? — никак не укладывается в мыслях, только что нега и тишина, а сейчас кто-то горит. А потом набатом по голове. Васька горит! Васька, любовь всей жизни! О том, что Люська могла ошибиться не возникло даже мысли. С огнем в их семье не шутили. Катерина вскочила, не помня себя. Побежала, на ходу хватая все, что попадалось, все, что могло помочь затушить огонь. Люська прыгала на крыльце, размахивая руками, мордашка в саже:
—Мама, я пошла батьке похвастаться, что ты мне сейчас мед дашь, чтобы лечить, подошла к сарайчику, а там как бабахнет! И огонь, огонь отовсюду!
Катерина заорала, крича соседям, умоляя о помощи, кричала, что Вася горит. Бежала, сунула дочке ведро:
— Люся, неси водички, надо огонь заливать, неси, милая!
Сама схватила лопату, землей закидывала огонь на входе в сарай, пыталась зайти внутрь. Пламя ревело, не желая гаснуть. Прибежала Люська, выплеснула воду на стену. Дерево зашипело, вода испарилась в тот же миг. Бежали соседи, мужики хватали ведра, лопаты — сыпали, лили. Упрямый огонь не желал отступать. Катерина вылила на себя ведро воды, замотала лицо тряпкой и приготовилась шагнуть внутрь. Васю, Васеньку надо выводить, угорел там, лежит, наверное. Сзади схватили за плечо, останавливая:
— Куда ты, баба дурная! Куда пошагала? — хмурился из-под обожженных бровей Авилыч.
— Степушка, пусти ты меня! Там же Вася, Вася же там!
— Катя, стой, Катя, не ходи. Я бы сам пошел, только поздно уже! Никто там не выживет! Люська у тебя, ты про Люську подумай!
Катерина молча вырывалась, всей душой, всем телом тянулась в дверь, не видя ни дыма, ни пламени.
— Катя, послушай, не спасти его уже. Ни туда, ни оттуда — не попасть, — словно подтверждая Степановы слова, взорвалось стекло на маленьком оконце. На том самом оконце, через которое солнце так ласково светило сквозь прозрачную бутыль, а лучики попадали на ветошь, местами пропитанную маслом, местами — очень сухую. И очень-очень легко разгорающуюся.
Из окна вырвались языки пламени, и загудело, загудело! Из сарая раздался страшный, мучительный хрип, вскрик. Провалилась внутрь полыхающая крыша. Катерина рванулась так сильно, что в руках у Авилыча остался только мокрый клок рукава, шагнула в дверь. Сверху на нее посыпались искры, задымилась, высыхая одежда. Истошно заголосила Люська: «Мама, мамочка, не ходи! Не ходи туда!». Кто-то милосердно схватил девочку и унес ее, брыкающуюся, в дом.
Авилыч шагнул за Катериной в дверной проем. Ее одежда уже высохла и кое-где начала тлеть. Степан рванул ее к себе, глаза у бабы дурные, как у перепуганной лошади:
— Катька, очнись! Люська сиротой останется! Сама сгоришь, хрен с тобой, девка твоя кому останется? — хлестанул наотмашь по щеке, авось очнется.
И впрямь, Катерина перестала рваться в пламя, перестала видеть только огонь. Из полусгоревшей сараюшки запахло сгоревшим мясом, Катерина убежала за кусты смородины, где ее и вывернуло. Вернулась, вытирая рот ладонью:
— Авилыч, мы пошли. Не могу я тут. Когда все это закончится, закопай то, что останется. Могилка будет.

10. Мечты сбываются

Когда сестра вышла замуж за Шевкуна, Макар обрадовался. А как же! Здоровый, как бык, рукастый и башковитый Митрий Шевкун в любой семье пришелся бы к месту. Макар решил, что откроют на пару с новым родственником лавку, будут торговать и добра наживать. У Митрия же была своя мечта: он хотел выучиться ковать. Надо сказать, что коваль из него получился бы превосходный — силушкой не обделен, подковы гнул, словно ивовые прутки. Да отличный коваль и получился. В Балашихе свой кузнец помер, ездили по всему околотку, когда что-то нужно было. Митяй уехал в Степное, приехал через три месяца, привез всю амуницию, соорудил себе кузню — и накрылась мечта Макара о торговле. Зять, словно играючи, постукивал молотом и обеспечивал семью. Шевкуны дом построили большущий, с петухами резными. Родительский снесли — мал и стар стал, местами пол просел, задняя стена на бок завалилась. Когда Макар заикнулся про лавку, Анна Петровна зыркнула на него, махнула головой в сторону двери, мол, выйти надо. Макар неумело свернул разговор и вышел за сестрой. Она попросила, очень попросила, чтобы он Митяю не мешал, в семье у них дела налаживаются, им бы одним жить. А он бы съехал куда, хоть и к родителям.
— Аннушка, что ты мелешь! К родителям! Сдался я им!
Родители выделили детям дом на двоих, денег на двоих и уехали жить в Семейск, велев в гости приезжать только по приглашениям. Детей они особо не хотели, родили, вырастили и до свидания.
— Женись тогда!
— На ком? Жену я куда приведу? И кормить на что буду? Пойти к Митяю в помощники? Так я не смогу — возле огня торчать. И молот его не подниму. Будет шпынять мне. Перегрыземся с ним. Я торговать хотел.
— Макар, Макар…Возьми долю свою, что родители оставили, да езжай. Посмотри кругом, сам открой лавку, и живи себе в свое удовольствие. Ты и без Митяя все сможешь.
Макар смотрел на Аннушку, думая о том, что она его прогоняет. Хотя… ведь и правда! Лавку можно открыть в любой деревне, деньги на закуп есть, даже на прожитие в первое время есть.
— А и поеду! Поеду и торговать буду!
— Знаешь, а я слышала, что в Меняйлах лавка закрылась. Там бабка старенькая торговала, она совсем спятила от старости, городила чего попало. Так что там теперь место свободное.
— Вот и уеду, не буду стеснять вас больше.
— Вот дурак ты, Макарка! Ты не стесняешь, ты мешаешь. Стеснял бы — я бы тебе комнатку поменьше выделила, а так — у нас своя семья, понимаешь? Так что накупай всего, чем торговать собираешься и вперед, в Меняйлы.
— Слушай, а вот сначала может съездить туда, посмотреть?
— Зачем ездить? Давай-давай, собрался и кати, — потрепала за щеку, — ужинать подходи.
В воскресенье поутру Макар закончил последние приготовления. Зашел в хату, с сестрой обнялся:
— Анька, ты в замужестве отъелась, однако! Мы с тобой вроде не голодали, а все ж ты, как тростиночка, была.
Сестра лукаво улыбнулась:
— А ты думаешь, почему я тебя на свободные хлеба отправляю?
Макар недоуменно воззрился на сестру.
— В смысле? И почему же?
Из-за угла вышел Митяй:
— Я же тебе говорил, что не догадается он. Проспорила ты мне, Аня!
До Макара дошло:
— Анька, ты ребенка ждешь?!
— Жду, жду, вместе с Митяем жду, — расплылась в улыбке.
Макар, получив от сестры пару писем для влиятельных меняйловских жителей, уселся в телегу и поехал, на «вольные хлеба». До Меняйлов было пара дней пути при хорошем раскладе. Макар не знал, что именно будет покупаться в деревне, поэтому набрал всего понемногу. И это «понемногу» пришлось грузить на четыре телеги, да его пожитки — получился целый обоз. Возниц нанимал из тех мест, где товары закупал, чтобы дорогу в оба конца знали. Вдруг без его догляду придется везти. Ехали ни шатко, ни валко. Не спешили, погода хорошая — днем тепло, ночью прохладно. Сушь, дождей не было — по грязи тащиться не пришлось. Ночевали возле костра, вечеряли, да спать ложились, чтобы с зарей выехать.
Спит Макар и сон ему снится. Вроде лежит он в избе, пахнет свежеиспеченными блинами, и душно в хате, не вздохнуть. Рядом бабенка трется, красоты неописуемой, русая коса, лентами синими перевитая, ручки холеные, бедра пышные, ноги длинные. Исподнее белоснежное, кружевами расшитое. Маленькой ступней в бок его тычет, зовет куда-то. Наклонилась к нему близко-близко, груди в вырезе колышутся, манят. Еще ближе склонилась, синими глазищами буравит:
— Мой ты, Макарушка, все равно мой. Со всеми твоими потрохами.
Еще ближе и ближе склоняется, вот уже Макар в зрачок ее смотрит, черная пустота за ним. Макар падает в эту пустоту, падает, и падает, и падает…
Проснулся от тычка в бок. Бронька-со-шрамом, старший из возниц, ткнул и заворчал:
— Орешь ты, Петрович, во сне, будь здоров. Медведя не выори, руки иди в ручье вымой, дурной сон смоешь, перевернись и спи.
До Меняйл добрались ближе к вечеру. Подъехали к городским воротам. Макар хмыкнул, надо же, деревня-деревней, а ворота «городскими» величают. И вроде город называется, а не деревня. Почти одновременно с купеческим обозом, к воротам прибыл еще один обоз, подвод пара, да кибитка. Кибиткой правил какой-то мужик, белесый — похожий на тех жуков, которых можно найти под лежащими поленьями. Он так вытянул плетью своих лошадей, что те дернулись и проскочили вперед макаровских телег. Только что осями телеги не сцепились. Макар перетрухал и заорал:
— Дядя, ты ж нас чуть не покалечил! Куда прешь-то? Тут народу кроме нас-то и нету, зачем хамишь?
Мужик ничего не ответил, лишь проезжая мимо, кинул монеты под колеса макаровой телеги. Макар рванулся за ним, Бронька плечо его прижал, не пустил. Дескать, не рыпайся, хрен с горы этот не стоит драки при въезде. Макар выдохнул — и вправду. То же мне, богатей нашелся! Плюнул вслед. В оконце кибитки показалась женская головка, пассажирка повернулась лицом. И вот ей-же-ей! Это ж барышня та, из сна! Понятно, что не в белье, и не говорит с ним. Но это точно она. Макар решил потом разыскать эту девицу, узнать, кто она и почему снится.
  Сестра передала ему письмо для аптекаря, Афанасия Петровича Крапивина. В Меняйлах, говорила, не последний человек, представит селянам и поможет в делах. Второе письмо для старосты — Гунько Пахома Селивановича, он у родителей в молодости работал, и заем денежный брал, чтобы в Меняйлы переехать. Макар ехал мимо колодца, возле которого сгрудились бабы — посудачить, кости перемыть разным-всяким.
— Бабочки-красавицы, любезны будьте, как мне ко старостиному дому добраться?
— А вы чьих будете? По делу к Пахому Селивановичу или так — повернулась одна, еще молодая, а переднего зуба нет.
— По делу, по делу, конечно.
Бабоньки махали руками, объясняли так и сяк. От этих объяснений у Макара голова кружиться начала. Потом бабулька, иссохшая вся, в черной одеже, увидела пробегавшего мимо паренька:
— Алька, проводи вот господина до дома старосты. Не здешний он, заплутает.
Мальчик резко остановился, с любопытством разглядывая Макара.
— Идемте, господин хороший. Со мной не потеряетесь.
Дом старосты оказался совсем рядом, но, пока добирались до него, мальчишка болтал без умолку. Рассказал, что его зовут Олег, он шел к дому аптекаря, к тому сегодня невеста иногородняя приехать должна. Любопытно, что за краля такая.
— А аптекаря вашего как зовут?
— Дык, известное дело! Афанасий Петрович его зовут. Он у нас травник известный.
Макар подумал, вот и хорошо, что не поехал сразу к аптекарю, не гоже мешать человеку в такой день. Стоял бы там дурак дураком, письма он привез, ха.
Староста взял письмо от сестры, настороженно вглядываясь в лицо гостя. Когда прочитал, разулыбался, протянул обе руки, обниматься полез. Макар подумал, что староста кредит-то, наверное, батюшке его не вернул, поэтому так и расшаркивается. А еще — глаза какие у Пахом Селивановича неприятные, бегающие. Прям щекотка чувствовалась, словно паутина налипла или жуки какие по лицу ползают.
— А как же, как же! Помню родителя вашего, помню. Петр Борисович, не ошибаюсь?
— Он самый.
— А вас как звать величать?
— Макар Петрович, из семьи Понасовых, что из Балашихи.
— Меня вы уже знаете. Земляк я ваш бывший, в Балашихе проживал.
— Наслышан, мне сестра рассказывала.
— А как же! А как же! И сестрицу вашу помню! Она такая забавная, косички с такими, знаете, красными лентами были, когда я с вашим батюшкой трудился. Все еще с косичками?
—Что вы! Она уже замуж вышла, ребенка ждет.
— Ох, Макар Петрович, времечко бежит. Вон сестрица ваша, с косичками бегала, а теперь дама замужняя, скоро дитятей обзаведется. Бежит времечко, ох и торопится. Вы к нам торговать приехали? Могу вам выделить на время лавку Аксеновны, бабулька у нас торговлей всей занималась.
— Почему ж перестала? — разузнать, почему у конкурентов крах случился — дело очень важное. Может быть, не тем торговала старая.
— А Дарья Аксеновна с возрастом на головушку слаба стала. Избушку ту, где лавка у нее была, травищей всякой увешала. Запашина там стоял, ужас! Все перемешала: травы всякие, табак, сахар, соль, крупа разная. Но торговала помаленьку. Потом пропала. Утром к ней кто-то из баб заглянул, а открыто там, в лавке-то. Бабки нет, пустота, ни одной травинки и товара никакого не осталось. Паутиной все заплетено, словно давно там никого не было. Хотя ввечеру к ней Полинка приходила, бабенка наша местная. Сахару да соли подкупить. Купила все, поболтала с Аксеновной на крылечке о том, о сем. Старуха ей говорила, что скоро травищу всю продаст, человек, мол, один интересовался. Продаст и ни денечка торговать не будет, а то и уедет отсюда. Полина товаркам своим поведала такую новость, когда обратно шла. Бабы все сказали, что рехнулась на старости Аксеновна. А утром — пусто, бабы сначала посмеялись. Вот, дескать, продала Дарья свою траву, да уехала. Смеялись, смеялись, пока позади избушки кровь не нашли. И следы кровавые, вроде сначала волчьи, а потом человечьи. Теперь подумай, добрый человек, нужна ли тебе торговля у нас?
— Нужна, нужна. У вас начинать мне сподручнее будет. Новое дело тяжко начинать. Но если трудностей не бояться, можно куш сорвать. Я, в отличие от бабушки Аксеновны, травами торговать не буду.
— Так в ее лавку поселитесь? Там и жить можно, немного прибрать да обустроить.
— Нет, мне помещение бы побольше, я с размахом торговать буду.
— О! Я знаю, что вам предложить! Неподалеку от нашей главной площади есть строение, бывший меняйловский амбар. Туда раньше мы зерно складывали, чтобы общее, так сказать, хранилище было. А теперь всяк норовит своё у себя хранить, поэтому амбар и пустует. Там есть второй этаж, благоустроите и живите сколько хотите.
— Почем амбарушку отдадите, господин староста?
— Что вы, Макар Петрович, что вы! Для вас бесплатно. Батюшка ваш мне помог, помог в свое время.
Макар прищурился, что-то лебезит господин Гунько. Староста помялся-помялся:
— Вы можете при случае отцу вашему сообщить, что я с вами рассчитался, долг закрыл?
Вот все и понятно стало. Что-то крупное задолжал староста батеньке. Их это, их дела. Отец, скорее всего уже и думать забыл о своем должнике из Меняйл, старосте каком-то, Пахоме Селивановиче. Макар старосте кивнул, решив про себя, что расскажет обязательно папаше про закрытие долга. Если, конечно, папашу встретит еще когда-нибудь. Приглашения в гости ни для него, ни для Аннушки не было ни разу. Староста достал солидную связку ключей. Нашел нужный, отстегнул от позвякивающей кучи, отдал Макару.
— Торгуйте во благо меняйловцам и себе на благоденствие. Налоги платить не забывайте. У нас хоть и глушь, но мы законопослушные. Доброго здоровьица.
Макар поблагодарил, пожал влажную мягкую руку старосты, забрал ключ и пошел к обозу.
И снова Бронька-со-шрамом первым подскочил, че-да-как интересовался.
— Бронька, а почему ты возле меня все время ошиваешься?
— Анна Петровна настрого велела вас охранять.
— И ты такой послушный, меня охраняешь? Просто потому, что Анька велела?
Бронислав харкнул на дорогу, пожал плечами:
— Анна Петровна денег дала.
— Так тебе же обратно завтра ехать, еще товару закупать. Потратишь все, что Анька тебе выдала. Ты запойный или в игры играть будешь?
— Нет, я не пьянь и не игрок. И ехать — не поеду. Это вот они поедут, а я с тобой останусь. Денежки-то я тратить как попало не буду. Ты, чай, не вечно в няньке нуждаться будешь. Вот послужу у тебя, заработаю. Потом куплю дом, бабу найду по нраву. Не век мне в наймитах шастать.
— Почто именно тебя? Очень хорошо приказы выполняешь?
— Неа. Она заплатила хорошо, а я такое доверие не обману. Доверила мне тебя, обалдуя. Доверие и денежки.
Макар обрадовался такому повороту, только виду не подал. Анька молодец, хорошо, что в этом медвежьем углу с ним будет знакомец, который может помочь, если вдруг опасность. Пусть этот знакомец и оплаченый, даже лучше. Еще никогда Макар не оставался один на один с незнакомым миром. Так что, Анечке при случае надо будет подарок какой придумать.
Приехали к амбару. Макар отомкнул ворота, завели лошадок внутрь. Там оказалось очень даже неплохо. Нашлось место для лошадей и для возниц. На первое время можно и купцу пожить внизу. На верх вела деревянная лесенка, коряво сбитая из плохо очищенных веток. Макар, пытаясь ее сдвинуть, немедленно засадил занозу. Зубами выгрызал едва заметную, но очень противную малюсенькую щепку. Велел распрягать и поискать воды, приготовить ночлег и ужин. Мужики разошлись поручения выполнять. Хорошо, когда слушаются. У него раньше в подчинении была только Анька, а ей особо не покомандуешь. Это на людях она не прекословила, косу теребила смущенно, а наедине и шишек наставит, и защекотать может. И подзатыльник зарядит, аж зубы клацнут. Макар невольно улыбнулся, вспоминая сестру. Дрались, стырились, но без злобы, росли дружными, друг за друга горой. Родители-то их не особо вниманием и любовью баловали. Потом родители отправили отрока Макара в Семейск, грамоте и счету учиться. А Анька выросла, познакомилась с Шевкуном, по которому все деревенские девки вздыхали. Когда Макар вернулся с учебы, он был огорошен сразу двумя новостями: Анька выходит замуж и родители после свадьбы уезжают. Понасовы-старшие закрыли торговые и денежные дела, оставили немалую сумму денег детям, велев делить так, как совесть позволит. Сообщили, что навещать их не надо. Когда родители захотят увидеться, они или сами приедут или приглашения пришлют. Загрузились в карету — да, карета появилась. Макар такие видел в городе, в них богатеи разъезжали. Мать, странно ее видеть в городском платье, выглянула из окошка кареты. Потрепала каждого из своих детей по щеке, велела вести себя хорошо, не позорить ее перед людьми. Аннушке сказала, чтобы мужа слушала, не прекословила, усмирила свой дерзкий характер. За Макаркой присматривать. Макару наказала беречь сестру. Отец отдал последние распоряжения и родители отбыли...
Макар все-таки смог подняться на верхний этаж амбара. На втором этаже был помост вкруговую, разделенный на секции. Там можно при желании устроить очень даже сносное жилище. И комнатку укромную отгородить, спальню с большой кроватью. Макар, когда жил в Семейске, очень виртуозно научился общаться с женским полом. Везде и всегда находились охочие. Меняйлы навряд ли исключение. Макару показалось, что жизнь налаживается. Житье и лавка — вот они, бесплатно достались. Впервые в жизни ему не надо отчитываться ни перед кем. Не надо трястись перед папенькой, вдруг поручение неправильно да медленно выполнил. Отец далеко, власти над ним более не имеет. Он может строить свое будущее так, как хочется именно ему. Анька далеко, да и жизнь у нее теперь своя. От напастей его мало-мало Бронька обережет. Макар улегся на попону, которую ему приготовили в качестве постели, закинул руки за голову и мечтательно улыбнулся. После сытного ужина клонило в сон. Макар уснул. И снова та бабенка снится, что красоты неописуемой, щурит глазищи свои синие, тянется к нему, шепчет какие-то скабрезности на ухо. Тянет на сено упасть с ней, да валяться-миловаться. Шепчет: «Ты найди меня, мил друг Макарушка, найди! Магдой меня зовут, я приду. Не уйти тебе от меня. Приду, скажешь, что не узнаёшь — плохо тебе будет, ох и плохонько»! Обнимает жарко, крепко, все крепче и крепче. Уже и воздуха не хватает, вздохнуть нечем!
Заорал Макар во все горло и проснулся. В штанах от стояка тесно, голова горит, горло саднит. Дышит, дышит тяжело, как будто бежал от кого-то. Внизу на сене голова поднялась, Бронька:
— Барин, чего орешь-то опять? Случилось чего?
Макар отдышался:
— Не, не случилось. Спи, Бронька, приснилось тут всякое.
— Ладно. Травы какой попей, для спокойного сна. И ежели орать надумаешь еще, старайся не так громко. В прошлый раз лошадей напугал, а сейчас конюха всполошил, — ощерился, усмехаясь, и улегся досыпать.

11. Макар и Магда

— Ох и душно мне с тобой, Магда. Душно! Как будто гроза где-то рядом собирается. Это ты вздохнуть не даешь, — Макар рванул ворот рубахи, пуговицы прыснули в стороны разноцветными огоньками.
— Отчего это тебе, Макар Петрович, со мной душно? Печь не коптит вроде, блинки вот свеженькие сейчас будут, с икоркой, со сметанкой. Чаечку свежего заварила. Чего тебе духота чудится?
— Афанасия Петровича твоего жалко. Ему дышать не даешь, и меня затащила в свои тенеты.
— Ты говори, да не заговаривайся, купчишка! Застонал, заныл. Совесть мучает, что замужнюю, уважаемую бабу совратил? Придумаешь против меня чего, я тебя так ославлю, скажу, что силой принудил. Афанасию я скажу, как мне надо и тогда всё! Кто ты тут против меня? Слух пойдет, что мука твоя травленая, куда деваться будешь? Сейчас на шелках лежишь, вон пуговки какие на рубахе у тебя, а ты ими раскидываешься. Привык на шелке спать, сладко пить-есть. Я к тебе сама прихожу, пальцем не пошевелил, чтобы меня добыть. Тебе ли жаловаться? Душно ему, поди ж ты!
Макар не сводил глаз с потолка. Верно излагает, никто ему не поверит. Против нее не пойти. Да и страшно. Есть в его полюбовнице нечто такое… Всё при ней, на людях — сама доброта. Но! Макар видел, как она к собакам-кошкам относится — если где попадаются, пинает нещадно. Животины ей тоже особой любви не показывают. Или вот на сельчан смотрит, когда никто не видит. Ну, она думает, что никто не видит. А он-то смотрит, любуется вроде, но иногда… Муторно становится. И сны потом снятся, странные да страшные, там она такие вещи вытворяет, что никому и не расскажешь.
— Хорош дуться! Блинки вот. Иди, ешь, пока горячие. Я зря готовила? Зря приходила, что ли? — Магда потянулась, выгнулась так, что крепкие груди выпукло обозначились под тесной блузкой, застегнутой на пару пуговиц.
Исчезло ощущение духоты:
— И что же ты со мной делаешь, — потянулся к ней, разгоряченной от печи, пахнувшей сладко-горько. Провел по всем округлостям — хороша все-таки баба, потянул к кровати…Шорохи да стоны:
— Сладко, как же сладко ты любить умеешь, — низкий женский стон.
И снова шорохи. Стон, шорохи и всхлипывания, вскрик — и тишина. Магда перевернулась на живот, раскрасневшаяся, потянулась лениво:
— После нытья твоего хотела сказать, если тебе со мной душно так — иди, найду другого. Отпустила бы, хотя никого прежде не отпускала. А вот сейчас не хочу. Наши местные на такие подвиги не способны. Могут в амбаре притиснуть, в сено завалить, в лесочке юбку задрать — и все дела. Афанасий — так тот святоша, как на святыню какую на меня смотрит. Боится лишний раз прикоснуться. С ним и вовсе скучно делается. С тобой по-другому. Так что душно тебе со мной или как там еще, некуда тебе от меня деваться. Мой ты, Макарушка, все равно мой. Со всеми твоими потрохами.
Снова потянула Макара к себе.
— Да что ж ты ненасытная-то такая? Мы ж вот только закончили!
— А ты ж рад, что до услады я жадная! Я молодая, красивая, мне любить хочется. А представлю, какая тишина в аптекарском доме, хоть вой. Там, в хате этой, как в гробу, будто умерла я уже. Бабки-приживалки, как мыши шуршат. Глаза мышиные в пол, шуршат-шуршат. В угоду Афоньке пылинки сдувают. Ну я-то знаю, что порвали бы они меня, за хозяек своих порвали бы. Они, приживалки, думают, что я Татьян со свету сжила.
Макар усмехнулся:
— Сжила?
— А если и так? Они на свете зажились может быть?
— Магдочка, что ты говоришь? Как ты можешь решать, кто зажился, а кто нет?
— Тогда скажи мне, кто должен решать — умирать тебе или жить?
— Не знаю я, но точно не ты.
— Скажи, Макарушка, здесь в каких богов веруют?
— Да я ж тут тоже недавно, забыла что ль?
— Я-то не забыла, но с тобой местные чаще говорят, — улыбнулась кривенько.
— Ну в Ладу верят, в Перуна, Сварога да в Ярилу. Белобога и Чернобога опять же. Чернобога боятся, когда даже имя произносят, начинают руками махать, защищаются всяко. Во всех верят, в кого и в других местах. Но много таких, кто ни в кого не верует. Я вот не верю — не бывает их, богов всяких. Кому надо для нас, козявок, чего-нибудь создавать, ветром, дождем, огнем оборачиваться. Непонятное что случится, так сразу боги сделали, боги придумали. Вон бабка, что торговала в этих краях до меня, пропала, то ли убили, то ли еще что. Кто виноват, кто знает, что с ней случилось-то? Боги? Нужны мы им. Надо ничего не делать, молиться только сидеть, и будешь самый главный праведник? Толку от таких молитв. Ничего не будет, пока сам не сделаешь.
Магда не сводила с полюбовника блестящих глаз, потянула снова к себе:
— Давай, Макарушка, почтим их божков, давай, позабавимся, — хищно ощерилась, зубы острые, как у зверя какого, красным огнем глаза отливают.
Макар отпрянул, заморгал. А, нет, все та же Магда — прекрасная, белая, мягкая, сладкая. От излишеств почудилось, головушка закружилась.
Уж сумерки подступали, когда Магда села на край кровати, сбившиеся волосы распутать, косу заплести. Макар вдруг вспомнил, что спросить хотел:
— Магда, я слышал, что у вас в Семейске оборотня видели? И что девчонка какая-то выжила после нападения? Мне в памяти всплыло почему-то.
— Я и есть девчонка эта. У нас вокруг Семейска леса непроходимые. Елки стеной стоят. Я и девчата соседские по ягоды пошли, малины тогда было видимо-невидимо. От медведей нам трещотку выдали, хотя на нее надежды было немного. Велели, если вдруг что — бежать со всех ног. Я и Галька Федосова на полянку наткнулись, где малинник был густющий, ветки все в ягодах. Мы уж и корзинки полные набрали, наелись, в платки насобирали, а малины — словно и не брали. Устали мы, улеглись на травку передохнуть, хихикали, девчачьи тайны друг другу рассказывали. И вдруг слышим, за кустами сучья хрусть, хрусть, тяжелый кто-то идет. Мы затаились, бежать куда — непонятно, да и боязно. Трещотка у других девок осталась. Галька мне в ухо шепчет: «Батька сказал, что если меня медведь подерет, чтобы я домой не приходила»! Я не удержалась, фыркнула от смеха. А ведь медведь и оказался. Не вернулась Галька домой, не стала батьке перечить. Пока косолапый с ней возился, я отползла подальше и рванула, что было сил. Не разбирала, куда бежать, лишь бы подальше, Галькин вопль иногда снится. Очнулась, когда уже темнять начало, куда идти — не знаю, солнца за деревьями не видно. Решила залезть на дерево и спрятаться, чтобы никто тишком не подкрался. Спать-то не смогу. Пока я дерево искала, взошла луна — матушки-батюшки! Лунища на полнеба, тогда какое-то особое полнолуние было. Сижу я на ветке, колотит меня с перепугу. Слазить страшно, кто по ночному лесу шастает, попробуй узнай. Сижу, трясусь, по сторонам глазею, зубы стучат, аж самой слышно. Кусты зашебуршали, ветки ломаются. Я уж с жизнь прощаюсь, медведь меня съесть идет. Стянет сейчас с дерева и всё мне. Все ближе и ближе. Под деревом моим встал и повернулся спиной, и ну чесаться об ствол. Луна выглянула из-за облачка — а там чудище стоит, медведя выше. Не медведь совсем, совсем не медведь. Морду задрал, увидел меня и завыл. Намертво я за ветку вцепилась, решила, что только с деревом он меня получит. А потом, не знаю уж что на меня нашло, я начала орать на чудище. Все матерные слова, которые вспомнила, ему на голову выкричала. Чудище от удивления выть перестало. Уставилось на меня, глядело, глядело, а потом скакнуло в чащу — и нет его, — замолчала надолго.
— Дальше-то что было? Как у тебя смелости хватило! Как ты выбралась?
— Смелости, говоришь… Когда жить захочешь, и не такое в себе находишь. Наутро меня егеря нашли, я спала на краю леса. Как вышла, как добралась — не помню ничего. Говорить я тогда перестала, к бабкам-знахаркам меня весь год водили и возили. На дух их не переносила и сейчас не терплю. Пока они поили меня отварами всякими, руками махали, я терпела. Но, когда полезли осмотреть, как девицу, я в угол забивалась и шипела на них, никто и подступиться не мог. Бабки обозлились, сказали, что я порченая. Они совсем не помогли. Я сама заговорила через год, когда полнолуние случилось. В окно такая же лунища светила, я и попросила занавеску закрыть. Мать тогда все по церквам бегала, свечки за меня ставила в благодарность. А потом бабки шепнули кому-то, что порченая я, все и решили, что оно и есть. Никто свататься не шел. И родители выдали меня за Крапивина. В глушь эту. Мне все равно было, куда и с кем. Лишь бы оттуда. Афанасий мужик неплохой, только слишком правильный. Пресный он.
Когда Магда ушла, Макар растянулся на кровати, подложив под голову руки. Крикнул Броньку, чтобы распорядился прибрать все и лавку закрыл. Сам же провалился в сон. Ему приснилась первая встреча с Магдой в живую.

12. Прием у Крапивиных

В амбаре все изменилось после того, как там поселился Макар. Стояли прилавки, ящики, мешки. В углу у двери лежали штуки тканей, нитки в разных корзинах. Фрукты, овощи — диковинные все, которые тут не росли. Макар здраво рассудил, что продавать репу не имеет смысла. Рыбу и мясо тоже не торговал — хранить негде, да и хлопотно. А так, бакалея-галантерея — теперь весь амбар сплошная лавка. Кроме верхнего этажа, там личные апартаменты Макара. Торговля шла успешно. Меняйловцы радовались, что ехать не надо никуда за товаром. Местный-то купец жульничать поменьше будет — своих же не обманывают вроде. Отмутузить можно в случае явного обмана. Сейчас Макар торговался со старостой, который хотел уступки при покупке кипы бумаги для управы. Торговались больше для вида. И староста и купец знали, что цена окончательная, но для виду старались вовсю. Внезапно староста перестал уламывать Макара и расплылся в улыбке:
— Макарушка, познакомься. Супружница Афанасия Петровича, аптекаря нашего.
Макар начал поворачиваться, уже зная, кого он там увидит — сны не давали ему покоя, и как выглядит аптекарша, был наслышан. Повернулся. Это была она, во всей своей юной красе. Синие глаза в черном кружеве ресниц, русая коса, обернутая наподобие короны вокруг прелестной головки. Маленькие мягкие ручки, белоснежная кожа. И пухлые ярко-розовые губы, манящие, влажные. Перед глазами колыхнулось, словно ударился обо что-то.
— Здравствуйте, Пахом Селиванович! — гортанный голос, тягучий, грешный, под стать рту, который произносит эти слова. Этот голос должен звучать в полумраке спальни, никак иначе, скабрезности шептать.
Староста кланялся так, что страшно за спину его было, того и гляди треснет с хрустом. Представил Макара и аптекаршу друг другу
— Очень рад с вами, наконец, познакомиться. Наслышан, наслышан, — Макар говорил всякие банальности, которые принято говорить при первой встрече. А у самого руки тряслись от волнения. Всё в ней было ему давно знакомо. Он знал, что на левом бедре, почти в паху, у нее родинка, похожая на сердечко. Знал, что любит чай пить с одним кусочком сахара, что терпеть не может баранки, как стонет, как может любить. Знал, что пахнет от нее яблочной пастилой и персиками. Он слишком много знал о ней для первой встречи. Магда не отводила взгляд, хотя старалась выглядеть послушной тихой женой зажиточного уважаемого человека.
— Вот ты где, дорогая, — подошедший господин и был, несомненно, тем самым Афанасием Петровичем. Макар так и не нашел времени посетить аптекаря, некогда было со всеми этими хлопотами. Письмо с рекомендациями лежало в укромном месте, вдруг пригодится. Может быть, сейчас и воспользоваться?
— Афанасий Петрович, у меня к вам письмо рекомендательное, да никак до вас не доберусь. В день, когда прибыл, не попал к вам — услышал, что ваша невеста приехала, решил не беспокоить. Спешу поздравить, кстати.
— Благодарим, благодарим, — Афанасий Петрович лучился счастьем, крепко держал маленькую ручку жены, неосознанным движением мягко ее поглаживая.— Добро пожаловать к нам в любое время. От кого привет в письме привезли?
— Сестра моя, Анна Петровна Понасова-Шевкун шлет привет и наилучшие пожелания. Просит поспособствовать моим начинаниям.
— Вы, друг мой, уже так хорошо начали, что стоит ли в чем-то еще способствовать?
— Вы правы, правы! А вашим предложением непременно воспользуюсь. Но только как гость, не как проситель.
Аптекарь посмотрел на супругу, поинтересовался, когда смогут принять гостей.
— Афанасий, когда скажешь, тогда и сможем. Как скажешь, дорогой, как скажешь, — сама взглядом Макара буровит, в глазах прям молнии искрят. Макар вздрогнул. Афанасий Петрович, не замечая гляделок жены, сказал, что они подготовятся к приему гостей в ближайшее время. Староста и Макар кивали, соглашаясь. Семья откланялась. Макар подумал, что это очень кстати, что они ушли. Он улыбался так широко, что еще немного и рот бы порвался. Староста снова насел торговаться про бумагу. Макар раздраженно кивнул, мол, бери по своей цене. После того, как аптекарша покинула амбар, стало темно и тоскливо.
Приглашение на обед не замедлило себя ждать. В ближайшее воскресенье просили пожаловать. Макар мечтал о моменте, когда снова увидит Магду. Ночами не спал, похудел, глаза ввалились. Бронька его все время подзуживал, допрашивая, что за зазноба у купца появилась.
И вот оно наступило, воскресенье. Макар с самого рассвета мылся-брился-собирался. Бронька ворчать начал, что девка красная и то так перед зеркалом не вертится. Макар молчал, к полудню снова руки затряслись от волнения. Про себя подумал, что раньше он девками вертел, а теперь его вот как завертели. И вот уже пора. Бронька ни в какую барина одного отпускать не хотел, поэтому отправились оба. От Крапивиных приехал экипаж, чтобы дорогие гости не затрудняли себя дорогой.
Прибыли. Дом красивый, большой, богатый. Многочисленная челядь сновала по дому. Столы для обеда накрыли в яблоневом саду. Ветви яблонь были усыпаны еще зелеными плодами. Афанасий Петрович показывал гостям, где и что растет, как называется, указывая рюмкой с рябиновой настойкой. Вскоре позвали обедать. Во главе стола, возле хозяйского стула, стояли рядком три женщины. Афанасий Петрович представил гостям бабушку, Татьяну Семеновну, мать, Татьяну Сергеевну. Мать и бабка — обе были в черном, до сих пор скорбели о своих потерях. И она, Магда, стояла после матери, скромно опустив глаза. Макар впился в нее взглядом, не в силах оторваться, пока Бронька не ткнул его пальцем в спину. Бронька и ко столу выпросился. Сказал, что Анна Петровна ему голову оторвет, если с барином что случится.
Блюда щедро сдобрены разными травами. Сытно, вкусно, много. Отобедавши, гости разбрелись по саду, ожидая, пока закипит самовар и подадут чай. Макар потеряв всякую осторожность и терпение, попросил Магду показать ему полянку за садом, на которой были посажены редкие лекарственные растения, мол, Афанасий Петрович занят, не хочется отвлекать. Хозяин и в самом деле спорил о чем-то со старостой. Магда подняла на Макара глаза и того словно снова обожгло синим огнем. Они двинулись вглубь сада, чинно-благородно ступая на приличном расстоянии друг от друга. У Макара аж ладошки чесались, так хотелось прикоснуться к Магде. Молодые люди не заметили, как переглянулись обе Татьяны. Магда шла впереди, слегка покачивая бедрами, скрытыми синим шелком платья. Синее платье, белый кружевной воротник, подчеркивающий идеальную золотистую кожу груди. Золотистая коса, уложенная короной, прикрыта соломенной шляпкой, защищая от полуденного солнца. Волосы, выбивающиеся из прически, золотыми спиральками трепетали на легком ветерке, касаясь стройной шеи. Магда иногда останавливалась и рассказывала от тех или иных яблонях. Макар тогда подходил чуть ближе, с жадностью вдыхая нежный запах ее духов: пахло зелеными листьями и чем-то сладким.
Солнечный полдень, негромко жужжит всякая насекомая братия, хозяин и гости до сих спорят, но уже не так слышно. Тропинка до обещанной полянки показалась Макару бесконечной. Магда шла перед ним, иногда оглядываясь. Но смотрела не на него, а на мужа, слегка сощурив глаза.
— Макар Петрович, вот она, наша потаенная полянка. Здесь у нас растут всяческие, очень редкие растения. Редкие не только у нас в лесах, но и повсеместно.
— Магда Вильевна, зачем вы меня так мучаете? Зачем приходите во снах, обещая и маня?
Магда шагнула навстречу, вновь прищурилась:
— Я только обещаю? — потянула Макара за собой.
И они упали в самую середину заповедной полянки с редкими растениями. Любили друг друга яростно. Магда едва сдерживала крик, расцарапала Макару спину, шептала что-то горячечно.
Потом лежали посреди примятой травы, Макар спросил:
— И что теперь? Тебе за траву эту ничего не будет?
Магда лениво перевернулась на живот, потянулась:
— А что мне будет? У нас козел есть, Шнурок. Дурная животина, все время норовит удрать из-под надзора и сожрать что-нибудь. Я его сюда выпущу и посмотрим потом, как на этой поляне трава вырастет, — едва слышно фыркнула, чтобы не засмеяться. — Думала, ты про другое спросить хочешь, а не про траву эту, — ладошкой по траве шлепнула.
— Я хотел, но до сих пор робею.
— После вот этого? — провела ноготком по царапине на груди.
Макар вздохнул, кивнул. Встрепенулся:
— Нас хватятся, если уже не заметили. Слишком долго мы полянку разглядываем.
Магда нехотя начала приводить волосы и одежду в надлежащий вид, кружевами закрыла грудь:
— Мой теперь ты, Макарушка, мой. Со всеми потрохами. Теперь и навсегда. Я к тебе на днях в амбар наведаюсь, жди.
Макар вздрогнул, что-то знакомое послышалось в этих словах и повеяло безысходностью. Подал даме ручку, помогая встать. И вздрогнул. Там, где заканчивалась тропинка, там, где Магда потянула его к земле, стояла одна из Татьян. Молодой человек не очень-то запомнил, кто из них кто, — голова была занята совершенно другим. Татьяна держала в руках прутик, рисовала на тропинке что-то, внимательно смотрела на купца. Когда увидела Магду, с презрением, быстро:
— Ладно мужик, на то он и мужик. Но ты-то, мужняя жена! Говорили мы Афоньке, что не пара ты ему, что не надо тебя к нам брать. Мы со свекровкой давно тебя подозревали, да вот случая не было на таком жареном поймать. ****ина ты белобрысая!
Магда снова прищурила глаза:
— Бабки вы завидущие, а не я ****ина. У вас все пересохло, забыли, как в молодости бывает? Афоньке не смейте и слова молвить. Молчите, мы сами с ним разберемся. Иначе…
— Что же иначе? Мне конюх недавно намекал, намекал про тебя, да больно туманно говорил, побоялся, что накажу. Теперь понятно, на что именно он намекал. Ты и к челяди подкатываешь? Смотри, купец, смотри, какая бабенка шустрая, смотри, делить ее придется. А уж сколько до замужества она облагодетельствовала, кто знает!
— Тетка, ты говори, да не заговаривайся! Не твоего ума дело это!
— Смотри, Магда. У нас в Меняйлах такие фокусы, как в городах ваших, не проходят. Если ты гулящая, так и гуляй отсюда. Оставь Афоню в покое!
Магда не стала отвечать, поправила шляпку, взяла Макара за локоток. Его снова ожгло желание, вроде же бы вот только что. Слова Татьяны не оказали на него никакого действия, он слушал, но не слышал, что она говорила. Видел, как у нее губы шевелятся, заметил небольшую родинку с несколькими волосинками в углу рта. Родинка так забавно шевелилась, когда рот открывался и закрывался, произнося очередное слово. Очнулся лишь, когда Магда потянула его вперед, под ручку с ним плыла, возвращаясь к гостям.
— Магда, а что ей надо-то было?
— Сказать пришла, что Афанасий Петрович уезжает, помощь в деревне его понадобилась. Чтобы я с гостями попрощалась.
— Нас она не заметила? Ну, когда мы…
Магда усмехнулась, скривив рот:
— Когда мы любились? Называй уж как-нибудь. Навряд ли видела, мы ж в траве были. Если и видела, тогда что?
— Наверное, тогда надо Афанасию Петровичу объяснить, что у нас взаимная любовь, что ты ко мне уходишь.
Пока Магда слушала купца, у нее начали подрагивать уголки губ, потом она закрыла лицо руками. Макару подумалось, что, наверное, стыдно ей за свой поступок, что боится мужу сказать. Потянул за руку, Магда убрала обе руки и захохотала. Искренне, до слез. Останавливалась, пыталась что-то сказать и снова заливалась смехом, серебристым колокольчиком.
— Макар, ты про какую взаимную любовь говорил? Ты боишься, что о нас кто-нибудь узнает? Ты меня стыдишься? — нет никакого смеха, нет никакого серебристого колокольчика, тьма в глазах, и словно вокруг потемнело.
— Что ты, Магда! Я за тебя беспокоюсь!
— Не беспокойся, Макарушка, не беспокойся. Я потом к тебе наведаюсь. Позже. О, а вон Афоня идет.
Афанасий Петрович шел навстречу, следом плелся какой-то мужик. Лысоватый, прихрамывал.
— Магда! Макар Петрович! Я вас из виду потерял. Вот, Ондрий Керченко, прихворнул. Просит лечения. Дорогая, позаботься, чтобы гости не скучали, пока я занят буду.
Керченко поднял взгляд на барыню, кланялся. Макар увидел появившиеся крупные капли пота у Керченко на лбу, уголок рта дергается и рука, сжимающая картуз, мелко дрожит. Макар подумал, что Ондрий этот боится чего-то или кого-то. Прям до смерти боится. Аптекарь и его пациент ушли. Купец повернулся к Магде и обомлел: у той все еще темень в глазах, не синие они, а черные. Зубы стиснуты, как не сломала еще.
— Магда Вильевна, вам плохо?
— Нет, Макар, мне хорошо, мне очень хорошо.
— Это знакомый ваш?
— Знакомый. Из прошлой жизни. Не будем об этом, не хочу. Пойдем к гостям. Я же хозяйка. А то эти монашенки ляпнут не к месту чего.

13. Топь

В самой глубине леса река Трухлянка переставала быть рекой. В давние времена заболотила лес вокруг. Река Трухлянка, ну и болота, соответственно, Трухлины. В самом центре Трухлин, после заболачивания, осталась не затопленная небольшая горушка. Горушка из гранита, вершина словно срезана, она неподалеку валяется. Склоны горы поросли кустами, всякой травой-муравой. В центр Трухлин забирались только самые отчаянные, кто знал, как тут ходить — тропками секретными, какой походкой идти, с собой что брать. Эти-то смельчаки назвали горку Одинокой. Ну да, название так себе, а кому ее вообще понадобилось называть? Так, для ориентиру. Вот, мол, в центр Трухлин идешь, доходишь до Одинокой горы. На Одинокой стояла добротная хижина. Из камней сложена, не абы как. Двери всегда были не заперты, приют для добравшихся сюда проводников, типа Авилыча с Шевкуном. Каждый, кто останавливался в хижине, старался после себя оставлять запас еды, сухарей или мяса вяленого. Только свои сюда забирались. Для своих и старались. Дрова сухие складывали, огниво, кресало, трут сухой оставляли. Каждый из следопытов приносил какие-то кусты, травки — кто-то даже яблоню припер — высаживали вокруг дома. В итоге, домишко хоть и находился в самом сердце болот, но получился много лучше многих в деревнях. Даже мыльню устроили. Через стенку от печки соорудили небольшую каморку с маленьким окошком, очаг с камнями, чтоб тепло удерживали и грели бак с водой, скамья с ушатом да ковшом. Домишко назвали Истопник — тоже для ориентиру. Истопник на Одинокой.
Авилыч и Шевкун, как ни торопились, но дотемна не успели. Ночевать им пришлось в Истопнике. Темнело, по болотам шастать и днем-то опасно. Письма — письмами. А если утонуть, то и почты не будет, носить некому. Меняйловцы, надо сказать, очень любили писать письма. Каждую неделю следопыты несли довольно объемистую пачку по соседним деревням.
Грамоте меняйловских детей начинали учить лет с шести. В Доме собраний стояли столы рядами, там усаживали учеников, и кто-нибудь из взрослых, кого община считала самым грамотным на тот момент, обучал письму-грамоте. Самых лучших учеников потом могли отправить в институты учиться, если у них обнаруживалась склонность к наукам. Афанасий Петрович, к примеру, был лучшим учеником среди своих сверстников. Он, хоть и получил знания про всякие растения от деда, съездил еще и поучиться у профессоров в Семейск. Поговаривали по секрету, что он там Магду и присмотрел.
 В Меняйлах почты не было, отправляли все письма с нарочными. Следопыты берут дешевле, чем почтари, а ходят быстрее. Если же нужно было послать весточку куда-нибудь далеко, тогда те же следопыты несли ее до большого города, и там уже отправляли через почту.
Хоть днем и было тепло, Авилычу и Шевкуну пришлось топить печь. Ночами на болотах становится холодно, кусачие насекомые начинают охоту на всех, кто двигается и тепленький. Затопили, соорудили ужин, закрыли двери плотно, никто не проберется — ни зверь, ни комар. Человеку — если постучит, да не злодей какой, откроют — накормят-приветят. Шевкун среди ночи проснулся — отлить бы. В доме этих удобств не предусмотрели, надо за дверь идти. Неподалеку соорудили дощаник небольшой над выгребной ямой. Вдоль дорожки, что вела туда, и в самом сортире лежали гнилушки. Митяй вздрогнул от ночной прохлады, побежал. Выскочил из уборной, быстро-быстро попрыгал в хату, в тепло, да вдруг краем глаза увидел свет среди сосен. Отродясь там никто не ночевал. Тут до Истопника рукой подать — если кто местный, сюда бы добрёл. Чужаки же здесь не ходят. Странно. Митяй плотно дверь затворил, попытался разбудить Авилыча:
— Дядька Степан, дядь! Там чужие кто-то на болотах, в самом центре топи свет видать!
— Митька, спи ложись. Привиделось тебе. Откуда здесь кто по ночам шастать-то будет, спи, — забурчал спросонья Авилыч.
— Да нет же, не привиделось. В окошко свет видно. Пойди, посмотри.
— Митька, я встану сейчас и взгрею тебя. Ложись, кому говорю.
— Ну ты встань, посмотри! Взгреешь, взгреешь. Если чудится мне, завтра всю поклажу буду я нести. А ты налегке идти будешь.
— Вот заноза ты, Митька. Разбудил-таки. Показывай, какой и где тут болотный дедко избу устроил, да еще и баню топит, — хохотнул над своей шуткой.
— Да вон же, на березу гнутую смотри, она на крендель похожа.
Авилыч замолчал, увидал тоже.
— И давно горит?
— Дак я отлить-то встал полчаса уже назад. Дела свои шустро сделал, побежал быстро, холодина на улице. Бегу, глядь, а там — вот!
— Странное дело, странное. Чужих тут быть не может, своих, кто по болотам шастает, всех знаем. Да свои не дурные же среди болота ночлег устраивать, когда Истопник рядом. Странно.
— Дядька, а вдруг это Ивашка? Ему, бедолаге, теперь податься некуда и заботиться о нем некому. Аленка сама среди болот бегает, как привидение. И в избушке, где они раньше жили, не поселишься. Дядь, а если Аленку тут поселить?
— Дурной ты, Митька. Мы-то с тобой всю правду знаем про Аленку с Ивашкой. А меняйловцы-то не все ей верят. Что меняйловские, что пришлые, которые про эту историю слышали. Мы ее тут поселим, а придет кто, да начнет дичь творить. Она, хоть и не в себе, девка видная. Снасильничают, горло перережут и в болота. И никто знать не знает, слыхать не слышал. Если еще Ванька придет ее навестить, то или он убивец станет, или его убьют-покалечут. Ты иногда городишь непотребство совсем.
— Ладно, не ворчи, понял я. С этими-то делать чего? С чужаками?
— Ночью на болота соваться не будем. Вдруг и вправду болотник или еще кто из нечисти хозяйничает. Поутру, на зорюшке встанем, да сходим. Там же топь самая, в той-то стороне.
— А я о чем! Ты же мне тогда подзатыльников навесил, когда дорожки показывал. Там ягоды самые вкусные, по краю-то можно насобирать.
— По краю, по краю. Край тот где? Шагнешь не туда и все — наелся парень, поминай, что Митькой звали! Ложись теперь. Зорька скоро, отдохнуть надо.
— Дядька, как уснуть-то теперь с такими соседями?!
— Митяй, я тебя сейчас отлуплю однако. Не поднимал никогда на тебя руку, а сейчас подниму и опущу как следовает! Спать, кому сказал.
Митька поворчал еще, поворчал, потом пригрелся и носом рулады потихоньку начал выводить. Теперь Авилыч лежал без сна, размышлял, кого тут болотник принес. Задремал, глаза устали, только прикрыл отдохнуть, а уж и солнце взошло. Митька вскочил раньше, уже и чайник накипятил, стол накрывает.
— Ты на улицу не высовывался? Не глядел в ту сторону?
— Не, дядь. При солнышке не так страшно, как ночью было. Но все одно боязно. А ну как нам с тобой привиделось? Надышались болотного газа, да и того?
— Ох, Митяй, Митяй. Нам обоим сразу одинаково не привиделось бы. Это мы с тобой по зиме сопли на кулак собираем в одни дни, а видения болотные у всех разные. Пошли, сходим сначала туда, а потом все остальные дела делать будем. Не жрамши, опять же, полегче. Мы, поди, не провалимся — ухмыльнулся, подмигнул.
По трясине шли сторожко. Первым Авилыч, слегой вокруг все протыкивал, в яркую зелень не лез. Следом Митяй, то влево, то вправо от дядькиного следа уклонялся. Авилыч резко остановился и Митяй налетел ему на спину. Степан неловко повернулся, не всем туловищем, а как случилось, и стукнул шестом напарника по макушке. Довольно ощутимо получилось:
— Дядька, за что?
— Сейчас еще приложу. Сколь раз я тебе говорил, след в след не идти!
— Дак ты на ходу так не тормози, чуть нос об твою спиняку не раскровянил!
— Тьфу, Митька, не в лесу сказано, кто тебя забери! Взял да и повиноватился, мол, извини, дядька, получилось так. Нет, он будет огрызаться, на своем стоять.
— Да ладно тебе, не бурчи! Смотри, чего там на полянке-то? Зачем мы шли, стоило ли?
Полянка как полянка. Зелень, кусты, ветки, каменюка вон торчит, не тонет. Может быть, островок тут, среди трясины?
— Давай-ка, Митяй, мы туда осторожненько сползаем. Не помню я тут никакого островка, появился недавно, что ли? Еще когда дед Крапивин жив был, мы с ним сюда частенько ходили. Тут где-то самые лекарственные травы были.
— А дед Крапивин — это кто?
— Митька, у тебя отшибло, что ль? Дед Афанасия Петровича.
— А! Точно! Не местный же я, ты забыл? Не помню ваших Крапивиных-Травиных всяких.
Тюк, снова по темечку прилетело. Шевкун потер маковку, но теперь промолчал. Осторожно, тихонько, не след в след, часто-часто тыкали слегами вокруг себя — о как! И вправду — твердь под ногами, островок среди трясины образовался. Авилыч предположил, что болотная трава переплелась туго-натуго, словно земля сделалась.
— Дядька, а камни-то откуда?
— Эт точно ты приметил. Смотри-ка, там дальше еще и шалашик стоит! И круг от костра! Правда твоя, Митька, ночевал тут кто-то.
— Я о чем тебе толковал! Пойдем, пошукаем, кто да чего тут творил?
— Давай, полегоньку, заползай туда. Надо протыкать осторожненько весь островочек. Очень осторожненько — чтобы не порушить дно, оно может хлипкое оказаться.
Забрались, поползали, пошарили — вроде крепко держит. Положили слеги на край, где сами ползали. Походили вокруг шалашика, затухший костер пошебуршили. Митяй остался сторожить, а Авилыч в шалашик зашел. Слышно было, как он там ходит-шуршит чем-то.
— Мить, а Мить, подь сюда.
— Чего тут?
— Скажи мне, что ты видишь в этом шалашике?
— Ну, чего вижу… Вон лежак из травы, небольшая каменюка плоская, как стол — на ней и крошки еды остались. Вон травка для чая сушится возле входа, вон травка от комаров и гнуса висит. О! Дядь Степан, это трава такая же, как мы аптекарше носим!
— Значит, не показалось мне. Эх, Митька. Трава та, да не та. Похожа очень. Этой травы вроде нигде больше не осталось. Во всех местах ее выкорчевали, потому что она очень-очень-очень плохая трава. У нас она в этих дебрях осталась. Вот как получается. Дед Крапивин сюда не сходил, чтобы самолично убедиться, что и у нас ее нет.
— А если дед наоборот ее прятал?
— Что ты! Петр Петрович был мужик ого-го! Очень правильный был мужик! Всегда за правду выступал. Это он придумал детей грамоте учить. И бывало лечил забулдыг просто так, за обещание жизнь выправить. Дед был, что надо дед, человечище! Никто о нем слова плохого не молвит. А ты говоришь, что он траву эту прятал!
— А я че, я предположил просто. Говорю ж, нездешний я, забыл ли чё ли? Наша трава сильно похожа на эту.
— Похожа, да не похожа. То мы борщевик таскаем, он тоже не шибко полезный, но вот эта! Оп! А тут еще вон чего!
— Дядька, чего там еще оп?
Авилыч какое-то время стоял молча, кожа на лице посерела.
— Слушай, Шевкун. Тут мы с тобой наткнулись на чьи-то схроны. Лежат в них цикута и аконит — их еще называют по-всякому другому, это вроде по науке так. Они очень ядовитые, везде под запретом. Тут кто-то их собрал и засушил. Унес куда-то, но часть осталась. Если жить хотим — помалкиваем. Надо узнать чего-где-кто. Потом решать будем, как нам поступать.
Мужики помолчали, обшарили еще раз шалашик, но больше никаких поразительных находок не случилось.
— Авилыч, спрошу еще, только не ругайся и не дерись. А Афанасий Петрович не может здесь побывать за травой?
— Нет, Митяй, не может. Его дед правильно воспитывал. Отец погиб рано, дед и приглядывал за внуком.
— Пошли отсюда? Есть хочется, чайник уже остыл, наверное.
— Верно говоришь, пошли, Митька. Нам еще же письма несть. А про то, что здесь увидели — молчок.

14. Дом для Мира Льдовича

— Мир Льдович, Мир Льдович! Там мужики привезли для крыши какие-то штуки, иди, погляди! И Афанасий Петрович с женой приехали, хотят посмотреть, как ты тут устраиваешься. Пошли, пошли, пошли, — Бздыня прыгала то на одной, то на другой ножке от нетерпения.
— Аглая, ты под ноги лошадям не лезь, пожалуйста! Я бабушке пожалуюсь однако на тебя.
Бздынька, дразнясь, показала язык и умчалась куда-то. Старый, почти разрушенный домик на краю леса преобразился. На опушке стало людно и шумно. Везли доски, черепицу, камень, кирпичи и много всякого другого для постройки. Мужики, которые подрядились, сначала возмущенно загудели, что, мол, проще снести и новый срубить. Но потом — когда аванс увидели, согласились со всеми желаниями хозяина. И закипело дело! Пилят, стучат, жужжат. Аленушка перестала рядом мотаться, шума напугалась, наверное. Зато Бздыню с Глебом не выставить со стройки. И только бабушкиным именем можно было хоть как-то справиться с детьми. Ночевать отправить по домам — очень сложно, придумают кучу оправданий и причин. Общительная и улыбчивая Аглая уже перезнакомилась со всеми. Глеб ходил за ней по пятам, как пришитый. К парочке привыкли, их звали перекусить, шутили и улыбались, когда дети оказывались неподалеку.
Афанасий Петрович, рекомендовавший Лаврова и Катерину Семеновну друг другу, чувствовал ответственность за новоприбывшего. Узнав о ремонте старого сруба на краю леса, решил наведаться и поинтересоваться, не нужна ли помощь. Магда напросилась с мужем. Творимир, которого Бздыня тащила за руку, навстречу аптекарю, едва не споткнулся, так резко девочка остановилась. Аглая насупилась, пробормотала, что ее Глебка ждет и убежала.
— Что это с ней? — удивился аптекарь, — обычно она очень общительная девочка.
Творимир пожал плечами:
— Я и не знаю, она тут под ногами у всех крутится.
— Как вы устроились? Дела, смотрю, кипят?
— Кипят. Вон мужики даже обвариться умудрились, — усмехнулся Мир Льдович.
Магда вышла из-за мужа:
— Афанасий, познакомь меня с тем, о ком вся округа шумит!
— Ах, да! Вы же не знакомы. Творимир Аскольдович, это моя жена, Магда Вильевна, семьи Фирцер, из Семейска.
Творимир протянул гостье руку:
— Как приятно встретить землячку! Давно ли вы получали вести из дому?
— Взаимно, взаимно рада! С тех пор, как я вышла замуж за дорогого Афанасия, мой дом теперь здесь. Родители не балуют меня весточками, очень заняты, — одной рукой придерживаясь за мужа, другую — мягкую, белую, кожа нежная — протянула Творимиру. Подняла на него глаза, словно обожгла огнями синими. Творимир вздрогнул, как на морозе.
— Простите, что не предлагаю ничего. Живу, как кочевник. Дом поставят — добро пожаловать на новоселье. Сейчас должен идти, — и вправду, из-за дома его окрикнули.
— Хорошо, конечно, конечно. За приглашение на новоселье спасибо. Непременно приедем, ловлю вас на слове. Дня вам хорошего, — Афанасий Петрович попрощался с Миром Льдовичем.
Магда кивнула и они уехали. Едва разминулись с повозкой, которая везла мешки с продуктами для плотников и каменщиков. Кучер аптекарев было заматерился на прибывшего, но узнав, замолчал, лицо только покраснело, да лошадей стеганул без повода. Макар Петрович Понасов, купец, своей собственной персоной, доставил все заказанное в его лавке. Макар поручкался, велел выгрузить товары и откланялся.
Бздыня и Глеб объявились только тогда, когда все гости уехали. Выглянули из-за кустов, убедились, что здесь только свои.
— Аглая, Глеб, что ж вы так! Вот уж не ожидал, что вы сбежите. Это невежливо, поступать так с гостями!
Бздыня, шмыгнула носом:
— Вот вы снова аглаить начали! Мы же не просто так сбежали!
— Ладно, не буду аглаить. Отчего же вы сбежали?
Глеб, насупившись:
— Из-за аптекарши. Она на нас собак натравила, когда мы… Ну это…
— Глеб, говори, я не буду ругаться. Когда вы что?
— Мы хотели к ним за яблочками в сад залезть. Мы проспорили Тимке «на слабо».
— Вот как! А зачем вы с Тимкой этим спорите? И что случилось?
— Точно не будете ругаться? И маме не скажете?
— Бабусе тоже не скажете? — влезла Бздынька.
— Не скажу, не скажу, хотя чувствую, что пожалею об этом обещании.
— У нас там лаз был, досочка не прибитая просто, ее сдвигаешь — и можно заходить. Мы только залезли, а там уже она стоит. Руки в боки, злющая. Рядом собаки две, здоровые такие. Из пастей слюни капают и зубы, зубы на нас так злобно скалили, рычали. Она науськивать псов на нас стала, мы и сбежали.
— Нам раньше, до этой тетки, и Танечки и дядь Афанасий разрешали потихоньку в сад лазить за яблочками, таких ни у кого в Меняйлах нету. Белые и сладкие-сладкие.
— Стоп. Вы меня с ума сведете совсем. Кто такие Танечки?
— Это у Афанасия Петровича были мама и бабушка. Бабушка Татьяна Семеновна, а мама Татьяна Сергеевна. Они померли. Мы их Танечками звали, они нас булками с калиной и пастилой, яблочной пастилой угощали. Потом приехала эта белобрысая и они умерли.
— А Тимка — это кто?
— Ну это, это внук бабы Поли, он из города приехал. Ну, мамка-папка решили, что ему тут лучше. А он дерется! Мы с ним дружить хотели и про яблоки рассказали. А он нам не верит! Друг, тоже мне! А! Глеб, Глеб, ты забыл про котов, про котов не сказал.
—Точно. У них коты были, много. По двору шастали, в огороде грелись мышей ловили. Всякие разные. Там, где трава сушится, знаете, сколько мышей бывает! Когда же аптекарь женился и Танечки померли, коты пропали.
— Бабулечка так жалковала, что Танечки померли. Она с бабушкой Татьяной Семеновной раньше вроде друг друга не очень уважали, перещеголять во всем пытались, хвастались всяким. Когда вдруг начали гореть и умирать люди, тогда перестали. Даже дружить стали. Вот Танечки нас и привечали. Мне мама Танечка разрешала в сарайке среди сушеных трав для аптеки ходить. Афанасий Петрович про редкие травы рассказывал. А сейчас нам даже рядом с их забором ходить нельзя, псины эти рваться с цепи начинают и лаять. Мы крюк всегда теперь делаем, если в ту сторону надо, — Бздыня запыхалась, так спешила рассказать. Вздохнула грустно и замолчала.
— Каждый раз удивляюсь. Мне говорили, что у вас тут время словно застыло, что у вас тут ничего не происходит. Что можно ехать в спокойствии и тишине заниматься изучением всяких наук.
— Не, ничего у нас не застыло. Зимой только застывает.
— О! Смотрите, кто идет! Вот так день сегодня! Гости за гостями! Но эти хорошие, — Бздынька завопила радостно.
— Кто это? — спросил Мир у не успевшего удрать Глеба.
— Это Авилыч же и Шевкун! Они через болота ходят, письма носят, провожают людей до места. Можно я тоже побегу здороваться? У них всегда вкусное есть. Иногда сухарики от зайчика, ммм. А иногда диковину какую принесут, из болота достанут.
— Беги, беги. Меня познакомить не забудьте!
Из леса, по тропинке, которую от дома не видно было, шли мужики. Перепачканные зеленью от болотной травы, штаны над сапогами мокрые, сапоги в глине. Они были похожи, как братья. Хотя дети говорили, что они даже не кровники. Тот, что помоложе, вроде купцу Понасову племянник. Мир Льдович поспешил навстречу, знакомиться с проводниками, о которых уже уши прожужжали.
— Дядь Мир, дядь Мир! Идите к нам, смотрите чего нам принесли! — Бздыня радовалась этим мужикам, как родным. А вот мужики на нового земляка смотрели настороженно.
— Дядь Степан, знакомьтесь уже! Это Мир Льдович, он тут жить будет, когда домик сремонтируют. Бабушка нас к нему отпускает, и мы по лесу одни не шорохаемся! Ты же тогда запретил, мы и дома сидели. Ну, почти всегда сидели!
Лавров протянул руку, представился полным именем. Младший проводник усмехнулся:
— А Мир Льдович почему?
Бздыня закружилась, пробежалась вокруг:
— Это я, это я его так назвала! Как его звать и не выговорить, если правильно говорить.
Старший потрепал девочку по голове:
— Ну и выдумщица, егоза ты. Бабушка точно знает, где ты?
— Знает, знает! Ну давайте нам уже ягоды, ягоды же испортятся!
Младший достал из подсумка тряпичный мешочек, полный черники.
— Держи, сластена. Мыть только ее надо, там еще разные посторонние травы были, лучше хорошенько помыть.
Дети убежали. Мир и проводники переглядывались молча. Напряженное молчание повисло в воздухе. Снова прибежала Бздыня:
— Пойдемте, пойдемте! Мы с Глебком чаечек заварили, будем чай пить с ягодами! Бабуся еще нам хлеба давала и сыра кусочек. Пировать будем, — снова удрала.
Старший, Степан Авилыч вроде решился, протянул руку, сплошь изрезанную мелкими шрамами:
— Раз Аглая вас чаем поит, значит и нам можно, — наконец улыбнулся.
Лавров подумал: «О как! Рекомендательные письма здесь ни к чему. Главный, кто определяет, насколько ты достоин тут жить — это вот эти детки».
Младший дернул Авилыча за рукав, мол, меня-то представь.
— Это Шевкунов Митрий Митриевич, из Балашихи.
— Хорошо, что вы зашли. Аглая с утра носится, а чаевничать не зовет. Кабы не вы, так и иссохнуть от жажды. Идемте, пока не передумала.
За его спиной проводники переглянулись и старший кивнул — вроде, одобрил нового знакомца. Отчаевничали, тогда и перешли на «ты», переговорили на общие темы. Авилыч поинтересовался, когда Лавров приехал. И снова встряла Бздыня:
— Он приехал, и его к нам Афанасий Петрович отправил, у нас на постое побыл, потом эту избушку купил, потом мы тут ночевали, потом приехали вон те дядьки, избу ремонтировать.
— Погоди, не части, вы тут все время трётесь, что ли?
— Ну да, дома скучно, бабуся занята по хозяйству, говорит, что мне заданиев нету. Говорит, что только большие дела. Глебку тоже мама отправила, чтобы под ногами не вертелся. Занятий сейчас нету. А тут весело.
Дети чай быстро пошвыркали, забрали чашку с ягодами и снова удрали куда-то.
— Послушай, Мир Льдович, уж позволь, буду тоже так величать. Бздыня права, выговорить сложно, — улыбнулся, чтобы смягчить свою бестактность, — как устроишься да обустроишься, чем будешь заниматься? Тут на краю леса, поди ж, страшновато будет? И у дома этого слава дурная, — выспрашивал Авилыч.
— С такими-то товарищами? Нет, не будет страшновато. В планах у меня изучение растительности вашего края, справочник составить хочу. Если вы меня на болота возьмете, спасибо скажу.
И снова переглянулись мужики.
— Мир Льдович, снова ты уж прости, но не могу не спросить. Ты на наших болотах раньше был?
— Что ты! Я не бывал на болотах вообще! В книгах читал о них. Там пишут, чтобы в одиночку не соваться.
— Верно пишут.
— Знаешь, Авилыч, кажется мне, что ты допрос ведешь.
— Верно подметил. Для начала вот чего — за Аглаей и Глебком смотри, как за своими. У тебя есть дети?
— Нет, пока нет, даже невесты нет. Вам же они вроде никто, дети эти?
— Эти ребятишки, особенно девка, они ничьи и всехние. Понимаешь? Василь, дед Аглайкин, друг мой был, я вроде и родственник какой. Бздыня в травках разбирается так, что иногда даже аптекаря удивляет. Глебка ее от чужаков оберегает, хотя сам еще малец. За ними все приглядывают. И, если эти мальцы с кем приветливые из чужаков, значит люди стоящие, те чужаки. С тобой вот приветливые. Поэтому спросить напрямки хочу. Только отвечай по-честному, положа руку на сердце.
— Спрашивай. Отвечу честно.
Авилыч вполголоса рассказал о странной находке в самом сердце болот.
— И ты понимаешь теперь? Выходим мы из леса, а тут ты. Знаток-травник. Если бы не Аглая…
— Это точно та трава, а которой вы говорите?
— Точно, точно. Мы уж думали, что ее извели везде. Ан нет. И то, спасибо вон Шевкуну, я бы проспал все.
Шевкун забубнил что-то.
— Говори, Митяй. Вроде свой он.
— Ты, дядька не видел, а я заметил. Там перчатки лежали, возле шалашика, я их стянул. Ты сам учил, что ни ту, ни другую траву руками голыми трогать не можно. Не дерись только, — прикрыл голову обеими руками.
Авилыч вздохнул:
— Один день я тебя и вправду отлуплю, Митяй. Зачем молчал-то?
— Дак, к слову не пришлось. Ну и вот теперь, это. Ты говоришь, свой он, Бздынька вокруг него вьется. Вдруг вы оба ошибаетесь? Пускай перчатки те померит. Они странные, перчатки.
Авилыч виновато глянул:
— Примерь, поди, не убудет же от тебя. Пусть парнишка успокоится. Он, как комар надоедный, будет ходить и зыркать на тебя недобро.
— Ты знаешь, Авилыч, а ведь я его понимаю. Я чужак. А те, кто меня привечает, могут и вправду ошибаться. Давай, Митрий, твои перчатки, мерить будем.
Митяй достал перчатки. Вроде обычные, серые, кожаные. Кожа выделана на совесть, тонкая да мягкая. Покрутили, повертели. Мир начал натягивать и опаньки!
— Не лезут они, малы будто.
— Вот видишь, Митька, малы они. Отстань от человека, мне уже неловко.
— Пусть руки покажет, и я от него отстану.
Мир Льдович вытянул руки, пальцы растопырил.
— Вот так показать?
Митька выдохнул и улыбнулся, теперь иначе улыбался. Открыто, во весь рот.
— Прости за недоверие, дядька. Вот смотрите, на перчатках по шесть пальцев, поэтому они и не лезут.
Авилыч и Мир Льдович озадаченно переглянулись, взяли каждый по перчатке, крутили их, вертели. Верно говорит Митька. Перчатки не очень большие, даже и женщине впору будут. И пальцев шесть на каждой.
— Видели кого с шестью пальцами в Меняйлах? Странные люди у вас и дела странные.
— Не, отродясь никого не было. И не говори, Мир Льдович. Хорошо, что ты тут поселишься, будешь приглядывать за болотами. Ребятишки про Аленку рассказывали?
— Даже и показывали. Она вдалеке мелькала, напугала меня поначалу.
— Ты ее не бойся. Привыкнет к тому, что тут новый жилец, может быть, к тебе захаживать будет. Ты ее не обижай.
— Нет, конечно. Глеб ее историю рассказал. Жалко девушку. И я уверен, что брат ее болен. И его болезнь, скорее всего, можно излечить.
— Эт мы посмотрим. Ладно уж, спасибо за хлеб-чай. Не серчай, что сторожко так к тебе поначалу. Пошли мы, а тебя вон подружка твоя ищет.
Бздыня неслась что есть сил, не глядя под ноги.
— Дядьки! Там в лесу кто-то чужой!

15. Кто-то чужой

— Мир Льдович, Мир Льдович, мы в лес за ягодами-грибами пошли. Слышим, говорит кто-то. Мы навстречу, поздороваться, бабушка говорила, что надо здороваться, — девочка остановилась, чтобы перевести дыхание. Глеб, который уже немного отдышался, продолжил:
— Мы здороваться, а там двое эти, люди чужие. У одного голос гнусавый, неприятный такой. Как по стеклу железкой елозит — вот такой и голос. А второй — он первому не перечил ни в чем. Говорил, что конечно, он сделает, конечно, поможет. Чтобы первый не беспокоился, что все в лучшем виде сделано будет.
— Вы узнали их, кто они, эти ваши незнакомцы? — спросил Авилыч.
— Неа, не узнали. У низенького голос знакомый вроде, а может и нет, — Бздыня, отвечая, все время посматривала в сторону леса.
Пока разговаривали, из леса, по той тропинке, по которой пришли следопыты, вышел мужичок. Невысокий, неказистый, нес корзинку. Шел не скрывался, не прятался. С любопытством поглядывал на все, что происходит. Подошел ближе:
— Тю, Авилыч! Привет! И честному народу здравствовать.
— И тебе привет, Палыч! Ребятишки в лесу шастали, да наткнулись на кого-то незнакомого. Ты, часом, никого не видел?
— Кого там увидишь, елки да комары. Грибочков набрал, малины немного. Людей никого не видал, не слыхал. Може, почудилось им? Или я бормотал чего. Тоскливо в лесу одному.
Аглая и Глеб прятались за Шевкуном, он им показался самым широким из присутствующих. Девочка выглянула из-за спины, зазвенела возмущенно:
— Ничего нам не показалось. Мы по этому лесу сызмальства ходим, все тропки знаем. Нас никогда ни леший, ни лесовой — никто не обижал! И когда двое разных людей говорят, слышно же!
— Палыч, ты точно не слышал никого?
— Да нет же! Ладно, ищите их, чужаков своих, потом расскажете, идти мне пора. Бывайте. Авилыч, ты б заглянул когда? У меня первачок получился — роса утренняя.
— Ага, зайду, зайду. Да постой, вот познакомься еще — новый обиталец, Творимир Аскольдович Лавров. Надо же запомнил, да и выговорить получилось.
Лавров и Палыч поручкались, представились друг другу. Вроде вежливо улыбались, обмениваясь любезностями. Но в воздухе напряжение висело — ножом режь.
— Раз такое дело, всех на первачок зову, кроме этих шмакодявок — усмехнулся Палыч, подмигивая детям.
— Наверное, не сегодня. Дел полно еще, — Авилыч за всех отказался, — Бывай, Ондрий Палыч.
Когда Керченко скрылся из виду и стало понятно, что он услышать ничего не может, Авилыч наклонился к детям:
— Аглая, я обещаю, вот те честно-пречестное слово, что никто наказывать не будет ни тебя, ни Глеба. Вы придумали, что кого-то видели?
Бздыня спрятала руки за спину, возмутилась:
— Дядька, ты-то почему нам не веришь? Ты ж сам учил, в лесу глядеть в оба, слушать в другие оба? Скажешь, не ты говорил? Митя, он же и тебе это говорил-учил? Вот и мы слушаем!
Шевкун утвердительно загудел, мол, так и было, что так и учил.
— Ладно. А вот этого дядьку ты знаешь? — не успокаивался Авилыч.
— Знаю, знаю. Его бабушка не любит. Он сейчас, когда мигал мне, страшный какой-то стал. Ростом маленький, весь неровный какой-то. Ну как неровный, плечо одно высоко, другое низко, нос такой длинный и острый. Глазки маленькие-маленькие. Как на меня глянул, вроде шутит, а мне страшно. Бабусечка мне сказку про бабу Ягу рассказывала, так вот этот дядька — он дед Яг.
Авилыч про себя отметил, ну да, еще бы Катерина жаловала Керченку. С его подачи Васенька самогон варить собирался. Аглая тоже что-то узрела в Палыче, и, похоже, не очень хорошее. Спросил:
— Как зовут этого дядьку?
— Ондрий Палыч его зовут. Он на окраине живет.
— Правильно говоришь. Голос его похож на тот, который вы слышали?
— Вроде похож, — почесал лохматый затылок Глеб.
— Надо точно знать. Напраслину на человека наговорить легко. Вы же помните историю с Аленушкой и Иваном?
Дети вздохнули и кивнули, подошли к Миру Льдовичу. Бздыня поковыряла пуговицу на рубахе Мира Льдовича:
— Мы, наверное, домой пойдем. Вдруг бабушка заругается. Или грустно ей станет. Я же у нее одна теперь.
— Конечно, конечно. Глеб, ты тоже уходишь?
— Ухожу. Одну Бздыню не отпустишь. Да и меня мамка наказать может, что из дому так надолго ушел.
Авилыч предложил свое сопровождение.
— Не, мы сами пойдем. У нас свои дорожки, безопасные, как ты учил, взрослым туда нельзя, вы перебуровите всё ножищами своими.
Ушли.
— А чего Бздынька такая грустная стала? Она же всегда, как юла с колокольчиками, бегает и смеется. И Глеб запечалился, — удивился Шевкун.
— Даже и не знаю. Я ее такой считанные разы видел, — Авилыч развел руками. — Бывай, Мир Льдович. Надо ж, как она тебя метко назвала-то. Мы тоже почапаем, старосте доложить, что письма доставили. Он и копеечку не даст, коли бумажки нету. Понесем бумажки от народа, пусть с нами рассчитывается.
Все гости ушли, остались лишь работяги и хозяин. Одну комнату отремонтировали, в ней уже жить можно было — та самая, в которой в первое посещение ночевал с ребятишками. Невольно взгрустнулось, жаль что они убежали. А и правда, отчего они так изменились, надо подумать. Позвал работников ужинать, те отказались. Они рядом с ручьем построили себе шалашики, в них и жили, готовили сами, на костре. Мол, не гоже это, хозяина стеснять и пачкать в доме. Ну и ладно, нет — так нет. Мир отужинал. Решил, наконец, разобрать свои книги, привести в порядок записи, которые после приезда вел как попало. В записях уже было много интересного. Одна только новость про истребленные повсеместно травы — цикуту и аконит — требовала глубокого осмысления. Нужно обязательно разведать как можно больше о местной флоре и травниках. Творимир зажег траву от комаров и мошек, которую ему заботливо оставила Аглая. И снова мысли переключились на девочку и ее неразлучного дружка. Девочка так девочка, ребенок многих талантов!
… В доме первым делом делали печь. Всё выровняли, все камни друг к другу заново притерли, трубу поменяли. Опробовали, один из каменщиков сказал, что тяга, как в аду. И все на Бздыню посмотрели. Она подошла к печке, положила какую-то травинку, которая в этот же момент вспыхнула и полетела в трубу. Запахло мятой, потом посторонние запахи исчезли. Девочка важно кивнула, одобрила. Борис, главный в бригаде, улыбнулся, сказал: «Приняла хозяйка работу».
После того, как все гости ушли, Мир спросил Бориса Трофимыча:
— Послушайте, сегодня в печь Бздыня травку положила, это обряд какой-то?
— Не, не обряд, сосед ейный, Михалыч, печи делал чудные. Чуйка у него на это была. Своих детей у того соседа не было. Он девку приспособил к печному делу, она малейшие оплошности замечает. Тебе повезло, что она работу принимала. Ее местные все просят работу принять. Однажды чужие для чужих печь ставили, сами проверяли. И думаешь, что? Угорели! Похолодало, затопили и угорели. С тягой проблемы были. И не раз такое бывало. Ежели Бздыня работу принимает, с печкой никаких вопросов.
— А травинку она спалила? Мята?
— Вот тут я не знаю. Ты ж, говорят, по травам спец. Тебе лучше знать. У нее спроси. Она в травах так разбирается, что аптекарь шляпу снимает. Ей, говорит, аптеку завещаю. Ну, супружница его зубами скрипит, а сама детей не хочет ни в какую.
— О как!
— Вот и вот. Бабы в Меняйлах языками лязгают, до нас доносится. Не на пустом же месте такие разговоры. Ну да и ладно. Пошли мы укладываться, завтра на зорьке начнем колодец чистить, потом, когда ты встанешь, домом займемся. Ночи спокойной, — поклонился слегка, и вышел, шаркая ногами.
После заката похолодало. И Мир оценил отремонтированную печь по достоинству. Затопил печь. Очень скоро стало тепло, дрова уютно потрескивали, огонь мягко подсвечивал листы записей. Мир взял перо и углубился в работу. Писалось легко, вспоминались малейшие подробности, подходящие слова находились быстро. Строчил, пока не заныла рука от усталости. «Жители этой местности все, как на подбор. Очень много встретил интересных личностей. Здесь дети считаются полноценными членами общества. Многие жители разбираются в травах, хотя бы могут отличить безопасную от ядовитой. Что и понятно — в такой глубинке необходимо знать о пользе и вреде окружающей среды. До крупных городов ехать далеко, а болезни приключаются всякие.
Познакомился с прелюбопытнейшей девочкой — Аглая. Все зовут ее Бздыней за особый «талант» — она очень часто разбивает всякую посуду. Хотя в остальном — ловкая и развитая девочка. Со своим прозвищем она целиком и полностью согласна. Мало того, когда ее называют Аглаей, обижается и подозревает, что хотят как-то наказать. Физические наказания, кстати, в Меняйлах не приняты. По крайней мере, среди тех, с кем удалось познакомиться. Аглая очень хорошо разбирается в травах. Не уступая в умении местному потомственному травознатцу, Афанасию Петровичу Крапивину. Крапивин — владелец единственной аптеки в городке, местный меценат. Их семья организовала обучение здешних детей грамоте, самые одаренные из которых могут затем продолжить обучение по своей склонности. Местные проводники — Авилыч и Шевкун — очень колоритные мужики, знатоки леса и болот, говорят, что таких и не сыщешь.
Почему-то среди местных несчастных случаев очень часты пожары. И не только лесные пожары, горят и избы, и другие постройки. В этой местности очень много редких растений, которые хотелось бы изучить подробнее. В частности, возможно, пока только возможно, здесь не уничтожены запрещенные повсеместно травы, которые не буду называть. Здешние леса и болота не очень хорошо изучены».
Щелкнул в печи сучок. С улицы донесся какой-то звук. Лавров подумал, кому-то из рабочих не спится. Но нет, их шалаши в другой стороне и они так урабатываются за день, что ночью там тишина полнейшая. Вслушался, точно — по двору кто-то ходит. Осторожно отодвинул занавеску — спасибо Катерине Семеновне, на новоселье заранее подарок сделала — хотел выглянуть незаметно. И уперся глазами в глаза незнакомцу. Мир вздрогнул от неожиданности. Незнакомцу примерно лет шестьдесят. Лицо широкое, очень бледное, какое-то мягкое, бесформенное, что ли. Не сказать по-другому. Глаза сидят очень глубоко в глазницах, трудно определить, какого они цвета, вроде темные, и очень близко посажены, словно у жучка. Нос курносый. Вислые седоватые усы, бороденка клинышком, цветом под стать усам. Волосы под шляпу спрятаны, почти и не видно. Одет в мешковатую серую одежду. Руки, прижатые к стеклу в попытке разглядеть, небольшие, в тканевых перчатках. Руки как руки, только ладони уж больно широкие. Творимир открыл окно:
— Доброй ночи.
— Пустите погреться?
— Конечно, заходите. Я — Творимир Аскольдович, семьи Лавровых, что из Семейска. Вы чьих будете?
— Спасибо за приглашение. Меня зовут Черноус Иван Иванович.
 Мир улыбнулся, жестом пригласил гостя в дом. Тот церемонно приподнял шляпу, поклонился, соглашаясь.
Творимир подумал, как-то странно гость представился, не сказал, что он из какой семьи, да и город рождения не назвал. Впрочем, может быть, он сирота. Тогда все становится ясно и совершенно понятно.
— Входите. Сейчас чаечку сварим. На дворе очень холодно.
— Ваша правда. После заката резко похолодало. Даже комары попрятались, ни один не звенел под ухом, — усмехнулся в усы.
Мир Льдович угостил гостя чем пришлось. Поддерживая беседу, расспрашивал, что да как, откуда тот пожаловал и зачем. Иван Иваныч вроде бы и рубаха-парень, вроде бы и улыбается, вроде бы и балагурит, сыплет прибаутками. А в близко посаженных темных его глазах чувствуется какая-то странность, что-то черное мерещится. Вскоре гость поблагодарил и собрался откланяться. Мир Льдович предлагал заночевать, а уж по свету отправиться дальше. Иван Иваныч сказал, что на окраине живет его родич дальний, к нему надо. Новости какие-то срочные семейные передать. А родича Ондрий Палыч кличут. Лавров было расслабился — знакомое имя, знакомились сегодня.
— Что ж, если вас не пугает путь по ночным дорожкам, да по холодищу этому, извольте. Если передумаете, возвращайтесь. Место для ночлега вам найдем, а утром отправитесь.
— Пойду я, батенька, пойду.
Когда гость ушел, Мира словно кольнуло — одна странность у гостя вспомнилась. Черноус ни разу не снял перчатки, даже когда пил чай.

16. Заговорщики

Глеб и Б здыня не торопились. Здесь и сейчас они были в безопасности от чужих людей. Лес дети знали и любили, могли не опасаться ни зверя, ни птицу, ни траву.
— Слушай-ка, Бздынь, а почему ты не сказала, что Керченко был в лесу не один?
— Ты, Глебка, вроде старше меня, соображать должен. Он же недалеко был. Вдруг он с тем дядькой что-то плохое придумывали. Керченка этот странный, бабусечка не просто так же его не любит. Ох, я бабусечку давным-давно не видела. Утром мы сюда пришли, а как будто сто лет прошло, — попрыгала на одной ножке, увидела в траве рыжие купальницы. — Глебка! Подожди-ка меня, я сейчас бабусе цветов нарву. Она купальницы очень любит, видишь, рыженькие такие, как солнышки.
— Бздыняяяя, ты сразу когда-нибудь будешь все рассказывать! Купальницы-купальницы! Вот выдерет тебя баб Катя. Никакие цветочки не помогут!
— Что ты городишь, защитничек?! Как меня выдерет-то она? И за что? Они же нас не бьют, что твоя мамка, что моя бабуся. А меня еще поймать надо, чтобы выдрать! Держи цветы, я вон там еще вижу.
— Расскажи, а! Пожалуйста, прошууу! Почему ты думаешь, что они про плохое говорили? И если все-таки про плохое, так и вовсе надо было Мир Льдовичу рассказать, и Авилычу, и Митяю. Они бы поборолись против плохого и забороли их.
— Вот точно-точно ты, Глебка, балбес, — показала язык и собралась было убежать в траву, но была поймана за косичку.
— Говори, говорю!
Бздынька расхохоталась, очень похоже передразнила мальчика «говори-говорю». Когда они оказались в лесу и их никто не видел, хорошее настроение к ней вернулось.
— Ладно уж, помилую тебя, ты ж волшебное слово сказал — пожалуйста! Вот смотри: Авилыч ясно спросил: точно ли не Керченка это, что, мол, напраслину на человека возводить плохо. Это раз. Палыч к ним подлизывался, в гости звал. Вот зачем? Ты слышал, чтобы он хоть кого-нибудь в гости звал? Мы или не слышали, или он совсем не гостеприимный. А тут всех позвал, чуть ли не плотников, которые домик чинят. И самогон этот противный им предлагал. Тьфу, бее. Как его только пьют, гадость такая.
— Ну и че? Может, у него праздник какой?
— Нету у него праздника! У него совсем праздников не бывет, даже рождений! Он из позвал, чтобы выведать что-то. Бабуся говорит: «Что у трезвого на уме, у пьяного на языке». Вот и вот. Мне потом грустно стало, что напоит он Авилыча, Шевкуна и Мира Льдовича, сделает их дураками-дураками. И помнишь дядьку того, с которым Керченка разговаривал?
— Ну да. Они как-то похожи. Может, родственник?
— Может и родственник. Тряпочку вот эту родственник отдал Палычу, тот ее в карман сунул. Плохо сунул, выпала она на дорожку, я увидела.
— Шустрая ты и глазастая, страх просто. Я иногда тебя боюсь. И че за тряпочка?
— Давай посмотрим, а то я ее в карман засунула, не посмотрела. Торопилась очень. Побоялась, что он меня поймает.
Аглая вытащила из кармана грязную тряпку, когда-то была она белой, кое-где цветочки виднелись. Расстелила на дорожке, разгладила. Глебка глаза вытаращил.
— Бздынь, это ж косынка Аленкина. Мамка ей дарила, я хорошо помню. Эту косынку теть Сима у мамы выпрашивала, больно она ей поглянулась. А тетка Симка противная, она перед этим у нас яблоки воровала. Наши яблони через забор к ним свешиваются, вот она и заявила, что это ее яблоки, и яблоня ее, а потом куры наши к ним залезли, траву поклевали, так она одному куренку шею скрутила, сказала, что это плата ей за корм. Мамка разозлилась на нее тогда. Говорит, ну попросила бы она яблок, кто ж отказал-то бы, курей тоже — они по всем дворам шастают, никто никогда так не делает, чтобы курей чужих трогать. А она вот так. И потом еще косынку попрошайничает. Мамка Аленке отдала косынку через Авилыча. Видишь, цветочки зелененькие? Мама сказала, что Аленке к глазам подойдет.
Бздыня, бережно замотала стебли цветов косынкой, по-бабски прижала руку к щеке:
— Охохонюшки, что же будет-то! Вот так Аленка на болотах же где-то. И дядьки чужие с болот вышли. Они, может быть, ее поймали и что плохое сделали, раз косынка у них оказалась?
— Да ну, кто ее поймать сможет, она болота здесь уже все обошла, получше проводников знает тропки. Авилыч уж на что ушлый, а она и его перещеголяет!
— И кто меня перещеголяет?
Авилыч с Шевкуном догнали ребятишек и решили немного напугать.
Девочка взвизгнула от неожиданности. Глеб, который услышал мужиков раньше, чем они подошли, засмеялся:
— Вот так тебе, будешь знать, как меня пугать!
Бздыня попросила Шевкуна подержать тщательно оберегаемый букет ярко-оранжевых купальниц. Подскочила к Глебу и стукнула его по макушке. К Авилычу подошла опасливо:
— Дядька, а дядька, ты зачем меня пугаешь? А если я бабусе пожалуюсь?
Авилыч усмехнулся криво:
— Ну, теперь уже страшного ничего не случится. Вот раньше, когда я за бабусей твоей страдал по любови, тогда бы ты меня напугала. Теперь все уже.
— Ага, ага, ага. Все равно тебе должно быть стыдно! Шевкун куда тебя моложе, он же меня не пугает, не балует!
— Ты погоди, он у нас жениться собирается. Придет к вам, да будет тебя сватать!
— Нет, меня нельзя за Шевкуна сватать! Он, он… Он старый!
Авилыч и Глеб покатились со смеху. У Шевкуна заалели щеки и уши.
— Ладно, Аглая, не будем мы тебя пока замуж выдавать. Чего ты стащила-то у Керченки, показывайте.
Бздыня снова забрала букет у Шевкуна, размотала косынку и сунула им под нос.
— Вот. Глеб говорит, что мама его отдала эту косынку для Аленки. Дядь Степа, а ты отдал?
Авилыч разгладил косынку, также бережно расправляя тонкую ткань, как и дети до этого.
— Отдал, деточка, отдал. Аленку возле Истопника встретил. Митяй тогда приболел и не пошел со мной. Я увидел нашу болезную еще на главной тропинке. Пока догнал, она уже аж до Одинокой добралась. Когда меня узнала, остановилась.
— Она здоровая тогда была? Ну как здоровая… не пораненная, не побитая?
— Ну, можно сказать и здоровая. Чумазая только, волосенки всклоченные, торчат во все стороны. Лицо об ветки исцарапано, глаза дикие. Одежа все рваная. От баб всяких тряпок ей отдал. В Истопнике воды согрел, объяснил, чтобы помылась. Аленка огня-то боится, а воды горячей нет. Она там помылась-расчесалась, я ее покормил, девка успокоилась, даже улыбаться начала. Руками махала, показывала, рассказать что-то хотела. Потом задремала. Я хозяйничал в доме, ну там, запасы сложил, которые мы потратили, дров натаскал. Слышу, Аленка взвизгнула, подхватилась, сонная еще. Дурные глаза спросонья, схватила узелочек, который я ей приготовил. Еще до сна показал, тут, мол, твое все, и косынка сверху лежала. Еды немножко положил. Она рванула на выход, в дверь попасть не может. Несколько раз к косяку приложилась. Бормочет что-то, кричит. И убегла.
— Дядька, а ты мне не рассказывал — обидчиво протянул Митяй.
—Чего я тебе докладываться-то буду. Кабы чего интересное было. А так — отмыл, накормил, да напугал девку.
Бздыня снова загрустила:
— Жалко мне ее, она раньше такая веселая была. Играла с нами, много всяких игр и песен знала. Дядька, а потом ты ее видел?
— Потом мы с Митяем ее как-то видели. Помнишь, Шевкун?
— Это когда? Когда мы тавричанам письмо про свадьбу тащили?
— Ну да, нам за это письмо староста, гад, так и не заплатил. Она среди деревьев шастала. Снова всю одежу об кусты поразорвала, даже издали видно было. Мы ей помахали, она тоже помахала, но ближе не подошла и нас не подпустила. Мы к ней, она засмеялась своим этим смехом, слышали же, как она теперь смеется?
— Ну да, как русалка, странно так… — задумчиво протянул Глеб.
— Да, да, именно так.
— Мы ее недавно тоже видели. Когда Мир Льдович первый раз в избушке ночевал, мы с ним остались. Он же был гость наш, меняйловский. Бабушка сказала за ним присмотреть по первости. Чаечек мы пили, разговоры разговаривали. Гля, а Мир Льдович побелел. Это он Аленку увидел, подумал, что она призрак какой или дух-житель болотный. Мы ему потом всю ее историю рассказали, — сказал Глеб.
— Мы завтра еще письма понесем, мимо Истопника идти. Поглядим, может, увидим ее. Вдруг помощь нужна.
— Дядька, а письма-то куда? Не в Таврию?
— Не, Митяй, не в Таврию. Они отметки не делают, чтобы с нами рассчитались по чести. Вот пусть сами и несут свои бумажки. Мы дальше пойдем, в Глубокое.
— В Глубокое пойду. Домой сейчас с этими галчатами вместе пойдем или только проводим их до околицы?
— Сами, сами, доберемся, сами доберемся, — загалдели ребятишки. — Косынку-то куда денем?
— Давайте мы ее заберем, будет о чем Палыча потом спросить. Мы в избу зайдем, возьмем чего на закуску, да к Керченке-то и пойдем. Он же звал на пробу, «слезу» его пробовать. Или, как он там сказал, «росу»? — Авилыч сделал вид, что пьет из невидимой посудины, потом резко выдохнул, покрутил головой: «Ох, и забористу ты росу сделал, Палыч, давай еще по одной»!
— Дядька, ты ж напьешься и все ему порасскажешь! И косынку отдашь!
— Внуча, ну что ты меня совсем за дурака принимаешь?! Спросить же сказал, а не отдать. Не пью я уже года два. Печень болит, меня Афанасий Петрович какой-то травой лечит, из города пилюли выписывал. Строго-настрого велел не пить. А то говорит, склеишься ты, Авилыч. Вот так-то. Вон уже и дома видать, давайте, дуйте к своим. И сами молчок! Мамкам-бабками пока не говорите ничего. Мы разузнаем, а там, что случится, то и получится. После Глубокого к вам придем или к Льдовичу.

17. Бабушка

Бздыня тихонько отворила калитку. Уже почти стемнело, а в хате нигде нет света. Бабушка спать легла, наверное. Не дождалась, пока она придет. Или подумала, что они с Глебком у Мир Льдовича останутся. Но странно всё равно, везде темно. Бабуся керосинку на столе оставляла, огонь малый делала и оставляла. Тревожно стало. В дом Бздыня вбежала, стукнула дверью, споткнулась о порог.
—Бабулечка! Бабулечка Катюлечка, ты где?
Тишина. От этой тишины Бздыне стало совсем страшно. Даже Тумка молчит, ни мявкнет, ни зашуршит. Обычно он ее встречал, возмущался, что ушла надолго, вертелся в ногах, гладиться просился. Ни его, ни бабули, хоть кричи. И темень. Девочка нашла в кухне лампу, зажгла фитиль. Решила пройти по дому, и если ничего не найдет, или наоборот, найдет, но будет жутко страшно — побежит к Глебке. А там мамка Олеся, ее позвать, она поможет. В полумраке знакомые предметы казались странными и пугающими. Вон диван стоит, она точно знает, что диван это. Но нет, кажется, что чудище какое-то. Колышущиеся занавески — привидения, в дом ломятся, а через стекло не могут пролететь. Ой, а чего это окно не закрыто? Поналетят всякие кусачки, никакие травки-муравки не помогут. В комнатки идти было страшно-страшно.
В жуткой этой тишине раздался протяжный то ли вздох, то ли стон. Бздыня подпрыгнула от неожиданности, чуть лампу не уронила. Мимо ног прошмыгнул серой тенью Тумка — в окно залез, не иначе. Бабуленька ему говорила уже, что в окна только плохие коты лазят. Ладно уж, нашелся хоть он. Об ноги потерся и замер, словно и он чего-то страшное увидел. Коты-то еще лучше людей видят всякую нечисть! И снова этот стон. Вроде из бабушкиной комнатки. Пламя лампы заколыхалось, того гляди и погаснет. Где-то еще окно открыто. Вот и бабусина комнатка, в ней прям кромешная тьма. И снова стон. Бздыня глубоко вздохнула, подняла лампу повыше:
— Кто здесь? Я не одна иду, на улице еще люди. Если вы со злым умыслом, так я закричу! И они прибегут!
Снова нет ответа. Бздыня зашла в комнату, поставила лампу на стол, покрытый белоснежной кружевной скатертью, которую бабушка сама сплела. Глянула на кровать, а там!
Там кулем лежит бабуся Катюся и не откликается, только стонет. Аглая подскочила к бабушке, куда все страхи делись!
— Бабусенька, ты что?! Бабусенька, это я, внуча твоя! Твой котенок, цыпленок. Открой глазки, не пугай меня!
Снова протяжный стон, ни словечка не говорит.
— Бабулечка, потерпи, родненькая! Потерпи! Я сейчас! Я сейчас, теть Олесю позову! Сейчас!
Подхватилась, лампу оставила на столе, Тумке велела сидеть, охранять, чтобы никто не прошмыгнул. Выскочила за ворота и со всех ног кинулась к соседям. Перелезла через низенький заборчик, взвизгнула, попав в крапиву. Подбежала к двери, ну в нее колотить руками и ногами:
— Теть Олеся, теть Олеся! Глебка! Глебка! Отворите, беда у нас!
Дверь распахнулась. В проеме стояла мама Глеба:
— Бздынечка, ночь на дворе. Что ты шумишь, что случилось?
— Я домой пришла, а там темно, и бабули нет нигде. Иду, страшно. Тумка потом прибежал. А потом заходим мы с Тумкой в бабулину комнатку, а она лежит, на нас не смотрит. Не говорит ничего, стонет только. Громко так стонет. Я бежать к вам. Пойдемте к нам, пойдемте! — на одном дыхании выпалила девочка.
— Хорошо, хорошо, идем.
Позвала Глеба и они кинулись к соседям. Бздыня теперь ни разу не споткнулась, несмотря на темноту. Зашли в дом, там было все также темно и тихо. Снова раздался стон.
— Вот слышите! Слышите же!
— Мам, я боюсь, можно я тут побуду?
Бздыня рассерженным ужом накинулась на друга:
— Не побудешь! Ты же друг мне, и бабусе друг, как ты тут побудешь?
— Сыночка, нам всем страшно. Бабушке помощь нужна. Пойдем, все вместе.
Вошли. Лампа по-прежнему стояла на столе, только начала чадить. Тумка послушно сидел возле кровати, зашипел на них, потом узнал и начал умываться, как ни в чем не бывало. Мама Глеба подошла к кровати, потянула лежащую там женщину за руку:
— Тетя Катя! Катерина Семеновна! Что с вами?
Бабушка ничего не ответила, снова вздохнула. Теть Олеся повернулась к детям:
— Бабушке плохо, случилось что-то. Я понять не могу. Не побоитесь к аптекарю сбегать?
Дети помялись, помялись:
— Если очень надо, то и не побоимся.
— Аглая, принеси мне воды холодной, полотенце я с собой принесла. Ты нас покричала, я с испугу схватила. Вот и пригодится. Лампы зажги, которые есть, чтобы светло было. И бегите.
Бздыня выдала Глебу лампы, попросила зажечь и в каждой комнате поставить. Сама понеслась, притащила воды, какие-то тряпки. Потом тряпки забрала, принесла другие.
— Аглая, ты ела вечером?
Бздыня остановилась, вспоминая:
—А нет, не ела. Потом поем.
— Нет уж. Возьми хлеба — у вас есть хлеб?
— Не знаю, мы же у Мир Льдовича были, я еще ничего не смотрела. Это хорошо, что мы домой пошли. — Всхлипнула. — А если бы не пошли?
— Так! Не разводи сырость, быстро съела хоть сухарь и бегите за Афанасием Петровичем! Шурш!
Бздыня нашла сухую корку в шкафу, потом еще яблоко. Обтерла яблоко об подол, хрустко откусила, отгрызла кусочек краюшки, с набитым ртом крикнула, что они побежали. Запоздало протянула яблоко Глебу, тот отказался. Сказал, что его мама покормила, что он не хочет.
Дети вышли за ворота. На улице было темно, в домах свет горел, но из-за этого темень казалась еще гуще. Их облаяли собаки, когда шли мимо чужих дворов. Из переулка наперерез кинулся какой-то незнакомый кот, жутко светя глазами. Ухнула сова, еще больше нагоняя страху. Шли, шли, а аптекарский дом никак не появлялся.
— Бздыня, мы не заблудились? Идем-идем, а аптекарского дома все нету.
— Как мы заблудимся-то? Мы тут кучу раз ходили. Ну и что, что темно! Бабусе плохо, надо даже быстрее искать! А не заблуживаться!
Прибавили шагу, ночь и дорога казались бесконечными. Повернули, тю! А вот и дом Крапивинский.
—Слушай, а как мы достучимся-то? Тетка Магда настрого своим псам наказала нас не подпускать даже к забору.
— А мы кричать будем. Собаки начнут лаять, перебудят всех, вот аптекарь и выйдет, поинтересоваться, почему шум.
Глеб уважительно протянул:
— Соображаешь! —поблескивая с темноте глазами.
Было новолуние и тоненький серпик лишь украшал небо. Возле аптекарского дома дети подняли такой шум, что все окрестные собаки принялись злобно лаять, гремя цепями. Вскоре дверь открылась, к ним выпал прямоугольник света и темная фигура, приподняв фонарь спросила, кто тут балует и галдит, не дает почтенным людям отдыхать. Фигура спустилась и подошла ближе, оказавшись высоким мужиком.
— Дяденька, позовите, пожалуйста, Афанасия Петровича! Моей бабулечке плохо, заболела она, кажись. Теть Олеся сказал, что надо доктора, надо Афанасия Петровича!
— Девочка! Афанасий Петрович спать легли, у него день и так тяжелый, чтобы впотьмах по домам шлындать!
— Дяденька, ну, пожалуйста,! — Бздыня шмыгала носом, — он всегда говорил, что поможет. Позовите его! Скажите, что это Бздыня прибежала.
Глебка выступил из полумрака и кинулся с кулаками на этого противного дядьку. Дядька схватил мальчика за плечи и начал трясти. В дверях появилась еще одна фигура:
— Остап, что тут происходит? Что за шум?
Дядька с фонарем немного поостыл, отпустил Глеба, напоследок больно прижав плечо.
— Тут это, Афанасий Петрович, вот они, шумят, отдыхать добрым людям мешают. Собак вон как раззадорили, по всему околотку с цепей рвутся.
— Ну, где же срываются?
И верно, собаки угомонились и снова стало тихо.
— Дядь Афанасий, это я, Аглая, у нас бабуля приболела, надо к ней, надо срочно! — девочка с трудом сдерживала слезы.
— Вот это кто! Сейчас я накину одежду, возьму свой чемоданчик и мы обязательно поможем твоей бабушке. Не плачь! Заходите, в темноте-холоде стоять будете?
— Не, мы вас тут подождем.
Аптекарь велел подготовить дрожки, фонари зажечь. И вскоре аптекарь и дети отправились обратно. Пока ехали — вроде и недалеко, но по темноте пришлось медлить, услышали, как кто-то песни поет. Вроде с околицы доносилось. Афанасий подумал, что вот — кому-то печаль да беда, а кому-то в этот же момент радость и счастье.
Подъезжая к дому, Бздыня захныкала, что она боится домой, вдруг там совсем плохо. Аптекарь велел не распускать нюни.
— Я же приехал! Мы сейчас с тобой все сделаем правильно, и Катерина Семеновна к утру будет здорова, как огурчик!
Аптекарь торопливым шагом прошел в комнату к больной. После быстрого осмотра велел принести горячей воды, выгнал всех из комнаты. Велел чай кипятить. Аглая перестала трястись от страха за бабусю. Если Афанасий Петрович здесь, значит и вправду все будет хорошо. Она развила бурную деятельность, готовя чаепитие. Олеся Сергеевна и Глеб принесли крынку молока, борщ — малиново-красный, запашистый, пироги с капустой. Бздыня достала из шкафа баранки, меда немного, варенье крыжовниковое, в подполе нашла масло. В шкафу же обнаружила почти целую ковригу хлеба, которую в суете не нашла раньше. Яблоки и груши лежали в кладовке, их надо было только вымыть. Тумке досталось молока за верную службу хозяйке. Ведь не сдвинулся с места, когда сторожить сказали. Не хуже собаки какой.
В комнате, где лежала больная, было тихо. Сквозь двери едва слышался голос аптекаря. И оп! Вот уже два голоса. Один едва-едва слышный. Двери открылись, Афанасий Петрович позвал Бздыню.
— Аглая, скажи мне, бабушка воды пьет много или мало? На спину или шею жалуется?
А сам кровать закрывает, не видно совсем, что там происходит.
— Ну, я не знаю, сколько она воды-то пьет. Чаечек мы с ней раза три в день точно пьем. На спину, конечно жаловалась, она яблоки недавно собирала, вот и натрудила, говорит.
— Понятно. Аглая, тебе надо будет по утрам наливать в кувшин воды, примерно как в самоваре, литра два. За день бабушка должна ее всю выпить. Чаечек, суп и все другое — пусть сколько хочет. Воду же надо выпивать всю. Дальше, яблоки теперь надо собирать кому-то другому. Спину бабушке надо беречь. У нее там на косточках есть другие, так сказать, косточки. Они начинают болеть и бабушке становится плохо. Напугала она всех, конечно. Иди, Аглая, очнулась твоя бабуся.
Бздыня с ревом ринулась к кровати, причитая. Наобнимавшись, повернула зареванную мордашку:
— Спасибочко, Афанасий Петрович! Большое спасибочко! Мне без бабуси плохо совсем будет, кому я потом нужна-то буду!
Олеся Сергеевна, Глеб и Афанасий Петрович начали возмущаться, что чепуху она говорит, что всем нужна. Катерина Семеновна гладила девочку по голове и шептала ей что-то на ушко. Потом слабым голосом попросила пить. Ужинали здесь же, лишь убрали белоснежную вязаную скатерть. Кто ужинал, кто чай пил. Афанасий Петрович быстро выпив чаю, откланялся. Сказал, что завтра дел много, да и поздно уже. Уходя, шепнул Олесе Сергеевне присматривать за больной.
Бздыня заявила бабушке, что будет спать в ее комнате:
— Вот тебе плохо станет, а я спать буду, как ты меня позовешь? Никак. Я сюда лавку притащу, ну, или на полу постелю одеялы всякие.
— Ты же мышей боишься, как ты на полу спать будешь? — голос бабушки был еще слабый, но уже более уверенный.
— Я Тумку рядом положу. И не боюсь я никаких мышей, выдумываешь ты. Никуда я не пойду сегодня, ты меня так напугала, так напугала! — она вновь прильнула к бабушке, шмыгая носом. — Вот кому я нужна-то буду, если без тебя останусь, а? Деда, мама, папа — все ушли. Отдадут меня в этот, как его, мне Мир Льдович рассказывал, дом, где сиротки живут. Там все чужие, и все будут меня Аглаей звать, а я же Бздыня! — слезы хлынули снова.
— Ох, цыпленок ты мой, цыпленок. Старая я уже, больная, кабы не ты… Наверное, я бы и не сопротивлялась, когда пора уходить наступит. Тебя только некуда, —так что не реви пока, мы еще поживем. Яблоки не будем рвать, а воду будем пить. Афанасий мне еще какие-то микстуры обещал, полегчает, поди.
— Не бросай меня, не уходи к ним, к нашим родичам. Их там и так трое, не скучно им. А нас тут две. Не уходи, ладно?
— Ладно, ладно, тараторка. Тащи свои одеялы, будем придумывать, как улечься нам.

18. Авилыч и Шевкун идут в гости

— Дядь Степан, а мы правда к этому Керченке пойдем? Не хочу я, и самогон пить не хочу, он воняет. Любой, хоть Палыч и говорит, что слеза и роса. Гадость это.
— Гадость, не гадость. Идти надо. Откуда у Ондрий Палыча косынка-то Аленкина? Еще тогда давно, Васька жив был, мы к нему ходили, уже тогда Керченка мутным казался.
— А Васька — это Бздынькин дед?
— Ее, ее. Катерина в Васеньке своем души не чаяла. После того, как он сгорел, горевала очень долго. Ее потом в замуж многие звали, да не пошла она. Ни на кого своего не поменяла.
— А ты звал?
— Чего звал?
— Ну, Катерину замуж звал?
Авилыч усмехнулся:
— Конечно же, звал. Мы вместе с ней познакомились, я и Васька. И влюбились оба. Только она Ваську на всю жизнь выбрала. Да не судьба им старость вместе встретить была. Васька сгорел. А потом дочка ее и зять сгорели. Бздынька только и осталась.
— Вот ты ее почему внучей зовешь.
— Девчонка хорошая растет, ее все в Меняйлах привечают. Или почти все. Хорош болтать-то, поспешать надо. К Палычу по темноте идти придется. Давай соображать, чего мы с собой возьмем. Надо в кладовке, и в огороде, и подполе глянуть, чего у нас припасено.
— Вот ты, дядька, всегда так. Мне велишь не болтать, поторапливаться, а сам сидишь и болтаешь. Пошли уже!
— Что верно, то верно. Дык, я не просто так, я тебя жизни так учу! Бери в подполе сала шмат, лучку перышек надергай, огурки посмотри, наросли, поди.
Митяй ушел собирать снедь. Авилыч полез на чердак, искал чего-то, ворчал под нос себе: «И где оно теперь, хрен найдешь». Спустился, держа в руках глиняную посудину, бережно поставил на стол. Митяй, вернувшийся в дом с полными руками, с порога зачастил:
— Дядька, там редька наросла, копнул. И картохи копнул.
— Все остальное-то принес?
— Принес, принес.
Митяй сложил все принесенное на стол, чуть не уронив посудину.
— Тьфу ты, окаянный. Митяй, вот честно слово, ты иногда медведь-медведём.
— Я случайно же. Не увидал, что ты там поставил чего. Чего это?
— Ладно, не разбил, и то хорошо. Это, брат Митяй, медок.
— О! У тебя-то он откуда?
— Берегу, давно берегу. Для особого случая. Видать, вот он какой получается, наш с тобой особый случай.
— Дык, мед-то откуда?
—А это я уносил письмецо в кудыкину гору. Знаешь есть деревня Медлюха? За Глубоким, еще туда в лес, дальше?
— Вот так да! Это ж даль такая!
— Я тебе и говорю. Пришло письмо к нам через почту. Староста уж было его выкинуть собирался, а я за расчетом как раз пришел. Ну и спросил, что да как. Взялся письмо унести. Староста, гад, сказал, что не рассчитается со мной за него, мол, таких денег нету. Я плюнул, да и пошел. Раз в такую даль письмо доехало, значит, очень оно нужное. За Медлюхой в лесах пасеки стоят. Там, сам понимаешь, живут пасечники-медодобытчики. И там есть такой Петр Митрич, пасечник-волшебник. Молчаливый, худой, давно там обитается. Мед у него знаменитый — со всего края приезжают. Весь люд говорит, что лучшего не бывает. Митрич мед привозит в Медлюху, тамошнему лавочнику оставляет, на снедь да всякое-другое меняет, потом снова в свою глухомань уезжает. А тут письмо ему. Я принес. Митрич мне банку здоровую выкатил, в расчет, мол. Я отнекивался, отнекивался, но пришлось брать. Вести для него оказались очень нужные и хорошие. Рассказал мне, что один брат у него болел сильно — выздоровел, второй в лесу терялся, думали, что медведь задрал. Так и второй брат живой оказался — заплутал, чуть не утоп в болоте, переломался весь. Пока зажило у него, тогда только и смог выбраться. Оба брата живы-здоровы оказались. Конечно, новости важные для человека, и радостные вон какие. А староста — выкинуть. Как я потом этот мед по лесу пёр! С передышками, от пчел отбивался. Медведь учуял, за мной шел долго. Я в Истопнике спрятался, пугал мишку, потом еще народ подошел, они уж шуганули его так, что и мне свобода сделалась. Давай, собирай все в суму, да пошли.
— Собирай-то, собирай. Штаны хоть переоденем? Да и морды сполоснуть надо, у тебя вон паутина в бородище запуталась, а штаны все в болотной зелени и глине.
— Эт ты точно заметил, я и позабыл совсем.
К Керченковой калитке подошли, гля, а там и не калитка уже вовсе. Там здоровенные ворота, вокруг домишки забор, кверху остриями торчат толстенные бревна. Авилыч опешил, забормотал, когда это Палыч успел такую чуду соорудить. И чего там прятать, за такими городищами. В избе у него, конечно, загляденье, но тащить нечего. Да и некому. Тут, на окраине, прохожих почти и нет, дороги неторные, вокруг лес — чаща непролазная. В лесу опять же, ничего нужного с этой стороны не растет. Елки, сосны, подлесок какой-никакой, ни тебе грибов, ни ягод, ни трав ценных. В самую глубь, конечно, не ходил никто, надобности не было.
— Мить, надо щелку какую в этой ограждении найти. В глухомани никто такие заборы-то строит. Давай, я в заборе поищу, а ты понизу-поверху выглядывай.
Мужики облазили весь забор, пока Митяй не нашел небольшое отверстие — сучок был, да выпал, когда бревно подсыхать начало.
— Гляди ты, Митька. Я в потемках не ахти какой зоркий.
Шевкун приник к дырке:
— Грядки и грядки, чего было столбы эти ставить?! Там картоха, тут сморода. О! А тут, почти рядом с калиткой — она, похоже, во двор ведет, заперта почему-то, лежит чего-то. Он каждый раз калитку отпирает, когда сюда идет?! Не лень же.
— Ты не томи, чего там рядом с калиткой увидал?
— Ой, дядька, там трава, как мы на болоте видели. Я ее теперь и в темноте узнаю, после твоего наученья. Ты ж меня за нее стукнул. Цикута там лежит и аконит — их так по-книжному называют? Две кучи лежат, друг подле дружки. Сушатся.
Авилыч изумленно поднял брови:
— Откуда ж ее столько взялось, что даже кучи? Кучи-то большие? И это точно та травища? Поди, не разглядел чего?
— Чего это не разглядел-то, травку-то хорошо видать. Из окна свет падает. А куча, как стожок небольшой. Мы с тобой бурьян надысь выдергивали по дороге возле Истопника, складывали в стожок, так вот такие же кучи и есть. И надо же так совпасть — этот, Творимир появился, и трава появилась.
— Повезло этому Льдовичу, что Бздыня за него, а так — первый подозреваемый, под микитки его и на расспрос.
— И чего ты хочешь сказать, что Бздынька не ошибается, когда про людей?
—Девка не ошибается в траве, людях и в печках. В остальном — не знаю. Бабки одно время ее в ведьмы рядили. Да какая из нее ведьма, малявка. В траве разбирается — всяко бывает, я в болотах тропки безо всяких знаков найти могу, чего я, колдун, по-ихнему? Бздыня Афанасию приперла особо нужную траву — знает просто, где искать, что искать. И помогать любит. А бабы и горазды наговаривать.
— А про людей? И про печки?
— Про людей… Она как-то вора изобличила Им с бабкой для прожития Афанасий иногда квартирантов присылает. Он, вор тот, у Макара деньги подчистил, решил, что никто не знает, отдохнуть захотел перед дорогой. Пришел к Рыбалкам ночевать, а поутру повязали его. Бздыня с ним говорила, да и выговорила. Про печки — сосед научил. Да и от природы она шустрая девка. Это точно волчий корень и вех?
— Ты же мне картинки показывал, и в живую показывал. Выглядит точно так.
— Тогда идти в гости надо. Пошли уж.
Дойдя до ворот, принялись мужики стучать да кричать, иначе ведь и не попасть никак — через такую огородину. Во дворе шум-гам поднялся. Псины лай подняли, цепями лязгали. Гости шумели-гремели до тех пор, пока из-за забора хозяин не спросил, кто и зачем. Авилыч подмигнул Митяю:
— Палыч, ты что это отгородился так ото всех? Да охранников завел! Золото нашел или кралю какую завел? Сам же на росу-слезу звал, а уже взадпятки?
— Авилыч, ты что ль? Ночь-полночь на дворе, а вы по гостям шлендраете. Ты же говорил, что не пойдешь?
— Да мы с Митяем до дому добрались, скука нас взяла — ну-ка, в болотах пошляйся с наше, затоскуешь! Вспомнили, что ты звал. А ты так нас привечаешь. Нам обратно идти, или пустишь в хоромы свои?
— Мужики, у меня родич приехал издалека, отдыхает он, может в другой раз?
— Мы родича не побеспокоим, потихоньку посидим, вот хоть и во дворе, где посадишь. В лесах намолчались, с друг дружкой наговорились. К людям охота.
— А с Льдовичем чего не общаетеся? Вы ж дружбаны вроде?
— Ты наговоришь! Он приехал недавно, познакомились мы с ним и вовсе сегодня. Тебя-то я давно знаю. Дык нам уходить?
За забором какое-то шушуканье, потом калитка открылась:
— Заходьте, так и быть, че ж вы не солоно хлебамши уйдете. Срам на весь городишка мне будет, гостей прогнал. Собачков моих не бойтесь, я их пока подержу, к хате идите.
Шевкун и Авилыч прошли во двор. Керченка намотал на столб цепи, с которых рвались здоровенные псы, аж хрипели от злости, пасти в пене. Мужики бочком-бочком. Авилыч руки в карманы прятать, чтобы не откусили зверюги. Митяй аж побледнел, прошептал: «Дядька, я похожих псин у аптекаря нашего видел, да в Балашихе у нас мужик один держал таких. Меня чуть не порвали один день». Авилыч ответил, что, мол, и тут порвать могут, что попали они в ловушку.
— Палыч, а ты чего загородился-то так? У тебя ж раньше заборчик хлипенький стоял, и никто не лез. Чего у тебя брать-то? В хате бабу спрятал? — развязно хохотнул Авилыч.
— Степа, тут же околица самая. Страшно по ночам. Ну как с лесу этот, оборотень Ивашка, пожалует. Чай знает, что я супротив него был. Да и сейчас супротив. Не дело это — в зверя превращаться, по лесам бегать, людей пугать, а то и жрать. Вот и соорудил заборчик.
— Да уж, заборчик! Всем заборчикам заборчик! Помнишь бабку, что возле леса жила, Дарья Аксеновна, торговала немножко. Вот ее зверь какой-то задрал. И заборчик не спас. Мы сходили по следам, никакого оборотня не нашли. Так что, бабки на Ванькиной совести-то и нету! Но у нее забор пониже был. — балагурил Авилыч.
— А и зверя-то не нашли, — ворчал Палыч, с трудом поставил на стол бутыль с прозрачной жидкостью, заботливо заткнутый деревянной пробкой. — Давай-ка, Митяй, сгоноши нам закуску. Вы же с собой принесли? Мой пузырь, ваша тарелка, так у нас говаривали.
Шевкун вынул из сумы закуски, с опаской на собак глядел. Палыч усадил гостей возле калитки, ведущей на огород. Калитка плотно закрыта, за ней-то, похоже и огородик с запретной травой. Собаки успокоились, лежали посреди двора, положив острые морды на передние лапы. Один пес возился, возился, обнюхивал что-то светлое, потом устало вздохнул и замер. Палыч незаметно искоса глянул на проводников.
— Палыч, а зверей этих зачем завел?
— Это ж разве звери? Они добрейшие собаки. Я с ними лажу, а посторонних порвут.
— Злобные твари. Где нашел таких?
— Есть места. Наливать вам или так и будем пустое-порожнее обсуждать?
— Наливай, наливай, душа горит.
И Палыч налил — по самые края. Митяй округлил глаза, он по крепким напиткам не любитель, да и Авилыч не пил. Тут-то что делать? Пить надо, не то заподозрит Палыч неладное, собачкам своим скормит. Авилыч ткнул парня ногой под столом, мол, отвлеки дядьку. Митяй спросил у хозяина что-то, а Авилыч в этот момент травку попоил. Шевкун понял хитрый план напарника. Пока пьет Авилыч, говорит он, пока Авилыч отвлекает — его очередь. Под ногами двор, утоптанный да покрытый ковром мелкой травки — вроде горец птичий — вот горцу тому и пить. Лезет же в голову всяка блажь, горец птичий, когда надо — не вспомнишь сроду, как называется. Авилыч нацепил на вилку — по-городскому живет Керченка, вилки у него — маринованный рыжик, поднял рюмку, полнешенькую, и пожелал хозяину многих лет и здоровья. Митяй чуть повернулся к огороду, держа свою рюмку:
— Дядь Ондрий, я тут пришлый. Как ты хозяйством таким обзавелся? Подскажи, а то с этим бирюком жить тяжко. Бабенку себе пригляжу, отделяться надо будет.
Керченка повернулся к Митяю, и начал пространно объяснять, как важно трудиться, не покладая рук, как сам себе поможешь и никому не будешь обязан. И много еще такого же. Пока они разговаривали о житье-бытье, Авилыч аккуратно вылил содержимое своей посудины в траву, и со смаком закусил рыжиком. На кусок хлеба бухнул шматочек сала, сверху лучку и огурец соленый.
— Вкуснота! Хорошая «слеза» у тебя получилась! Давай, Митяй, хлебни с устатку. Палыч, ты этому дурню не рассказывай ничего, дурень еще молодой. Он тут намедни жениться собрался — дух болотный в голову ударил, не иначе. И знаешь, на ком? — Авилыч подпустил в голос развязности, вроде как пьянеет, — на Аленке, оборотневской сестре. Представляешь? Пей давай, жених! — шлепнул Митяя по спине, у того полрюмки расплескалось.
— Дядька, ты чего дерешься-то? Выпить спокойно не даешь!
— Пей, Митюшка, я еще налью, — подмигнул хозяин. — А ты, Степан, попробуй, какую я траву вырастил, петрушка кучерявая, попробуй с сальцем. На закуску самое оно.
Шевкун глянул на хозяина сквозь влажное стекло рюмки, и почудилось, что это не Палыч, а кто-то незнакомый — глазищи страшные, морда злобная, горб на спине. Нос у него набок, волосы лохматые, шепелявит чего-то красными мясистыми губами, между гнилых зубов кусок мяса торчит. Мигнул Митька — а нет, Палыч это, он сидит. Лучок между зубов торчит, а зубы белые, не гнилые вовсе. Краем глаза заметил какое-то движение в окне. Пнул Авилыча под столом, мотнул едва заметно головой, мол, там чего-то. Палыч налил снова, только поднял рюмку, как из избы послышалось:
— Ондрий, ты почему меня-то не позвал? Гостям не представишь? Или негоже мне на люди появляться? —подошел к столу, подмигнул мужикам, — Шуткую я. Присоединиться могу?
— Садись, конечно, садись, дорогой. Родич это мой, Иван Иваныч.
— Здоровеньки будьте.
Перезнакомились, руки пожали. Палыч усадил своего родича рядом с Митяем. Авилыч незаметно для хозяина выпучил глаза, предостерегая своего напарника. Палыч сбегал в избу, принес посуду для новоприбывшего. Налил и ему, поднял рюмку, предложил тост за знакомство. Хозяин и родственник выпили, вкусно закусили, и уставились на гостей. И им пришлось пить обоим. Авилыч мысленно попрощался с жизнью. Митька содрогнулся — самогон хоть и выглядел прозрачным, но пился тяжело. Авилыч покрутил головой, запил рассольчиком:
— Ох и крепок! Ты его из чего гонишь?
— Из разного, травки иногда добавляю. Иваныч мне советует, чего класть. Ты петрушку-то ешь, для гостей дорогих рощена. Редкость здеся, — уклонился от ответа хозяин.
И оба, Иваныч и хозяин уставились на Авилыча. Авилыч взял зелень и начал есть. Все в нем противилось, вкус у травы горький, резкий запах хрена.
— Иваныч, а ты откуда прибыл? Может и мы с тобой родичи?
— Это навряд ли. Я издалека. Шел через Таврию. Там немного пожил, думал, осяду. Но в Таврии такие страсти приключились, что я в спешном порядке отбыл.
— Какие страсти? Мы с Митяем туда письма носим иногда. Редко, но приходится. Жмотье живет. Им письмишко принесешь, а отметку у их старосты не выпросишь. Наш староста и не платит. Даром ходим. За людей переживаем, вдруг кому новость нужная. А так — тихо вроде.
— Жмотье — не жмотье, мне неведомо. Знаю только, что там народ лютый. Да что народ, бабы там — страх просто.
—Чего это страх? — Авилыча с голоду да с отвычки начало развозить, — там всякие есть. И раскрасавицы есть.
— Не, я не про это. Пока там жил, с бабенкой одной познакомился. До постели жадная, вот как есть жадная. И до денег жадная. Любовь у нас с ней пошла. Потом оказалось, что она мужняя, что дитенков у нее четверо, и бабка больная на руках. Я было с ней попрощаться хотел. Да беда случилась, пожар был, семья вся у нее сгорела. Бабенка та горевала, к себе позвал жить. Она рассказывала, что к родне пойдет, сюда, в Меняйлы. Мол, родственница у нее дальняя тут, из Понасенковых.
Митька сидел, уткнувшись расплывающимся взглядом в скатерть, пытаясь придумать, как им про Аленкин платок вызнать и живыми-здоровыми уйти. Авилыч повернулся к гостю всем корпусом:
— А дальше чего было?
— Потом оказалось, что баба эта сама пожар устроила. Закрыла двери, да подпалила все. Дождей не было давно, хата занялась быстро. Баба та тушить не пробовала даже, для соседей заорала потом, когда уже поздно было.
— Ты, Иваныч, мне не рассказывал, что в историю попал.
— Да не успел я, мы же и не говорили толком. Ты меня в баньку и на перинки. А сейчас Авилыча увидал и вспомнил.
— А почему ты вспомнил, на меня глядючи? — пьяно протянул Авилыч.
— Так это жененка твоя бывшая, Лукерья. Которая ушла от тебя. Она в Таврии и обосновалась.
Степан побледнел, успел к кустам отбежать и его вывернуло. Собаки рванулись, на них гаркнул Палыч. Митяй поспешил к напарнику, прошептал тому в ухо, что уходить надо, прям сейчас уходить.
Митяй потянул подошедшего Палыча за рукав:
— Дядька, пойдем мы. Сам видишь, не до веселья теперь, подержи собачек-то. Я Степана поведу, боюсь погрызут они нас.
— Правильно, паря, боишься, — Керченка дыхнул в лицо луком и перегаром, усмехнулся недобро, — Они чужих страсть как не любят! В сад-огород ко мне никто не заберется теперь!
— Дядька, выпусти нас, он же тебе сейчас весь двор, весь сад-огород заблюет!
— Пошли, пошли, я подержу. — Иван Иваныч неожиданно пришел на помощь. — Я его расстроил, я и провожу.
— Иваныч, а они тебе слушать будут? — Шевкун спросил недоверчиво.
— Будут. Мои были собачки, не с руки было с ними путешествовать, я их Палычу и отправил.
— Степан Авилыч, пойдем-ка домой. Нам сейчас путь откроют и мы потихоньку поплетемся.

19. Дружеский визит с плохими вестями

— Катя, Катя, что случилось? Бабы говорят, что ты чуть было не преставилась? — загалдели от самой двери две неразлучные подруги, Настасья Ефимовна и Полина Николаевна. Их по всем Меняйлам звали Шевлячихой и Николавной.
— Бздыня, ты этих зачем пустила? Они меня заговорят до смерти! И так чуть жива лежу, еще и они тут!
— Баба, ну ты чего? Они же навестить тебя пришли! Про здоровье спрашивали. Я к Глебке ходила, а их на улице встретила.
— Ну коль пришли, заходьте.
Катерина Семеновна с трудом села на кровати. Попыталась встать, потом позвала внучку и с ее помощью дошла до стола.
— Раз пустила гостий этих дорогих, тащи на стол к чаю, чем богаты. А к Глебке чего ходила?
— Да мы это, ну…
— Не тяни, говори.
— Мы к Льдовичу собирались, но я не пойду. Просила Глебку сходить одного, а то как-то нехорошо выходит. Пообещали и никто не пришел.
— Глебка-то сходит?
— Сходит, сходит. Ему все равно к болотам надо, по пути. Одному, говорит, скучно. А я ж тебя не оставлю. Говорю ему, возьми кого с собой, вот тебе и веселье.
Гостьи только успевали головы поворачивать, наблюдая за бабкой и внучкой. Катерина Семеновна повернулась к товаркам:
— Садитесь чаевничать, бабоньки, сейчас Бздыня натащит всего.
Бабки уселись за стол, чинно сложив руки на животах.
— А мы тут тебе гостинец принесли. Булки вон, лапшичка свеженькая. Молока кринка. Кринку только потом Аглая пусть притащит. Да не разобьет пусть, а то она ж горазда. — Шевлячиха достала из сумы гостинцы.
Бздыня смутилась. Катерина вступилась за внучку:
— Ты мне на ребенку не наговаривай, будешь тут! Помогите ей лучше накрывать, девке водогрей тяжело ставить. Она воды притащит, а вы растопите.
— Внуча, ты чай-то будешь?
— Не, бабусенька. Я обещала теть Олесе помочь в огороде вместо Глебки. Вы тут чаевничайте, а я пойду, ладно?
— Пойди, пойди. Да ей верни полотенце, которое вчера с собой притащила.
Девочка ушла, аккуратно притворив за собой двери.
— Докладывайте, с чем пришли. Это Бздыньку вы надурить можете, что проведать. Я же вижу, что на хвосте чего принесли.
Бабки помолчали. Полина Николаевна разгладила в очередной раз подол:
— Ты, Кать, помнишь Авилыч-то с бабой сошелся, когда ты за Василя замуж вышла? Как ее звали-то, запамятовала совсем.
— Дак, Лушка она, Лукерья. По батюшке не помню, а что Лушка помню, — сказала Шевлячиха.
— Ну и вот. Лушка-то эта, помнишь, от Авилыча сбегла? Она еще не рожала никак ему, травищщу жрала, которая у нас в болотах растет. Покупала у кого-то и жрала. Вот те ей-ей, поэтому не родила. Она, когда сбежала, стакнулась с мужиком одним, в Таврии, она ж туды уперлась. Сначала к цыганам пристала, а бабы цыганские ее быстро выставили. Лушка с мужиками их шуры-муры разводить начала.
— Вот сороки вы бабоньки, чисто сороки. Слушай-ка, Поля, ты бы покороче рассказывала? Самовар-чай скипел и остыл. Настасья, погляди пойди.
Анастасия Ефимовна ушла в кухню:
— Скипел самовар, скипел.
— Тащи сюда его, там в буфете склянка с травой, тоже тащи. Внуча насушила всякой, любо-дорого. И покупного чаю не надо, — с гордостью сказала хозяйка. — И давай, Поля, дальше-то чего?
— Короче, мужик этот тавричанский обрюхатил Лушку. Она ж траву-то не взяла с собой. Да целых четыре дитенка ему родила. У мужика мать еще живая была. Лушке пришлось и за матерью ухаживать, а мать-то к бутылке прикладываться горазда. Дети-то двое родились больные. А Лушке-то надо гулянья да платьицы, тут-то бедолаге нехорошо и сделалось.
— Заболела бабонька?
— Да где там, заболела она. Как-то вернулась она с поденщины, а бабка навеселе, свекруха ейная. Дети, которые больные, мычат, следом ходят. Здоровые, они помладше, чумазые да обосанные на полу сидят. Все голодные. И мужик еще ее заходит, двери нараспашку, давай на нее орать, где, мол, была. Вечерять, мол, пора. А Лушке и так жизня не мила, дети, бабка пьяна, голодные все и оручие. Она молча вышла, воды принести. У них до этого дождей почти месяц не было, сушь в Таврии — охо-хо какая случилась.
— Поля, тебя опять куда понесло-то? Сушь при чем?
— Ты дослушай, не торопи меня! Сушь при том, что Лушка двери прикрыла, да чурбачком подперла. Возле крыльца запалила лучинку, и давай дом поджигать со всех сторон. Семья ждала ее, ждала. Мужик детей забавить начал, чтобы не мешались да не орали. Когда занялось всё, да дым в хату потянуло, тогда и всполошились. Даже старуха в себя пришла. Начали в двери-окна ломиться, а она окна ставнями прикрыла, чтобы не вылез никто. Потом уже все задохнулись в дыму, она и начала голосить, мол, пожар случился, мол, помогите. Соседи ломанулись, давай заливать, землей закидывать, да куда там, угорели все уже. Никто и не пискнул. А она стоит, Лушка-то, глазищами зыркает, слезу даже пустила. Кричит: «Охохонюшки, всей семьи я за раз лишилася, как же я теперя жить буду»! Похоронила кости обгорелые. Тамошний аптекарь да староста все записали, куда надо. Лушка погоревала, погоревала, потом сошлась с одним. Мужик тот не очень давно в Таврии появился, он-то ей и платьи дарил, и работать не заставлял. Приторговывал самогоном, травами всякими, не бедствовал, — Николавна замолчала, перевела дух, чаю отхлебнула, — Настя, давай ты, не могу дальше.
— Лукерья начала перед бабами деревенскими похваляться, что мужики от нее без ума все. Она Авилыча, дескать, с ума свела и бросила. Этого — не могу вспомнить, как ее мужика сгоревшего звали — и вовсе извела. Выпивать Лушка начала, да как-то самогона хряпнула и пошла болтать. Бабы не дуры — по соседям спрашивать про пожар. Соседи вспомнили про ставни закрытые. Потом старосте свои подозрения рассказали. Тот приставов вызвал, в Таврии-то своих отродясь не было. Приставы бабоньку под микитки, повязали, в холодную закрыли. А утром, когда она проспалась, поняла, чего наболтала, поздно было. Ее мужик, с кем жила, прибежал кралю свою выручать, да все уже. Сама созналась. Приставы ее в Семейск на суд везти. Темнять начало, решили по утренней зорьке выехать. Лушку снова в холодной закрыли, чтобы не сбежала. Утром двери отперли, а она в петле болтается. Бабы тавричанские говорят, что не сама удавилась, помог кто-то. Потом оказалось, что мужик тот исчез, что его толком и не знал никто.
Помолчали. Шевлячиха шумно отхлебнула остывший чай. Полина Николаевна разглядывала какое-то только ей видимое пятнышко на столе.
— Бабоньки, страшную-то какую историю вы мне рассказали. Лушке, конечно, поделом. Дитенков извести, мужика с бабкой, куды ж это видано! Хотя жаль, что померла. Пусть бы ей пожизненное, и чтобы слышала каждый день, как детки ее кричали перед смертью. А вы откуда узнали страсти эти?
— К Понасенчихе тетка приехала из Таврии, родственница дальняя с Макаровским обозом. Она и рассказывает.
— Симка сама чего не пришла?
— Катька, ты же знаешь, что она тебя боится. Не спрашивала бы уж.
— В таких делах бойся — не бойся, а идти надо. Хоть вас прислать ума хватило, и то ладно.
Снова помолчали, Анастасия Ефимовна шумно отпила чаю.
— Наська, не швыркай, и так тошно, —взвилась Николаевна.
— Бабы, а от меня чего надо? Или вы меня пугать пришли? — поинтересовалась Катерина Семеновна.
— Нет, Катя, не пугать. Ты же с Авилычем-то ладишь?
— Не ругались, ладим, можно и так сказать. Бздыня по болотам шастать любит, он за ей приглядывает.
— Авилычу надо сказать. Про Лушку его, чтобы знал. Он же в Таврию иногда с письмами ходит. Встретит местных, нехорошо, если такие вести чужой ему расскажет.
— А сами чего не расскажете?
Николаевна призналась:
— Мы его, Катя, побаиваемся, честно говоря. Симка тебя боится, а мы Авилыча. Хороший он мужик, да только на лесовика похож становится. Шастает с Шевкуненком по болотам, мало ли кто ему в душу влезет, и какой он может съесть травы. Или тебя такой травой накормит. Мож, он только говорит, что Лушка ему не рожала, мож, он сам ее той травищей пичкал.
— Да уж, бабоньки, тьфу на вас! Такого я от вас не ожидала! Степан и мухи не обидит! Ваши же бумажки везде таскает, как помощь нужна — свое все бросит, а помогать прибежит. Правильно, что вы его боитесь. И поделом вам, бойтесь теперь, чтобы я про ваши наветы ему не сказала.
— Катенька, ну что ты, не злись на нас. Скажи ему аккуратненько так, чтобы не расстроить. Не думаем мы про траву и Лушку ничего. Просто так это, Поля языком лязгнула.
— Давай мы со стола приберем. Ты не голодная? Чаю еще хочешь? — умасливали ее бабки.
— Не хочу я уже ничего. Скажу Авилычу. Сами не лезьте, ляпните с перепугу.
— Что ты, что ты, Катя! Мы постараемся, чтобы нас и рядом не стояло! Мы так и подумали — чужие, они как попало скажут, еще и Степана занервят.
— Вот-вот. Вы уходите, что ли? Напроведались? Видать, только историю свою страшную притащили, не моим здоровьем интересовались.
— Катя, мы по-соседски, интересовались мы твоим здоровьем. Конечно, здоровье-то нужно всегда блюсти. Со стола прибрали мы, самовар затушили. Там вода горячая есть еще, тебе все-таки чай сделать? Если не хочешь, пошли мы.
— Не хочу, идите. Устала я от вас.
Старухи ушли. Катерина, опираясь на спинку стула, с трудом добралась до кровати. «Вот дурынды, чаю, Катя, воды, Катя, а до кровати довести не придумали». Улеглась, возилась, возилась, а задремать никак, не дает покою эта страшная история. Надо будет Бздыню за Авилычем отправить, самой не дойти. Это ж надо! Лушка, Лушка, чего ж ты сотворила-то. Гулящая да никчемная баба была. Как же она детей-то, детей-то своих! Катерина вспомнила, как сгорел Васенька, как дочь и зять, как Васина сестра с мужем — все в пламени погибли. Вспомнила, как жгло лицо, как невыносимо больно было от потерь. Как едва не сошла с ума от тоски и боли. Если бы не внучка, если бы не внучка…

20. В смертельной опасности

— Митяй, давай шипчее!
— А чего бегом? Может тут под кустиками отлежишься? Что за Лукерья?
— Митяй, некогда разговоры разговаривать. Потом, жив буду, расскажу все. Ты давай, беги в Меняйлы короткой дорогой, кого встретишь с любой повозкой, возвращайся за мной. Не откормил я тебя, не сможешь поднять да тащить меня.
— Авилыч, а ты чего же?
— Я, Митька, тоже побегу. Уж как смогу.
— Тебя потом куда везти? От выпивки или от твоей болячки тебя развезло так сильно?
—Не, они меня цикутой накормили. Помнишь, меня все Палыч петрушкой угощал — мол, со своего огородика. Вот такая у него петрушка. Отказать-то нельзя было. Убили бы нас с тобой в тот же миг, вот ей-же-ей. На мне пробу делал, та трава или нет. Тебе-то, мол, кто поверит. Беги, повозки не будет — к аптекарю беги. Скажешь ему про все. Про платок только не говори, и смотри, чтобы жена его не слышала.
И они понеслись, каждый в свою сторону. Шевкун нырнул в подлесок, резко свернув с дороги. Авилыч же бежал по пыли так быстро, как только мог. Его уже начало пошатывать, лицо лоснилось от пота, рубаха промокла, руки-ноги изредка скрючивали судороги, но он пока держался. Пока мог — бежал. Он знал, что если остановится — тут же и упадет. А если Митька не успеет найти телегу и довезти до аптекаря, то и не встать ему больше. Сунул на ходу руку за пазуху, платок достать, морду вытереть, а там пусто. Ни его платка, ни косынки Аленкиной. Уронил, раззява болотная, уронил. Рядом с дорогой в арыке плеснула вода, Авилыч остановился. Упал на край и, жадно захлебываясь, пил, набирая полные пригоршни. Грудь ходила ходуном, ногу повело, едва поднялся. Бежать уже не мог, брел, с трудом переставлял непослушные ноги. Еще шаг, еще один. Мокрая рубаха неприятно холодила кожу, Степан решил, что не успеет — ни Митька не успеет, ни подвода, ни Афанасий со своими микстурами. Прошел еще немного и упал, сознание мутилось, Авилыч пополз, мокрая от росы трава хлестала по лицу. Степану казалось, что это чьи-то ладони, мокрые ладони хлещут его, пощечина, снова пощечина. А ведь Иваныч-то перчатки ни разу не снял, здоровкался в перчатках… Вот оно чего, вот еще странность. Только никто от него ничего уже не узнает. Авилыч сердито мотал головой из стороны в сторону, словно бык, к которому липнет мошка и оводы. Бормотал сквозь зубы, чтобы отвязались от него, чтобы отстали. Прополз еще немного, оставляя тропку примятой травы и завалился набок, вскрикнул гортанно. Судороги скорчили его руки и ноги в клешни, Авилыч выгнулся, мучительно хрипя, и затих.
Митька бежал, не разбирая дороги, проламывался через густой подлесок, валился на траву, стараясь хоть немного отдышаться. Бормотал себе под нос, что вот они попали, что дурак он, Митяй, зачем дядьку не отговорил. Идти не надо было, увидали траву запрещенную и домой. А теперь дядька помереть может. Авилыч, родненький, держись там. Траву утащат, ироды те, и все, ищи-свищи. Ноги становились ватными, но нужно было еще быстрее. Недалеко от ограды чьего-то неказистого домишки, что стоял на этом краю, Митяй услышал, как кто-то едет. Выскочил на дорогу, глядь — а это дядька, дядька Макар. Шевкун подбежал к родичу и зачастил. Наказ Авилыча не трепать никому лишнего вылетел из головы.
— Дядь Макар, дядь Макар! Разворачивайся, поехали быстрее! Там на дороге, как к Керченке ехать, Авилыч! Там Авилыч лежит, помереть может! Надо быстрее, быстрее за ним ехать.
Макар начал разворачивать телегу:
— А случилось-то что? К чему горячка такая? Выпил лишнего?
— Не, не лишнего! Отравили Авилыча! Керченка и его родственник отравили. Они нас потчевали, и дядь Степана травой накормили.
— Митяй, какая трава, какой родственник?! Может, Авилыч все-таки лишнего хлебнул?
— Не, не! Авилыч уже давно не пьет. Аптекарь сказал, что нельзя, что болезнь у него какая-то.
— Так вот нельзя, а он выпил, вот и отравился.
— Да нет же, дядь Макар, ты не знаешь ничего! Вот слушай.
И Митяй, задыхаясь, рассказал ему про все, что сам знал — про Аленушку, про чужих на болоте, про найденную запретную траву, про то, что Авилыча травой той накормили, про Магду, которая просила их принести ядовитой травы. И всё, что вспомнил. Макар слушал внимательно, не перебивал, лишь подгонял кобылку.
— А куда ты хочешь Авилыча-то везти?
— К Афанасию же. Сейчас только на него надежда.
Сказал про Магду и замолчал, сразу вспомнилось, что не надо было рассказывать, особенно Макару, у него же шашни с ней вроде. Эх, трепло он. Если Магда чего с Авилычем сделает — так это он и виноват будет. Растрепал, кинулся к родичу за утехой.
Они бы проехали Степана, если бы не лошадь. Она встала и ни в какую не хотела идти вперед. Фыркала, хрипела, лягалась, но не сдвигалась с места. Авилыча нашел Макар:
— Митька, пойди сюда. Вот он, друг твой. Дышит вроде. Помоги поднять, здоровый он, как лось.
Митька и Макар кое-как взгромоздили Степана на телегу, прикрыли какой-то ветошкой, Митька пытался напоить его водой из фляги. Больше пролил, но несколько глотков удалось выпоить. Теперь и Макар спешил, подгонял лошадку, покрикивал.
Когда подъехали они ко двору Крапивиных, Авилыч еще дышал. Митька стучал по железным воротам, звал Афанасия. Окрестные собаки посходили с ума от такого грохота. Псы, что были во дворе, хрипели от злобы, гремели цепями. Какофония закончилась, когда открылась калитка и Афанасий Петрович, подняв зажженный фонарь повыше, спросил:
— И кого тут нелегкая носит?
— Афанасий Петрович, это Митька, Митька Шевкун. Дядьку надо подлечить, помирает он!
— Так вот же дядька твой сидит, здоровый вроде?!
— Да не этого дядьку! Степана Авилыча, он в телеге лежит.
Во дворе послышался мелодичный женский голос: «Фу, фу, молчать! Лежать, я сказала! Дозор, лежать»!
Рядом с аптекарем показалась его жена:
— Афоня, что случилось? Этой ночью покой наступит? Или до утра твои больные будут ехать? Пусть до утра и ждут, чай, не помрут?
— Магда, если едут ночью — значит, могут и помереть. Мужики, несите его, я дорогу покажу. Магда, иди своих псов смотри, чтобы не кинулись.
Авилыча принесли и положили на топчан, покрытый толстым одеялом. Ветошку Афанасий вернул Макару. Аптекарь осмотрел Степана, велел принести снадобья, разжал больному зубы, выпоил какую-то пенящуюся жидкость. Потом сказал, что ему тут народу такая толпа не нужна, и выгнал всех, кроме Митяя и одной из приживальщиц. Магда пыталась остаться в помощницах, но ее отправили в первую очередь, велено было проводить Макара.
В коридорчике, когда они оказались одни, Магда прижалась горячим крепким телом и зашептала:
— Пойдем ко мне, или в сад. Не виделись сколько мы? Не сдержусь, невмоготу мне!
— Магда, я не могу. Мы в доме твоего мужа, не могу я так. Приходи завтра ко мне, приходи. А сегодня — нет!
Магда уже нормальным голосом:
— Тогда хоть расскажи, что с Авилычем? От него сивухой разит, напился что ли?
 —Нет, Митяй говорит, что не напился, — и только было открыл рот, да закрыл сразу. Перед глазами мелькнул образ сестры, которая мотала головой, призывая молчать, палец ко рту поднесла: «Тсс, тише». Митяй, опять же, про какую-то траву для Магды говорил. И Макар сказал совсем не то, что хотел сначала:
 — Митяй говорит, что в лесу со Степаном приключился приступ. Меня на окраине встретил, вот и получилось так, что я привез. Не знаю, что у них там произошло. Я пойду, ладно?
— Пойдем, хоть чайком попотчую.
 Вошли в горницу, где навстречу попалась та самая бабулька, что аптекарю помогала, тащила какое-то ведро.
— Степанида, что ты такое несешь через всю избу? Грязь какая-то, запачкаешь все!
— Мне Афанасий Петрович приказал принесть. Не велено говорить, что несу, спешить велено!
И ушла, быстро-быстро передвигаясь на искривленных болезнью ногах. Магда прошипела себе под нос какое-то ругательство, потянула купца за руку:
— Наверное, правильно ты предлагаешь. Завтра к обеду приду к тебе, там и поговорим. У нас чай заканчивается, у вас есть тот сорт, что я всегда беру? — показались еще две бабки.
— Да, есть, специально для вас заказывал.

21. Митяй и Крапивин

— Митяй, дай ведро, что Степанида принесла.
Аптекарь достал из ведра кусок древесного угля, попросил растолочь и залил какой-то жидкостью из небольшого бутылька. Велел держать голову Степана, и начал поить того полученной жижей. Больной сильно сжал зубы, Митяй боялся, что они ложкой выломают. Афанасий каким-то особым способом смог разжать зубы, изловчился — и в руках у него оказалась челюсть Авилыча.
— Теперь можешь поить его без страха.
— А как, как вы там зубы вытащили?
— Не боись, Митяй, не настоящие. Степан пожаловался, что жевать нечем стало, что зубы повыкрошились. Я ему и заказал в Семейске. Теперь давай рассказывай, что приключилось. Да мне не втирай, что напился он. Не хуже твоего знаю, что не употреблял он.
Петровичу Митяй рассказал почти совсем все. И про Аленушкину косынку, про которую умолчал Макару, про вех и волчий корень во дворе у Палыча, про родственника странного. Аптекарь удивленно поднял брови:
— И ты говоришь, что у него во дворе кучи этих трав?
— Не совсем во дворе, в огороде. Кучи, примерно вот такие, — показал какие. — Делать-то теперь чего? Зачем им трава?
Аптекарь задумался, не прекращая осматривать Степана. Потом спросил:
— Митька, ты знаешь, почему вех и волчий корень запретили?
— Я слышал, что скот травился ими, и ребятишки тоже.
— Интересно ты сказал, скот и ребятишки. Так-то так. Но! Цикуту и аконит должны были уничтожить… Запретили и уничтожили потому, что… Митька, ты в травах что-нибудь понимаешь?
— Ну как, понимаю. Знаю, какую можно трогать, а какую нет. Меня Авилыч научил.
— То есть, ты сам, без картинок разберешь, какая ядовитая, какая нет?
— Ну да, разберу. Я эту, цикуту, по картинке хорошо выучил. Когда ошибался в картинках, подзатыльник получал. У Авилыча рука тяжелая, да и обидно.
— Понятно. Так вот, если взять эти две травы в определенных пропорциях, добавить к ним сок борщевика, да нужным образом перемешать и нагреть, получится очень лютое зелье.
— И чем оно лютое?
— От него люди становятся другими. Люди пьют зелье, становятся почти мертвыми, потом вроде оживают. Но! Тот, кого они увидят первым после «оживления», тот приобретает власть над ними и может приказывать.
— А и чего этот злыдень нажелать-то может? Кто зелье употребил, он же дохлый делается, его можно палкой победить.
— Не скажи, Митька, не скажи. Пишут, что те люди становятся ни живы и не мертвы. Их в специальных книгах называют «беспокойниками». Они выглядят как живые, но они почти мертвые. Что им хозяин прикажет, то и делают. Убить их очень сложно, боли не чувствуют. Их к дереву привяжешь, будут рваться и ломиться через веревки, пока не освободятся. Даже если руки-ноги гвоздями приколотить — с дырами в ранах уйдут. Поэтому и запретили везде эту траву, чтобы всякие знатоки беспокойников себе на нужду и утеху не делали. Еще и беспокойники могут быть разными, то нежить какая получается, полугнилые, то баб красивых делают безвольными. Бабы потом могут охмурять любого для своих хозяев. Если же еще какую-то травку, уж не знаю, какую, добавить, так еще и оборотней можно натворить. У нас в болотах эти травки никто и не искал, туда мало кто пройдет.
— Ну да, там такие есть места, что и вроде ягоды, вроде твердь, ан нет. Там смерть самая и есть. За эту науку тоже подзатыльников получал, а еще и слегой по макушке однажды. Но я на Авилыча не в обиде, он мне как родной, да и без дела не дрался. Ежели бы не его наука, я на болотах и сгинул совсем. Он и приютил меня, когда я приехал. Макар, хоть и родич мне, но ему я ни к чему, и не знает он меня, и нужды во мне нет. А дядь Степа, он, он для меня ближе родича. Афанасий Петрович, он оклемается? Вы его полечите? Он же не станет беспокойником?
— Митя, не буду зря тебя обнадеживать. Надо его поить вот этой жижей. Понемногу, всю ночь. Если ночь переживет, если его еще и вырвет — тогда надежда есть. Судороги будут, надо держать крепко. Может обделаться весь, надо его мыть и снова поить. Водой поить, микстурой поить. Утром понятно будет. Я тебе на всю ночь не помощник, до вас еще к Рыбалко ходил, Семеновну лечил. Устал очень. Степаниду в помощь тебе оставлю, меня можешь звать, если что-то изменится. И про беспокойников — мне кажется, что ерунда это все. Травился народ сильно, и умирал страшно — вот и придумали.
— Хорошо, Афанасий Петрович. А вот еще, сказать хотел, — у Митьки глаза щипало от чувства, что он подводит всех, Авилыча и Петровича, надо же аптекарю про жену его рассказать, про борщевик, который ей таскали и не мог.
— Что сказать, Митя? — и такой усталый был у аптекаря голос, что Митька не решился. Потом можно сказать, утром, аптекарь отдохнет и сказать. И Афанасий Петрович может ему не поверить, а жене поверить, надо убеждать, а как — кто знает. Утром, глядишь, Авилыч очнется, он-то кого хочешь убедит.
— Да я это, не ел вечером почти ничего, у Палыча только так, укусил немного. Можно мне еды какой-никакой?
— Да, конечно. Степанида тебе принесет. Холодное только, остыло уж все.
— Это ничего, что холодное, мы с дядь Степой по-холостяцки хозяйствовали, к разносолам не привычны.
Митяй весь остаток ночи просидел с Авилычем, облился сам, облил больного. Пугался каждый раз, когда Степана начинало корежить в судорогах. Про еду и вовсе забыл. Степанида, присланная в помощь, не очень-то помогала, а потом махнула рукой и вовсе ушла, сказала, что делать ей тут нечего. Сам справляется, а ежели хозяина позвать надо будет, пусть крикнет, она и прибежит. Митяй уселся рядом с напарником, было страшно. А вдруг он помрет? Или беспокойником станет, хоть аптекарь и сказал, что байка это. Первым Авилыч Митьку увидит и все, будет потом хвостом таскаться, так и убить его не убьешь. Хотя… Степана убивать Митька бы и не стал. Пусть себе бродит рядом, хоть такой — полуживой. Глаза снова защипало, жалко его. И себя жалко, кому он нужен-то потом. Будет бобыль-бобылем. Поговорить не с кем. Не, пусть дядька хоть какой станет. Обтер подопечного, прикрыл одеялом — вроде затих, болезный. Теперь или выкарабкается, или будет молчаливым спутником. Шевкун присел рядом на деревянный пол, моргнул раз, другой. Потом глаза закрылись и он уснул.
Спит Митяй и сон ему снится. Будто бы очнулся Авилыч, сидит в рубахе белой, потягивается. Из хаты выходит Магда Вильевна во всей красе — в сорочке почти прозрачной, кружевами затканной. Идет-плывет. Ближе подходит — ба! В руках головушку супруга своего несет, разрез на шее кровит, капли на дорожку капают. Машет головой и зовет в сад, чай, мол, пить пора. Митька и во сне бабонькой залюбовался, пока, конечно, голову не увидел. После вытаращил глаза и сидел, как дурак деревенский, из приоткрытого рта слюна текла. Авилыч же — во сне, к Магде подошел, за плечики ее обнял, пошли они в сад. Голову Митьке напоследок бросили, велели посторожить. От испуга Шевкун проснулся. Тьфу ты, приснится же такое! Рот и вправду в слюнях весь, даже на рубаху попали. Кинулся к Степану, тот разнагишался весь, на бороде — пена. Наверное, он вскрикнул, а Митяю показалось, что во сне было, вот и проснулся. Митька снова начал поить напарника водой и жижей с углем. Руки ныли, как будто мешки картохи таскал. Авилыч разевал рот, светил розовым нёбом, как рыба пойманная. Но пил послушно.
Рассвело. Над садом повисла полупрозрачная дымка. Пришла Степанида, зябко кутаясь в платок.
— Митька, как ночевали-то вы? Авилыч не очнулся?
— Не, так без чувств и лежит. Хоть пьет и то хорошо.
— Это да, это да. Мы скоро завтракать будем, хозяин велел и тебе подать. Тебе что принести?
— Да я не балованный, чем покормите, тому и рад буду.
— Ладно, когда барыня откушает, я тебе принесу. Афанасий Степанович после к тебе зайти обещался. Ты это, давай я посижу недолго, там по дорожке впереди, банька наша, для прислуги. Ее вчерась топили, иди обмойся, а то неровен час барыня увидит! Она не терпит, когда такие грязные лохмачи по дому ходют. Иди, касатик, да поспешай.
В баньке нашлась еще теплая вода, и мыло, и тряпки чистые, чтобы обтереться. Шевкун быстренько смыл с себя грязь и ночную усталость. Посвежевший, вернулся, приглаживая мокрые волосы. Степанида заканчивала обтирать Авилыча, рядом стоял хозяин.
— Митя, сейчас тебя покормят, потом вместе с Авилычем довезут до дома. Вот в этом ведре тебе еще уголь, — как мешать, ты видел. А в этом бутыле — другая микстура. Ее надо давать утром и вечером по ложке, большой, что для каши. Мне удобнее будет, если за ним дома ухаживать будешь. Я потом заеду, попозже. Мне в ваш угол надо, Рыбалко навестить. Понимаешь?
— Да, Афанасий Петрович, конечно! Уж я благодарен-то вам как! Не отказали, помогли! Да я, да потом только скажите! Спасибо вам за все!
— Митя, вот еще что. Если увидишь Творимира Аскольдовича, скажи ему, что я хотел бы с ним встретиться. Забавно, конечно, его Бздыня назвала, «Мир Льдович»! Вот же придумала! — Афанасий Петрович попрощался и ушел.
Степанида сбегала и принесла еды, сказала сейчас не есть, а с собой взять припасы, Колька-кучер уже телегу запряг, потом ему еще по барыниным делам ехать. Просил поскорее, сам сейчас придет, Авилыча поможет нести. Митька часто-часто закивал, ему было страшно неловко, что доставляет столько беспокойства. Степанида сложила все, что вошло, в корзину, остальное Митька нес в ведре. Степана тащил тот самый Колька — высоченный детина, ручищи, ножищи, шея — продолжение головы. Как пушинку тащил, даже не вспотел. Прошли окольными путями, чтобы мимо собак не идти. Степанида сказала, что они с утра злющие, не кормили их еще, а жрут-то, жрут столько, что диву даешься. Только Магду Вильевну слушают, прям в глаза смотрят, к ногам жмутся.
Доехали до дома быстро. У Афанасия были не кони — звери, черные, тонконогие, очень быстрые. Кучер помог дотащить и уложить Степана. Потом откланялся. Митяй примостил Степану под голову подушку, прикрыл одеялком. И наконец поел. Тетки аптекарские не жадничали, положили яиц вареных с десяток, мяса вареного шмат, краюху хлеба свежего, яблоки — аптекарские, вкусные, язык откусишь! В полотенце были теплые еще картохи в горшочке глиняном, а в маленькой чашке — масло топленое, к картохе. Ох и спасибо теткам!
Сытого Митяя клонило ко сну, но он старался держаться. Растолок и развел уголь, как учил аптекарь, воды накипятил. Приготовил микстуру, чтоб была под рукой. Никак не мог решиться подойти к напарнику — а вдруг тот уже преставился? Потом махнул рукой, деваться-то некуда, да и дядьку жаль. Прикоснулся к дядьке, живой, рубаха снова мокрая. Руки-ноги вытянул, видать, опять судороги были. Но живой, жилка на шее бьется. Митяй засуетился, сначала воды, потом жижа с углем, потом обтер и переодел в сухое. Подождал, больной лежал спокойно. Теперь можно и микстурой попотчевать. Степан проглотил жидкость и не поморщился. Уже рот разевать стал, челюсти не такие сжатые. Тьфу! А зубы-то, зубы-то у аптекаря забыли! Надо бы их домой вернуть. Вот растяпа!
Глянул на остатки еды, надо бы и больного кормить. Где курицу добыть, сварить супец хоть пустой, да сухариков. Сухари у них были. А курицы нет. Может у соседей попросить взаймы? Решил после полудня, когда Афанасий Петрович навещать приедет, спросить про курицу, да хоть бы и цыпленка тощего, лишь бы похлебка получилась. Прибрал в хате, только присел передохнуть, как в дверь постучали.

22. Митяй и Бздыня

— Шевкун! Шевкун! Деда Степа! Кто дома есть? — Бздыня колотила в дверь, похоже ногами.
Митька рывком открыл:
— Тихо, не голоси, Авилыч больной!
Девочка округлила глаза:
— Как, и Авилыч?! Бабулечка тоже вчера заболела.
— Аптекарь чегой-то говорил про твою бабушку. Обещал после обеда заехать и к вам, и к нам.
— А чего с дядь Степой? Простудился? Вы же по болотам много ходите.
— Нет, не простудился. Помнишь, мы про косынку Аленкину хотели у Палыча вызнать?
— Ну да, мы так и расстались. Ох и побегать мне потом пришлось! Всю ночь с Глебкой по темноте бегали. Собачищи аптекаревы нас так напугали, что ужас!
— И меня напугали, идолища такие! А еще такие же есть у Керченки. Так вот, мы пошли к нему, а там его родич, какой-то Иван Иваныч, пожаловал. Мы старались, выливали на траву самогонку, но нет же. Этот родич, видать, заметил. И они опоили-накормили дрянью Авилыча. Ему сплохело, еле ушли. Ему совсем худо было, я бежать за помощью. Макара встретил, мы Авилыча к аптекарю. Тоже собаки эти порвать хотели. Аптекаря разбудили, жинка его ругалась. Афанасий Петрович Степана микстурами напоил, научил меня. Всю ночь лечил дядьку, наутро домой нас привезли. Сижу вот, придумываю, где куренком разжиться можно. Авилычу похлебку надо. У вас курицами не богато? Взаймы, я потом отработаю.
— Я у бабули спрошу, или у теть Олеси. Поищу, у кого-нибудь из соседей может лишняя найдется. Для Авилыча не пожалеют, поди. А про косынку-то узнали чего?
— Какой там! Говорю, еле ноги унесли. И косынку ту, в общем, не знаю я, где она. У дядьки вроде нету. Уронили мы ее, наверное где-то. Забор Керченка поставил высоченный, раньше-то у него изгородь была, дыра на дыре. А теперь, как в хоромах каких. Ты же помнишь, мы про траву говорили, про запретную? — Митяй понизил голос и оглянулся по сторонам.
— Помню, конечно. Вех и волчий корень, они же?
— Они, они. Мне аптекарь рассказал, почему их запретили.
— А я и так знаю. Если их смешать — хоть сушеные, хоть только что сорванные, да сок борщевика добавить, нагреть, настоять нужное время, тогда зелье получится. Зелье плохое, им можно людей в почти покойников делать.
— Во-во. Аптекарь сказал, что они в книжках «беспокойники» называются.
— Смешное слово, — хихикнула девочка.
— Ага, смешное тебе! Их убить почти нельзя, им руку отрежешь, за тобой рука будет бегать, пальцами перебирать, — Митька показал, как рука нападет на Бздыню.
— Ой, ну тебя! Я поверить-то поверю, но пока сама не увижу… А делать нам теперь чего? Авилыч болеет, бабулю тоже волновать нельзя. Теть Олеся в травах совсем ничего не смыслит, пока ей растолкуешь, да и толку от нее. Глебка, он-то, конечно, поможет. Но надо серьезных и взрослых кого. Кто нам поверит-то и поможет?
— Ну, Афанасий Петрович знает про все. Даже про косынку. Но у него Магда эта противная.
— Ага, я тоже ее терпеть ненавижу! Она нас собаками травить хотела!
— Слушай, Мир Льдович твой, он же вроде хороший мужик? Он поможет? Мы вчера с ним разговаривали, Авилыч ему поверил вроде.
— Мир Льдович? Он очень-очень хороший, только он же городской и пришлый, чего он нам поможет-то? Может, ему наше это и на дух не надо?
— Вот же попали мы! А ты чего прибежала? Сказать чего хотела?
Бздыня замялась, потом про себя что-то решила:
— Митя, а пойдем на крылечке у вас посидим? Там солнышко, хорошо там.
Митька удивился, но кивнул. Уселись на ступеньки, и Бздыня рассказала все, что слышала про бывшую жену Авилыча. Как она вернулась от теть Олеси, а бабушка бледная-бледная. Бздыня давай допрашивать, хуже здоровье стало или что еще случилось. Бабуля крепилась-крепилась, а потом не сдержалась: «Ох, внуча, не хотела я, чтобы ты историю эту слышала, да теперь придется. Сама не встану, Авилыч, хрен старый, где шатается, и когда явится — не понятно. Его или Митьку встретишь, расскажешь, быстрее будет. И от дитенка такого, може, ему легче слышать будет». Вот бабулечка и рассказала, потом даже заплакала, когда закончила. Говорит, что всех своих, кто сгорел, вспомнила. И я вспомнила, и тоже плакала.
— Страшно! Но эту историю уже Иваныч рассказал, когда мы у Керченки были. Авилыч потом дурно даже стало. А ты меня поэтому из хаты позвала, чтобы дядька не слышал?
— Ну да. А он точно этим, беспокойником, не будет? — заволновалась девочка.
— Не, Афанасий Петрович сказал, что они зелье не успели приготовить. Родич-то недавно приехал. И мы борщевика там не видали. Авилыч выживет или просто помрет, без оживления всякого. Конечно, не просто помрет, я горевать буду.
Помолчали.
— Митя, а ты про своих часто вспоминаешь? — шмыгнула носом, отвернулась, чтобы слезы скрыть.
— Вспоминаю, каждый день вспоминаю. Когда на огонь смотрю, всегда думаю, какая бесчувственная скотина, пламя это. Оно же горит и все равно ему, дрова жечь или людей живых.
Внезапно Шевкун вскочил и быстро-быстро забегал по двору. Бздыня удивленно посмотрела на Митяя.
— Митя, у тебя голова не болит? Ты не ударялся?
— Не болит, не болит! Я вспомнил! Вспомнил, где этого Иван Иваныча видел! Из Балашихи он, у него эти псы уже тогда были! Которые теперь есть и у Керченки, и у аптекарей! У него с зятем моим дела были. А потом и зять и сестра моя сгорели! Он и сюда не просто так заявился с псинами своими, еще и Палыча родич. Нечистые дела!
— Митька, кажется мне, что мы в беде.
— Бздынь, мне уже не кажется. Я уже точно знаю.
— Давай аптекаря дождемся. Ты же всё ему рассказал. Если он с женой поделился, можно уже ничего не делать. А если нет — с ним и посоветуемся.
— Давай аптекаря ждать. Ты про куру когда узнаешь?
— Ой, я уже и забыла совсем. Сейчас побегу. Потом с курой приду. Или похлебку сварить сразу?
— Лучше похлебку. Мы харч еще никакой не купили, вчера же из болот вернулись. Не успели ничего.
— Ладно уж, жди с похлебкой.
Убежала. Митька спохватился, пора Авилыча поить-лечить и обтирать. Воды свежей из колодца набрал, сам отхлебнул — ледяная, вкусная. Затылок от холода заломило. В хате было все по-прежнему, только Авилыч на бок перевернулся, вроде спит, лицо уже не такое перекошенное. Руки не скрючил, ноги поджал — точно спит. Придется будить, углем-то поить велено часто. Приготовил жижу, потрепал по руке, авось проснется. И верно, Авилыч открыл глаза, мутные еще, красные-красные, но ведь открыл, глядит вроде разумно.
— Дядька! Дядька, ты как? Живой!
Авилыч зашамкал едва слышно:
— Живой, живой. Жубы мои где?
— Их вчерась Петрович снял, когда мы тебя лечили. Чтобы не поломать. Я их там забыл.
— Ладно, потом жаберем. Мне беж них тяжко, жевать нечем, — тяжело вздохнул, шепотом, — ты меня как дотащил-то? Я помню, на дорогу повалилшя и все. Темь в голове, не помню дальше.
Шевкун рассказал свои приключения с того момента, когда встретил Макара. Замялся чуток, потом продолжил и выложил про Иваныча, родича Керченки. Что тот был в Балашихе, когда вся его семья сгорела. Что у Иваныча давно были собаки, как у Керченки и аптекаря сейчас. Понурился, помолчал снова. Потом давай лечить — и углем напичкал, и водой, и микстуру развел. Авилыч только успевал рот разевать. Возмущаться сил не было, морщился. Успел только вздохнуть, руку поднял, мол, спросить надо:
— Мне покажалошь, что голосишко рыбальчихиной девщонки шлыхал?
— Не показалось. Забегала. Позже еще придет, похлебку обещалась принесть.
— Ты ей шкажал, как мы с косынкой опростоволошились?
— Мы косынку все-таки потеряли, да? Я надеялся, ты скажешь, что припрятал ее… Эх. Сказал, что нет косынкуи где-то. Мы с ней кумекали, как без тебя будем управляться. А ты вона — живой.
— А Катерина? Она-то вам бы и помогла, и поверила бы.
— Заболела она, дядька. Аптекарь говорил, что сначала ее лечил. Бздыня с Глебом тарарам устроили, чтобы Афанасия Петровича вызвать, а потом мы с Макаром тебя привезли. Ночью я Афанасию тайны наши поведал, почти все. Не смог только про Магду и Макара сказать, язык не повернулся. Утром хотел, да к слову не пришлось. Эта змеюка у него под боком и осталась.
И вновь по комнате засуетился. Тут уже Авилыч забеспокоился:
— Митя, а ты головушкой не ударился часом за ночь ни разу?
— Ты с Бздынькой сговорился, что ли? Она тоже все спрашивала, не болит ли голова. Не болит она! Помнишь, мы Магде таскали борщевик?
Авилыч кивнул.
— Ну таскали, мало ли для чего он ей.
—Мало не мало. Аптекарь про зелье из запрещенных трав рассказал. Сок борщевика там нужен, чтобы всякое непотребство творить!
—Остальных-то трав у нее нету.
—Это тогда не было. Она может и Иваныча, и Керченку охмурить, траву у них забрать, а потом вертеть всеми, как ей захочется.
Покраснел, в затылке почесал. Вздохнул. И решившись, рассказал свой сон.
— Так это — сон. Ты на нее наговариваешь, может, дядьке завидуешь. Она бабенка видная, ты же жениться на ней хотел.
— Дурак был, видная да красивая. Сучка она редкая и бессердечная.
— Мальщик раштёт, —хрипло подколол Авилыч.
— Дядька! Все шутки шутишь! Чуть не помер, а туда же! Делать-то нам чего?
— Давай дождемша Афанашия, ему рашкажем про шупружницу, а там кумекать будем. На штоле хлеб, што ли?
— Да, хлеба немного осталось. Бабки аптекарские мне с собой завтрак сложили, не жадничали.
— Ражмочи в водичке, живот аж подводит ш голоду. И руки ш ногами болят.
— Сейчас, дядька, сейчас тебе хлебово приготовлю. Не боись, очухался — так теперь заживем. Все смогём, все сделаем.
Начал разворачивать какой-то сверток, на краю стола лежал, может, из еды чего забытое. И едва поймал — зубы.
— Дядька, тут твои жевальцы нашлись! Бабки у аптекаря — хорошие бабки, даже зубы не забыли. Пристраивай их в рот, говорить хоть будешь понятно.
— Ты их шполоскни, валялишь вежде небошь.
— Валялись. Давай, открывай пасть свою, я у тебя до печенков все видал теперь, когда микстурами поил.
— Митька, ты и не знаешь, как я радостный, что живой!
— Знаю, дядька, знаю. Уж я радовый какой!
— Мить, а ить это ты меня спас.
— Да ладно, дядька. Чего я-то? Макар привез, аптекарь лечил.
— Кабы не ты, они бы и знать не знали, что со мной такая оказия вышла. Спасибо, Митюнюшка. В добрый час мы встретились, в добрый.

23. Разговоры

Всё Митька рассказал Авилычу, но не стал он про бывшую жену напоминать. Страсти же такие, он сам, здоровый да молодой, до сих пор напуган такой историей. Напуган и озлоблен. Как можно живых людей, специально закрыть и сжечь?! Вот как?! По округе погорельцев-то и так много… И рядом с бедами мужик с собаками почти всегда маячит. То он там — и пожар, то он тут — и вот вам, Авилыч травленный, чуть не помер.
— Дядька, я пойду на крылечке постою, там солнышко, тепло. Ночью намёрзся, отогреюсь.
— Пойди, пойди. Меня после твоего хлебова в сон клонит. Микстуру пить надо?
— Нет, пока не надо. И уголь этот в печку твою беззубую пока не надо.
— Тогда подремлю, ты меня укрой еще чем, я тоже мерзну.
Митька присел на ступеньку — хорошо все-таки, что с дядькой обошлось, что в себя пришел. На солнышке и вовсе хорошо сделалось, глаза слипались, моргали все медленнее и медленнее. Бессонная ночь и усталость — это тебе не на перинке спать. Митька прислонился к перильцам, решил немного посидеть, чтобы глаза отдохнули. Народ потом придет, про всё говорить. Когда уйдут, хотелось бы непременно спать лечь. Хотя за Авилычем уход нужен. Может, и спать ночью не случится. Вдруг поплохеет дядьке снова? Закрыл Митька глаза, да и задремал. Спит, и во сне курей гоняет по двору. Куры белые и черные, и рыжие, и пеструшки — всякие. Потом из избы какой-то выскочил петух, и он за Митькой вслед бежать, догоняет, догнал, клеваться давай. Митька поглядел — а петух-то жареный! Клюется пребольно!
Митька глаза открыл — а уж стемняло. И стоит рядом Бздынька с Глебкой. Глебка керосинку держит, а Бздыня за ногу щиплет — вот чисто, как петух во сне.
— Бздыня, ты меня щиплешь, а снится, что петух клюет, — Митяй еще не совсем проснулся, потянулся так, что косточки захрустели, —Эка меня разморило.
— Дядь Степан там как? Мы ему похлебки принесли, целый чугунок. Там и тебе хватит. Ты же голодный?И хлебца принесли. Авилычу захватили сухариков, в суп накидать.
Из темноты донеслось:
— Митяй, веди кормильцев в дом. Да двери затворите, всю хату выстудил, сейчас еще и мошкары налетит.
— А ты, дядька, давно проснулся?
— Вы галдеть начали, вот и проснулся. Аглая, тащи чугунок сюда, у меня в животе волки воют.
Бздыня накрыла на стол — как смогла, хозяйство-то чужое. Авилыч и Шевкун ели молча, торопливо. Насытившись, Авилыч облизал ложку, вздохнул сыто:
— Ребяты, от голода спасли! Не буду я тебя, Бздынька, за кого попало взамуж отдавать, спасла ты меня! Сам женюсь. Глебку, если захочет, в ученики возьму, — подмигнул.
Митька усмехнулся:
— Дядька, тебе совсем отлегло, шутить вон начал.
— Вроде полегчало. В калитку стукнули, слышишь? Пойди узнай, кто там.
— Давайте, я узнаю, — Глеб подал голос.
— Иди, Глебушка, Митька устамши, набегался за ночь.
Глеб привел Афанасия Петровича:
— Вечер добрый. Вы сумерничаете-то почему?
И верно, свет давала только та лампа, с которой дети пришли. Шевкун достал спички, зажег все лампы, что у них нашлись — стало гораздо светлее. Тени, что плясали вокруг стола, теперь спрятались по углам.
— Степан Авилыч, как твое самочувствие? — Аптекарь попросил больного поднять рубаху, прохладными пальцами мял живот, постукивал по груди, потрогал лоб — не горячий ли.
— Ты знаешь, Петрович, а ить вы с Митькой меня почти вылечили. Слабость еще, да тут меня похлебкой накормили, огурец к завтрему буду. Олеся суп варила?
Глеб кивнул. Митька встрял:
— Афанасий Петрович тебя вылечил. Мы только помогали.
— Ну тебя, Митька. Когда благодарят — ты говори, что старался, что рад помочь. Чего ты отнекиваешься-то? Кабы не ты, кабы не Макар с телегой своей, кабы не ты, Афанасий, кабы ребятишки — помер бы я и все.
Митька опустил глаза, шмыгнул носом, скрывая слезы, кивнул. Бздыня потянула Митьку за рукав:
— Мы про запретную траву-то будем говорить? Нас на недолго отпустили, только суп унести, потом заругают.
Авилыч подозвал аптекаря поближе, попросил наклониться. И в самое ухо прошептал историю про Магду и Макара, добавив, что детям такое слышать не обязательно.
— Афанасий Петрович, я вам про траву почти все рассказал, надо бы сейчас информациев в кучу собрать, да порешать, что делать будем. Остальным меняйловцам будем откровения говорить или сами управляться?
— Да, да, я от вас интереснейшую историю узнал. Про Магду надо бы все проверить. Она женщина холодная и расчетливая, я это давно уже знаю. Но, зачем ей участвовать в заговоре, она и так все имеет. Про Макара вы мне глаза, конечно, открыли. С их проступками надо будет что-то решать в любом случае. А про Керченко и его родича... Меняйловцам пока знать ничего не надо. Секретность соблюдать будем, — Афанасий Петрович стал каким-то рассеянным. В глазах пустота.
— Афанасий Петрович, мы по дороге к Истопнику видели чей-то шалаш, возле него ошметки от веха и цикуты. У Творимира вашего книги по травоведению и аптекарскому делу, не он ли причастный? — спросил Митяй.
— Нет, вы Мира Льдовича не трогайте, он хороший, и книги такие у него потому что будет болота наши изучать. Я бы почувствовала, если бы он врал!
— Хорошо, детка, не будем твоего друга трогать. Что еще вы увидели?
Авилыч кивнул Митьке, мол, продолжай.
— Потом мы встретили Палыча возле болот, и у него была косынка Аленкина.
— А в лесу он еще с кем-то говорил, незнакомый мужик какой-то — добавила Бздыня.
— Да, Палыч с кем-то говорил. У него потом оказался родич в гостях, Иван Иванович. Может быть, он с Керченкой и балакал.
— Дальше. Теперь этот Иваныч здесь, живет у Керченко, у них запретная трава и они же чуть не извели тебя, Степан, — продолжил за Митяем Афанасий Петрович.
— Аленка еще каким-то боком в этой истории. Ее косынку у Палыча Бздыня стянула, — Авилыч снова напомнил про это.
— Иваныч этот жил в Балашихе, у него были такие же псы, как сейчас у вас, Афанасий Петрович. В Балашихе мои погорели — сестра и семья ее. Иваныч этот потом переехал в Таврию, где стакнулся с твоей бывшей женой, прости уж, Авилыч. Погорела семья этой твоей бывшей, а она умерла. Как-то много вокруг него смертоубийствов. И это, косынку-то мы потеряли. Выронили где или куда делась — не знаю. — Митька виновато опустил плечи.
 — Что ж, теперь-то ничего не поделать. Может, Аленка и вовсе не при чем. Может, она косынку в лесу потеряла, носится же везде среди кустов. А Палыч нашел.
 — Митька, ну как ты косынку-то, я бы ее Аленке лучше отдала, — Бздынька вскочила, подбежала к Митьке и пребольно ущипнула того за ухо.
 — Ты чего щиплешься-то? Я же не нарочно! Малявка всякая драться лезет! Дядька, скажи ты ей!
Авилыч попытался засмеяться, не смог, закашлялся. Аптекарь фыркнул в сторону пару раз:
—Знаете, Дмитрий, устами младенца глаголет истина.
—Вы ее защищаете, потому что она девчонка и малявка.
— Ну да! А ты детина здоровый и бестолковый. Хорош цепляться друг к дружке.
— Бздыня, Глебушка, — сходите к колодцу, воды наберите. Чаечек сейчас сообразим.
— Дядь Степа, я и один схожу, на что ее-то брать?
— Глеба, на улице темно. Фонарь нести и ведро тебе несподручно будет. Идите вдвоечком.
Дети взяли ведро и фонарь, пошли набрать воды.
— Вы зачем их отправили? Митя мог сходить, я мог. Да вон же, ведро с водой стоит, на чай хватило бы, — возмутился аптекарь.
— Афанасий Петрович, ты ж умный мужик! Мы вообще их зря втянули. Теперь наша забота, как всем выбраться из этой истории. А они — дети!
Аптекарь сидел, уронив руки между коленей, задумался о чем-то так глубоко, что проводники не решились его беспокоить. Потом поднялся:
— Знаете, я, пожалуй, пойду. Мне нужно подумать. Я в аптеку пойду, там переночую. С детьми на улице попрощаюсь. Я завтра приеду к обеду.
И ушел, не оглядываясь. Митяй смотрел в окно, как тот идет по двору, как гладит на прощание Бздыню по голове. Тихонько стукнула калитка.
—Ушел, уехал. Дядька, вот это мужик. Жинку его на горячем застали, а он не бегает, не орет, никого убить не собирается. Про мелкоту нашу — ты хорошо догадался. Я ить тоже думаю, как бы их отвадить в это дело лезть. Да ведь Бздынька насторыжная такая, и парень туда же. Может, их ко Льдовичу отправить?
— Кажется, ко Льдовичу мы все вместе отправимся. У него дом почти поставили. Ему надо новоселье устроить. Чтобы народ почтить, раз он здесь жить собирается. Все Меняйлы пойдут. И мы пойдем. Там-то всё и поглядим, кто с кем и зачем. Смекаешь?
— Хороший план. Только Льдовича-то предупредить надо? Или ему тоже не будем говорить?
— Как это не будем? Весь расчет на это идет. Бздыньку с Глебом к нему отправим, там должно безопаснее быть. Катьку бы туда же отправить, ить она тоже приболемши. Скажем ему все, а потом после новоселья и остальным тоже.
— Лады, вот это лады. — У Митяя аж глаза загорелись.
— Да ты уймись, у тебя на роже все твои хитрости написаны!
— Дядька, я вот сейчас только вспомнил! Видал недавно Жмыха и Саню Перца, они оба вернулись с болот. Оба перепуганные, серые со страху. Да только Жмыха и могила не исправит. Давай про Аленушку всякие гадости говорить. Что огуляли они ее недалеко от Истопника. Заливался соловьем. Перец его потом за рукав дернул, за ухо взял и повел молча куда-то. Вот и думаю, они Аленке не навредили часом?
— Когда видел-то?
— А вот погодь. Ты Аленку в избухе нашей когда видел? Когда платок отдавал?
— И?
— Ты говорил, что одежа у нее, как попало торчала, волосы растрепанные да морда поцарапанная?
— Ну да. Так и было.
— А казалось, что они ее того…?
— Нет. Перепуганная была, зареванная да замызганная. А так — в порядке вроде.
— Врет Жмычара. Они, может и собирались чего устроить, да спугнул их кто-то, поэтому и серые со страху были. Ванька, брат Аленкин, сестрицу-то спас однако.
— А ить и верно ты рассуждаешь. Они оба — сволоты редкие. Если бы затея их удалась, они бы на каждом углу трындели. И, говоришь, напуганные оба… Точно Ваньку видали. Вот тогда и понятно, что мне Аленка поведать хотела.
—Вот и хорошо, что уцелела она. Иногда и от оборотней польза, даже? Ты знаешь, Авилыч, я вот думаю — если этот Иваныч и вправду виноват во всех пожарах и остальном, с ним чего будет?
— Чего, чего… Приставы приедут, суд будет, а потом и решат.
—Дык, а тем, кто пострадал? Вот у меня, например, сестра и семья ее — все погорели. У тебя, вон какая оказия с Лушкой твоей. Нам-то кто вернет?
— Лушка-то она давно уж не моя. Да и была ли когда моей… Я с ней назло Катьке связался, потом привык, хоть она и не подарок совсем была. Я же и котенка выкинуть не могу, а тут бабу… Пока она сама не сбежала, так друг друга и мучили. Васька потом сгорел. Друг мой лучший был. А сгорел… И никто нам, друг мой Митька, не вернет ничего и никого. Болеть в сердце будет, ты к людям ить прикипаешь, а потом они исчезают. Вот шрам и болит, никуда эта боль потом не девается. Хуть и говорят, что время лечит. Ничегошечки оно не лечит. Ты просто привыкаешь к той боли и кажется, что нет ее. А она унутри тебя сидит, затаилась просто. Давай уж свернем на сегодня разговор, сделать-то все равно пока ничего не можем. Вон ребятишки идут, самовар ставьте. Тащи к чаю все, чего найдешь. Знаешь, о чем я больше всего жалкую сейчас?
Шевкун вопросительно поднял брови.
— Да о том, что гаду этому медок унесли. Даже сами не попробовали, а этой вражине сладенького подкинули.
Митька фыркнул от смеха:
— Сейчас-то я точно знаю, что ты, дядька, выздоравливаешь. Пока болел, про медок не вспоминал.
Бздыня открыла дверь настежь. Глеб занес ведро, немного воды пролил на порог, ведро утащил на лавку.
— А чего Афанасий Петрович такой смурной ушел? Мы же чай пить собирались?
— Устал он, деточка. Нас, болезных, вона сколько. А он один. Ты подрастай быстрее, будешь тоже нас лечить.
— Тогда и мы пойдем. Нам и так влетит сейчас. Мы только еду вам отнести собирались, да столько проторчали. Пойдем, Глебка.
Ушли. Снова едва слышно стукнула калитка. И наступила тишина. Где-то вдалеке лаяла собака, ухал филин.
— Митька, убирай все, да туши свет. Устал я, — протяжно зевнул Авилыч.
— Лады. Спокойной ночи, дядь Степа.
— И тебе.

24. Родственники

В избе чистенько, пахнет хлебом и гречневой кашей. Кровники за столом сосредоточенно обгрызают вареное мясо с костей, умело орудуя ножами.
— Слышь, Палыч. Ты когда в деревню-то пойдешь?
— Случилось там что или зачем интересуешься?
— А то ты не знаешь, что может там случиться. Эти, пентюхи твои, проводники хреновы. Живой Авилыч или уже все? Митьку-то можно подкараулить. Вон Жмых за копеечку кого хочешь...
— Вдруг Авилыч живой, а Митька осмелеет, да на нас наведут? Или Авилыч помер, а Шевкуненок решил мстить? Надо же бечь тогда. Тебе-то чо, псин своих забрал и откланялся. А я? У меня тут хозяйство вон какое. Куда я, кому нужен-то буду? Тебе?
— Заныл, заныл! Шевкуненок может и меня вспомнить, да как в Балашихе его сестрица сгорела. Что тебе хозяйство, нужное оно тебе потом! Будут всё нести с поклонами, в драку драться, чтобы ты забрал. Ты забываешь, чем мы занимаемся? На что тебе спину самому гнуть?
— Привык я как-то. Без хозяйства скучно же.
— Вот ты чудак-человек. Некогда скучать, надо будет управляться успевать. Всех, кто придет — привечать, командовать будешь, — хохотнул Иван Иваныч.
— Ладно уж, управлять. Как узнать, чего там в Меняйлах творится? Ты ж вроде колдун, наколдуй чего!
В избе словно сумерки сгустились. Потемнело, углы затянулись пыльной паутиной, Иваныч похудел будто, вытянулся, исчезла бесформенная заношенная одёжка, появился черный плащ, колпак, расшитый какими-то светящимися письменами. Даже разговаривать по другому стал — властно, да по-ученому.
— Ты говори, да не заговаривайся. Забываешься! Не посмотрю я, что ты мой приживала самый верный, могу и других помощников найти.
— Кого ты тут найдешь? Магду эту, вертихвостку? Толку от нее, мужиков может окручивать и все, — Палыч тоже не лыком шит.
Вновь вернулся свет, и все, что показалось — спряталось.
— Дурак, ты Палыч, вот ей-же-ей! Магда только выглядит дурой красивой. Она однажды моего оборотня осилила.
— Хреновенький, видать, оборотень был.
— Как сказать, как сказать. Слышал историю про Семейск? Как там бабы и девки в лесах пропадали?
— Слышал, слышал. Страшное дело.
— Страшное, даже ты признаешь, что страшное. А на глазах у Магды, девчонки тогда совсем, медведь товарку ее съел. Потому Магда с перепугу в лес убежала. Ночь пришла, полнолуние было особенное, голубая Луна. Магда заблудилась, неведомо, где бродит. У меня шалашик для травы неподалеку там был, не нынешней травы, другой. Ее покупали всякие, чтобы вместо водяры затуманиться. Я девок заприметил, позвал своего волколака — пусть полакомится, нужный он животный. Волчара немного припоздал, одной девкой меньше уж стало, медведю досталась. Догнал волчара Магду, да вот нет ему и тут поживы. Девка на дерево забралась, вцепилась в ветку насмерть. Оборотень хотел уж влезать, так она давай на него орать дурниной, матами крыла так, что обзавидуешься. Откуда таких слов набралась! Волчик мой обиделся, решил, что такое злобное мясо ловить да жрать — себе дороже, живот потом прихватит. У оборотней тоже болезни случаются. Вот так-то Магда зверюгу прогнала. Сидела и орала на него. Наутро ее егеря нашли. Она замолчала потом надолго, лечили ее всякими средствами.
— И чего, вылечилась?
— Как видишь. Через год примерно — снова голубое полнолуние. Решил я наведаться, посмотреть, как она поживает. Девку спать уложили, приживалки их вышли куда-то. Я заглянул в окошко, пошептал ей, нашептал прелести всякой. Бабки вернулись, а она занавеску просит закрыть. Вот все чуду такому удивились. Мать ее по церквам бегала.
— Тебе-то Магда на кой?
— Она же девица была, я ее кровь в заговорах использовал. Потом, когда она расцвела совсем, ягодку первую я и сорвал. Лакомая девка, надо сказать! Тебе-то не даст, сморчку старому, так ты мне на слово поверь. Нужная она нам, у нее и храбрость есть, и над мужиками власть имеет при помощи женского своего оружия, и верная мне. Магда хочет посмотреть, как людишки волю потеряют и будут мне служить, а она-то рядом будет. С годами только слаще делается, мне и в этом польза. Не буду же я с рабами или вот с тобой истому ловить. Ты и спорщик и мужик, я с мужиками не буду, фуу. Знавал колдуна одного, что по этому делу ходок, тьфу. Убил я его потом, а тело в лесу бросил. Ни собакам, ни оборотням даже и куснуть не дал — погань такую.
— Вона куды тебя опять понесло! Ты ж про Магду рассказывал.
— А ты бы и слушал! Она не перечит, не стырится! Собирайся давай, в Меняйлы езжай. К Макару едь, там у него Сергунька-приказчик. Магдин полюбовник, у него все узнаешь. Он тебя и по списку моему отоварит. Все забери, не забудь ничего, там все нужное.
Протянул лист бумаги, исписанный с обеих сторон. Палыч заворчал:
— Дык, вдруг узнали там про нас, меня вздернут же.
— Ты поаккуратнее будь, огородами да проулками. Туда, где людно, не суйся. Езжай, да не забудь про Сергуньку!
Керченка уехал. Иван Иваныч порылся в дорожном мешке, долго рылся, хотя мешок вроде маленький. Нашел чашу, плоскую да широкую, из блестящего металла, отполированного до зеркального блеска. Странный металл, полированный, а следов от пальцев не остается. Налил воды по самый ободок, хмыкнул, мол, наколдуй ему. Бросил в воду нитку, из одежи Палычевской выдранную, кружку, из которой тот молоко пил, обмыл в воде, седую волосину из бороды родича добавил. Перемешал палкой кривой, во дворе найденной. Жижа получилась какая-то, комковатая, мутная. Потом комки стали меньше, меньше и пропали совсем. Жижа посветлела, выпрямилась-выровнялась. Видна стала телега, а в ней — Ондрий Палыч собственной персоной. Сидит, гнус да мошек кнутом гоняет, кобылку свою послушную понукает. Под нос чего-то невнятно бормочет. Иван Иваныч провел рукой по воде — громче стало. Бурчит Керченка: «Девка ему нужнее, смотри-ка! Она приперлась, когда я тут жил и воду мутил, селяне друг дружке бубну выбивали, да дух свой ослабляли. Все к приезду готовил. Чтобы не цеплялись меняйловцы друг за дружку, вон какой староста, вон какой писец, Перец, Жмых, бабы склочные, мужики-выпивохи — любо-дорого. Кого угодно продадут. Этого только пропустил как-то, Льдовича. Да и то, Магду подсунуть ему, растает, расслабится, с Макаром, с аптекарем перессорить. Будет Иваныч тогда знать, кто ему нужнее, да вернее».
Иван Иваныч усмехнулся, вот как есть дурак Палыч. Решил Магдой командовать. Магда слушать его, дурака старого, ни в каком виде не станет. Усмехнулся, вспоминая свою первую с ней встречу. Та храбрая девчонка, что орала с ветки дерева на здоровущего оборотня, невольно вызывала уважение. Поверхность воды пошла рябью, словно от ветра, потом вновь стала зеркальной. Палыч подъезжал к Меняйлам.
Макар развернул торговлю в амбаре так, как и по всему околотку никто не торговал. У него постоянно толокся люд. Подводы подъезжали и уезжали. Приказчики бегали, грузчики грузили. Вроде все снуют без разбору, но нет. На жилом верхнем этаже, откуда всё видно, всё заметно, стоит крепкий стол. Там и обитает хозяин, который теперь редко сам участвует в совершении сделок. Он зорко следит за всем, что внизу. Палыч подумал, что Макар напоминает ему Мизгиря, удалого паука из сказок. Точно! Паучище, который сидит в своих тенетах, да за ниточки тянет. Видный такой, матерый паучище. Надо бы его вызвать как-то. На послушание проверить, монеты-то будущий владыка зажилил, а список покупок выдал длинный. Палыч протолкался к приказчику, как там его, Сергунька. Сергунька — плюгавенький, низкорослый, на плешивого кротика похож. Как Магда таким не побрезговала. Хотя и надежду дает — можно и самому подкатить, раз такая она сладкая-пресладкая.
— Любезный, здоров будь. Тебе Иван Иваныч и Магда Вильевна поклон передают.
— Магда Вильевна! Она передает поклон! — закатил глаза мечтательно, стал еще больше похож на кротика. Про Иваныча словно и не слышал, — Для друзей Магды Вильевны я всегда готов-с!
— Оне вам список передали, велели собрать все и мне передать.
— С превеликим удовольствием-с!
Но его удовольствие улетучивалось по мере прочтения списка. Видать, Иваныч все границы перешел, даже слова Магды не хватит, чтобы рассчитаться. Кротик сглотнул нервно:
— Тут такие припасы, что я не могу предоставить, ну, знаете, в кредит-с. Мне нужно у Макара Петровича одобрение получить-с. Извольте обождать.
Палыч кивнул, увидал в углу самовар, стол с закусками разными. Протолкался, выгнал какого-то мужика со стула, уселся и потребовал чаю с баранками. Очень уважал Палыч баранки с медком. А тут и чаечек благоухает, баранки вон они, золотятся, мед в туеске березовом, смакота! Подавальщик налил чаю, молока линул от души, подвинул угощеньице. Макар ввел доселе неведомое — своим покупателям, всем без разбору, угощение выставлял. Не икру красную-черную, конечно. Но чаю было залейся, и к чаю подавали всякое. Палыч макнул кусок баранки в медок, откусил, швыркнул чаю — хорошо! Вспомнил Иванычевские слова о том, что будут ему сами все несть и ни о чем не надо заботиться. Вот пусть чаю тогда тоже несут, и меду и баранок! Через толпу протиснулся Сергунька и сам Макар. Палычу смешно было, полюбовниками у одной бабы! Знают ли они про друг дружку? Едва смешок сдержал.
— Ондрий Палыч, здоров будь. Вас Магда Вильевна прислали? Сама она, вроде, приехать хотела?
— И ты здоров, Макар Петрович, будь. Так-то оно так, сама хотела. Только тут оказия вышла такая. Родич мой, Иван Иваныч и ее родич. Она ему кредиты от своего имени открыла во всех меняйловских заведениях. Да всех предупредить-то не успела или по занятости своей позабыла. Я удивился, что приказчик твой не в курсе. За барыней посылать будем или так решим?
Палыч говорил, а сам по сторонам зыркал, нет ли суеты излишней какой, не шепчутся ли за его спиной, не шипят «убивец» втихаря. Вроде тихо. Макар же придумывал, как ему из этого вывернуться. Вроде и недоверие не показать, и внакладе не остаться, с такими друзьями-подругами и разориться недолго. Магде отказывать опасно. Поэтому хрен с ней, с прибылью-то. Прям слышно Керченке, как у Макарушки мысли в головушке роятся. Придумал чего-то, касатик, аж личиком просветлел.
—Не будем мы, пожалуй, Магду Вильевну и супруга ее беспокоить. Конечно, Сергунька сейчас все по списку вашему соберет. В лучшем виде, и в лучшем качестве. А уж с Крапивиными мы сочтемся, — улыбнулся услужливо, — позвольте откланяться, дел невпроворот.
Смотри-ка, даже Афанасия приплел, шельма ты однако, Макарушка! Сергуньку-то все так называют, хозяин не знает, как по батюшке величать! Ха! А расчет с Крапивиными — это Магда будет авансы гасить? Надо, ох и срочно надо будет на пути ее оказаться, испробовать, так сказать, прелести. Палыч отвел глаза в сторону, чтобы его мыслишки никто не прочел — лакомая баба, аж глаза у него масляные стали, как у кота мартовского. Кивал важно, прощаясь с купцом. В глаза только не глядел.
Вскоре грузчики притащили коробки и мешки с покупками к телеге. Сергунька тут как тут, уже не боится ничего, хозяин «добро» дал:
— Извольте вот, всё, что в бумаге вашей указано, всё, всё собрали. Будете проверять или грузить?
— Да к чему проверки между друзьями? Я вам как себе доверяю! Если что не так, Магда Вильевна снова пришлет меня. Или сама пожалует.
Сергунька лицом посерел, Палыч подумал, что того сейчас удар хватит. Остановил Сергунька погрузку, начал каждый сверток проверять, сверяясь со списком. Грузчики, оказавшись не у дел, уселись вдоль стен амбара, радуясь неожиданному отдыху. Палыч подсел рядом.
— Как работается у Макара Петровича? Не гоняет зазря?
Мужики загалдели наперебой:
— Что ты, барин, как он гоняет! Только по делу, и кормит от пуза! И не наказывает на пустом месте! Хороший он мужик, платит, не зажиливает заработанное!
— Эт хорошо, что довольные вы. Я в городишке редко бываю. А в Меняйлах как всё? — обвел рукой неопределенно, показывая, что это «всё».

25. Аленушка

«Кочка, еще кочка, прыг, прыг. Вода, еще вода, мимо воды, прыг. Кусты — мягкие листья, кусты с колючками. Далеко, далеко, я иду далеко, далеко. Мошки кыш, сова тихо. Надо идти, в самую даль надо. Зверя искать. Зверь не тронет. Зверь ласковый. Рядом тепло и мягко. Шерсть мягкая. Он стережет, когда спать. И огонь не догонит. Огонь зло. Ягода висит, хорошая ягода. Хозяин не тронул, плохая ягода. Хозяин был, мимо прошел. Березу подрал, когти точил. Кочка, кочка. Водичка. Плохая водичка. Медведь-хозяин шел — кругом обошел. И Аленка обойдет. Идти, надо идти. Где Зверь? Ушел, ушел. Аленке надо найти его. Зверь защитит и согреет. Холодно. Скоро темно. Холодно скоро. Страшный и серый выйдет из-за дерева. Бежать. Надо бежать. Искать Зверя. Зверь Серого не пустит к Аленке. Страшный Серый. Страшный. Голодно. Надо найти ягоду. Где медведь рвал и она будет. Где хозяин пил — и она будет. Спать. Надо спать».
Стемнело. Дневная живность угомонилась, им на смену выползли-вышли-вылетели ночные обитатели. Аленушка все шла и шла, петляя между кустами, обходя водяные оконца. Брала на ходу шесты, прыгала там, где трясина, не приглядываясь особо. Она чуяла, где прыгать и на какое расстояние. Бугай-птица заорала, пугает своим «ууу-нууумб». Аленушка не боялась ночных болот. Они ее успокаивали. Все знакомо, давно проверено, куда тропки ведут. Лишь иногда становилось одиноко и холодно. Ночь наступила. Пора искать ночлег. Вон травка-муравка, мягкая, свежая, так и манит прилечь. Аленка пробралась к облюбованной кочке. И впрямь — местечко для сна — самое оно. Прилегла девица, ручку под щечку подложила и заснула...
— Помоги, спаси, Аленушка, помоги, спаси, родимая!
Нет сил ответить, вязкое что-то рот забило, ветка, словно рука чья-то держит, не дает голову поднять. А голосишко знакомый, родной голосишко… И снова:
— Помоги, спаси, Аленушка, помоги, спаси, родимая!
И злость на того, кто причитает. Сам беду накликал, сам. Теперь приходится бегать и спасать его. Из-за него она сидит в воде и выплыть не может, ее ивовая ветка притопила, не поднять ветку, не выплыть. Темнеет, нет никакой надежды на спасение. Страх подкрался, шепчет: «Вот и смерть твоя пришла. Не в огне, а в воде. Нет спасения, смирись». Угасает свет и угасает желание бороться…
Аленка вздохнула глубоко, открыла глаза, сон это, сон. Оказалось, что во сне она соскользнула с шелковистой травы и рука попала в воду. Обрывки здравых мыслей, пришедших во время сна, покинули бедную головушку девушки. И снова: «Раз кочка, еще кочка, прыг, прыг. Вода, еще вода, мимо воды прыг. Кусты мягкие листья, кусты с колючками. Далеко, далеко. Мошки кыш, сова тихо. Надо идти, в самую даль надо. Зверя искать».
Она гуляла, искала своего Зверя. И увидела свет. В самом центре трясины. Туда, куда она могла пробраться, и могли дядечки. Больше никто бы не рискнул. Дядечки-то — они побаивались, и не совались без нужды в те места. А она ходила. Среди трясины ягоды крупные, нетронутые. Хозяин бывал там и она, Аленка. И вот вам — кто-то забрел, чужаки. Она не может, не может к ним идти. У них огонь, они чужие, обидеть могут. А вдруг беда у них? В голове прояснилось. Дядечки, дядечки, нет их сейчас здесь. Надо тихонько поглядеть, молчат чужие, на подмогу не зовут. Аленушка тихонько прокралась ближе. Спряталась за широким стволом — листья давно осыпались, дерево стояло мертвое. В центре полянки — шалаш. Еловые ветки натыканы, сверху лапником прикрыто. Вокруг бурелом, палки всякие, будто бы случайно нападали. Но ветра-то уже давно не было. Тишь стоит в лесу. Перед закутой огонь, от огня бежать бы прочь. Но что-то остановило… Девка стояла и не могла оторвать взгляд от костра. Пламя зачаровывало так, что все мысли исчезли. Давно уже она не могла на него смотреть без опаски, без страха. Вспомнилось почти забытое ощущение тепла и безопасности. Вспомнились чьи-то теплые объятия, запах вкусной и теплой еды, какие-то улыбчивые люди, которые ласково с ней разговаривали. Чем дольше Аленушка смотрела в пламя, тем отчетливее становились воспоминания и взгляд становился все более осмысленным. Огонь манил, звал к себе. Вот еще чуть-чуть и она все вспомнит… От костра напахнуло запахом горящих сосновых игл и какой-то травы. Петрушкой же вроде пахнет, зачем в костер ее! Ой, это и не она вовсе. Петрушка, да другая… Та, от которой сначала рвота, потом головушка кружится, шатает из стороны в сторону, пена из рта, как у собаки бешеной, а потом — всё. Где-то далеко-далеко в своей бедной голове Аленушка помнила, что вех ядовитый и волкобой извели весь. Но вот же — пахнет-то вехом! Разбилось очарование огня, он вновь стал злейшим врагом. Воспоминания померкли, покрылись пылью. Аленка шагнула назад, бесшумно скользя по мягкой траве, оступилась, едва не попав в оконце с водой, в котором смерть. Затянет, вглубь утянет, не успеешь напугаться. Замерла на одной ноге. Тихо. Еще шажок назад. Тот, кто балуется с запретными травами, не может быть другом, не может быть хорошим. Еще шажок. Нельзя, чтобы он или они слышали. В Аленкиной голове мысли перескакивали с места на место, путались: надо бежать, надо спрятаться и затихнуть, искать Зверя, надо найти дядечек. Мысль о дядечках заслонила все остальные. Надо идти к лесной избушке. Еще шаг назад. Все тихо. Руки перестали трястись, осталось-то немного, и опушка эта останется за спиной. Тогда можно будет бежать, спешить…
И хрустнул сучок в костре. Аленка замерла, в голове — звенящая пустота. Она стояла среди залитых лунным светом деревьев в завихрениях ночного тумана. Из шалашика вышел человек. Обычный человек, но весь какой-то серый. Она уже видела его, но где? Когда? В ночном свете его глаза горели красным, как у зверя. Аленку спасла ее неподвижность. Во мраке и болотных испарениях серый человек не разглядел ее. Кинул что-то в костер и вернулся в шалаш. Аленушка двинулась и застыла. Тихо. Шагнула назад, еще шаг. Вот уже и костер не виден, и шалашик исчез из виду. Развернулась и дёру. Бегом, не разбирая дороги. Надо в избушку, надо, надо, надо бежать. Зверь? Кто Зверь? Нет никого. Только она и болота. И зачем-то нужно в избушку. Щеки саднило — оцарапала о кусты, горло судорожно хватало воздух. В избушку очень-очень спешить.
Бежала Аленка, покуда хватало воздуха. Останавливалась, когда колотье в боку становилось нестерпимым и в глазах темнело от удушья. Тогда шла, быстро, как только могла быстро. Близко избушка, сейчас, сейчас прибежит. Светает, скоро не будет так страшно. Рванулась. И резко остановилась. Кто-то держал за руку. Зажмурилась. Догнал, он ее догнал. Серый человек ее догнал. Нет спасения теперь! Зачем? Снова помутилось в голове. Аленка попыталась сжаться, чтобы стать совсем малюсенькой, чтобы можно было выскользнуть из этих рук, которые так крепко держали. Выскользнуть и снова бежать. Но теперь надо бежать в болота, в самую топь, не разбирая дороги. Чтобы никто не знал, куда она бежит. Спрятаться среди болот. Там она в безопасности…
— Девка, ты куда несешься-то так? В болота ухнешь, только тебя и звали! — насмешливо протянул чей-то гнусавый голос.
Не серый человек. Не он это. Аленушка открыла глаза. Дядечки? Нет, эти другие. Она их раньше видела, но они — не друзья ей. Ох, не друзья. Тот, который говорил, был помоложе. Хотя и молодые годы его не красили. Он уже начал лысеть, остатки белесых волос мягко колыхал ветерок. Торчащие уши, кривые зубы и нос картошкой. Старший продолжал крепко держать девушку за руку:
— Тю, Жмых, ты узнал, кто это по болотам бегает, честных людей пугает?
— Не, не узнал. Девка и девка. Аппетитная, конечно. Но уж больно чумазая, да морда, вон, об ветки драная.
— Аленка это. Меняйловская юродивая. И не смотри, что она грязная, да ободранная. Ее бабы сердобольные подкармливают. Вон, гладкая какая! Жмых, а давай ее попользуем, душевную. Морда поцарапанная чем тебе помешает? Юбку на голову и все дела. Может, вылечим! — подмигнул и засмеялся Перец.
Ванька Жмых — тот, что помоложе, и Саня Перец — глубоковские проводники через болота. Через самую трясину не проводят, конечно. С Авилычем и Шевкуном им не тягаться. Но свой кусок хлеба имеют, а иногда и с маслом — когда клиент «жирный» попадется. По краям Жмых и Перец проведут, а наврут с три короба, что чудом, мол, гибели избежали. На редкость дерьмовые людишки.
Аленка молча выдирала руку, пытаясь освободиться. Подбирался страх, который заставит столбом стоять. Надо успеть сбежать. Потом поздно будет, остолбенеешь и все.
— Молчишь-то чего? Голосишко с перепугу пропал? — Жмых Аленку щипнул за щеку. — Куда ты бежать-то собралась, болезная? Не трепыхайся!
— Жмых, ты б лучше ей локти веревкой стянул. Я ее вечно-то держать не смогу, вон, как выкручивает!
— Вот дурная девка! Не вертись, говорю тебе. Тебе понравится, вот ей-же-слово! Потом еще к нам бегать будешь!
У обессилевшей Аленки подкашивались ноги, страх уже сковывал руки. Веревка больно стянула локти за спиной. Мужики деловито складывали мешки, доставали одеяла.
— Перец, а зачем два одеялы-то? И на одном, поди, поместишься.
— А чего я буду помещаться, я хочу ее красиво разложить, для этого место надо. Кажется мне, там будет на что посмотреть.
— Да ты прям барин! Попользовали, да пинком в болота.
— Ты ж сам говоришь, что потом за нами бегать будет. Где ты еще баб тут видел? Или в Глубоком они за тобой гурьбой валят? А тут и натешимся, и никто знать не узнает. Она ж немая! Потом место заприметим, где она шляется, да забредать будем когда-никогда.
— Ох и хитрый ты мужик! Уважуха!
Аленку прислонили к дереву, положив на одеяло. Она крепко зажмурилась: если этого не видеть, значит этого и нет. Чужие руки — это просто ветер, или дождь, или ветки. Перец уселся рядом, погладил грудь:
— Ты ее придерживай, а то она и укусить может.
— Дядька, не томи. Давай уже! Невтерпеж мне, сколько без бабы-то!
Перец начал расстегивать платье, от нетерпения и от возбуждения у него подрагивали руки. Девка-то впрямь, гладкая да фигуристая. Аленка снова пыталась вырваться.
— Жмых, если ты держать ее не будешь, тебе ничего и не достанется. Я ее отмудохаю сначала, чтобы смирная стала.
Ванька сально осклабился:
— А чего, ты ее сотрешь, что ле? Когда бить будешь сотрешь или измусолишь всю?
Перец хмыкнул, рванул ворот платья:
— Смотри, какая ягодка!
— Дядь Саня, поторапливайся давай! Похолодало чего-то. Дождь собирается, ветерок вон холодный.
Перец поднял голову.
— И впрямь похолодало. Давай ее свяжем так, чтобы она идти могла. В Истопник доберемся, там и разложим.
— А коли бы, дядька, ее не разглядывал, мы бы уж домой шли. К дереву прислонил и все дела.
— Ты меня не учи уж! Собирай манатки. Я ее свяжу пока, чтоб идти могла.
— Ты слышишь? Это ветер или болота? Звук какой-то, как будто рычит кто.
— Кто тут рычать может? Сюда волки не забираются. Медведь?
Снова ветерок. Странный, ни одно дерево не колыхнулось.
— Слушай, Ванька, а ветер такой… Ветки-то не двигаются.
Из кустов неподалеку послышалось рычание. И выдвинулась морда. Морда оборотня, глаза красным светятся, челюстями клацает. А челюсть-то! Мое почтение! Первым оборотня увидал Жмых. Заорал дурниной, побросал все, что в руках было, и побежал. Перец встал за Аленкой, он-то вспомнил, что брат ейный волком оборачивается. Сестру-то не сожрет, чай. Держал ее перед собой, как щит. Вот так побаловались! Жмых, подлюга, утек. Напарничек, чтоб он в болотах потоп.
— Волчинька, вот кровница твоя, забирай. Не трогали, нецелованная, как была, так и осталась. Забирай, не гневи духов болотных!
Оборотень поднялся на задние лапы. Перец поразился, ну и здоровая зверюга! Оборотень полоснул когтями воздух возле перцева уха. Тот взвизгнул, высоко, противно, как баба напуганная. Толкнул Аленку в сторону зверя, подхватил штаны и рванул. Петлял, как заяц между деревьями, чтоб оборотень не схватил. Потом еще взвизгнул и исчез из поля зрения.
Аленушка глаза открыла. И чудо — нет никого, наверное и не было. Померещилось. К руке что-то мягкое прислонилось, теплое. Повернулась, Зверь же это! Искать не надо, сам нашелся! Кинулась к морде, гладила, обнимала. Плакала. Зверь смотрел на нее разумными тоскующими глазами. Из красных глаз скатились пара слезинок. Подталкивая мордой, вывел на тропинку. Уже рассвело. Аленка машинально застегнула платье. Зверь вывел ее со злополучной полянки, шел следом, порыкивая. Когда видно стало Одинокую горушку, лизнул руку, развернулся и потрусил в лес. Аленка заломила руки, поспешила следом. Но Зверь развернулся всем телом, проскулил что-то на своем, зверином, потом рыкнул грозно. И она ушла. Пошла в избушку.

26. День, как день

Строили орлы, строили, и наконец, построили. Изба для Лаврова получилась на славу. Мужики пристроили пару комнат — одна для спанья, другая для работы. На чердаке порядок навели, там тоже комнатка получилась. Топчанчик поставили — для гостей место. Стол изготовили, чтобы траву разбирать да сушить. Катерина Семеновна и Олеся, мать Глеба, по просьбе Бздыни всяких задергушек, полотенец и покрывал нашили. Хорошая изба стала. Чистая, просторная и уютная. Пахнет лесом. Колодец и родничок почистили, выровняли. Каменные дорожки выложили, чтобы грязь не месить. Из развалюхи погорельцев смастерили уютный дом на краю леса. Мир Льдович внимательно выслушал бригадира, рассказавшего про всё, что изменили. Мир устал с ним лазать.
— Мир Льдович, надо же работу принимать, как положено. Мы для хорошего человека хорошую работу сделали. Вот и погляди, как хорошо. — Борис Трофимыч постучал по дереву, — тьфу, тьфу.
Мир смотрел, стучал по дереву, внимательно разглядывал… Устал, как собака бешеная.
— Борис Трофимыч, пощади, а! Я уже убедился, что изба получилась — загляденье. Твои мужики-то идти по домам уже хотят. Пойдем, мил человек, рассчитаюсь с вами, обмоем, как положено.
— Да мы ж не пьем.
Мир выкатил глаза, непьющие строители! Вот это да! Чудес тут не меряно!
— Удивил, Трофимыч, удивил! Первый раз я такое встречаю.
— Понимаю. Все удивляются, когда мы от чарочки отказываемся. Пили мы, в синюю пили. А однажды допились, угодили в болота, чудом выбрались. После этого зарок дали — ни капли! Жёнки наши обрадовались! Да и знаешь, в трезвую-то оказалось жить интереснее. Всегда копейка есть, в семьях мир да лад. От Жорки вон жена уходила по пьяному делу. А потом вернулась, двоих родили. Теперь живут, друг на друга не надышатся.
— Дааа, — протянул Лавров, — пойдем чаевничать, коли так.
Рассчитались, поручкались. И вскоре наступила тишина. Последняя подвода с довольными мужиками отбыла, увозя с собой гостей, инструменты, остатки всяких материалов, отданных в виде премии. Да и премию Мир выплатил. Мужики на совесть и быстро сделали избу — отчего же не отплатить добром, чай не последний кусок доедает.
Мир сел на крылечко, наслаждаясь тишиной. Слышны были только звуки леса. Непривычно одному, все время вокруг кто-то был, а сейчас — один. Ощущение странное, но не неприятное. В новом доме за новым столом с удовольствием поел. Сходил к родничку, набрал воды для чая. Полюбовался, как стало возле источника устроено. С умом, и для красоты и удобства. В рабочей комнатке зажег лампу и, наконец-то уселся за работу. Разложил заметки, написанные на всяких клочках — что под руку попало, для быстроты, чтобы мысль не сбежала. Разложил траву — корни, листья, цветы, с привязанными лентами, на них — названия, чтобы не забыть, да не перепутать. Теперь надо все изложить связно. Писал, раскладывал растения. А из головы не шла мысль об аконите, цикуте и борщевике. Об этих мифических беспокойниках. Он слышал и такую байку, что беспокойники могут быть разных форм.
«Сделаешь зелье, а потом лепи себе в услужение кого хочешь: упырей, оборотней, послушных во всем кукол. Создаешь армию, и завладеваешь миром. Но вот что потом с этим делать, с таким завоеванием? Сидеть в золоте, есть бриллиантовой ложкой, спать на пуховых перинках в серебряной кровати с красивейшими женскими куклами. Хотя... С владетелем всего и не куклы спать будут, а все, кого он пожелает. А потом? Наскучит всё. Лесть, беспрекословное подчинение, бесконечное богатство, еда-питье. Прожить жизнь среди лжи… Потому как правду владетелю говорить опасно. Вдруг владетель разгневается. Бесконечная власть развращает окончательно. Если же есть зачатки каких-то психических болезней на такой благодатной почве они обязательно дадут пышные цветы, а потом и плоды. И всё — нет бесконечной власти и подчинения. Чего же ты таким образом добился? Даже если будут у тебя потомки, они в первую очередь и помогут в могилку раньше времени прилечь. Узнают рецепт волшебного зелья. Будешь у них в беспокойниках в золоченом ошейнике, без малейшей мысли, без блеска разума в глазах, стоять за троном и служить назиданием остальным, чтобы не повадно было. Пройдет лет сто, сгинут и наследнички, и кто вспомнит об этом правителе? Разве только для того, чтобы на могилку плюнуть. Может стать еще хуже. Все, все станут беспокойниками, и амба тогда роду человеческому. Некому будет вспоминать да плеваться», — Мир отложил перо, почесал лоб. Встал, походил по комнате, разминая испачканные чернилами руки.
Подступали сумерки, а вместе с ними пришел и голод. Все еще непривычно было ужинать в полном одиночестве. Никого из людей не было рядом. Никто не разговаривал, не шумел неподалеку. Тихо. Ветер в кронах, какие-то животные, какие-то птицы, какие-то насекомые — вот и все звуки, что слышались сейчас. Мир решил заварить себе «барского чайку» — все та же Бздыня! Она так называла свой особый сбор трав, утверждая, что они «самые полезные для человеков». Воспоминания о девочке вызвали слабую улыбку. Мир взял ведро и пошел к родничку, из воды которого получался самый вкусный чай. Видимо, вода проходила через природные фильтры мха, каких-то минералов, торфа. Поставил ведро под струю, замер, наслаждаясь моментом. Легкий ветерок, приносящий запах зелени, леса, воды. От него же едва заметно покачиваются верхушки деревьев. Божья коровка, присевшая ему на рукав. Завели свои вечерние песни невидимые сверчки. Благодать. Ведро почти наполнилось, как вдруг вся благодать исчезла, разрушилась от едва слышного хруста сломанной ветки. Мир схватил ведро — все злодеи мира не заставят его отказаться от чая — приготовился бежать или дорого продать свою жизнь, отмахиваясь все тем же ведром. Повернулся и наткнулся на хихикающего Глеба.
— Мир Льдович, вот бы ты себя видел, глазюки — во, волосы дыбом! Страшно было?
— Глеб! Жалко, что тебя наказать нельзя! Ты меня напугал!
Мальчишка рассмеялся:
— Ха! Если бы я подкрадывался, вы бы меня и не услышали вовсе! Нас проводники-бродяжники научили бесшумно ходить по лесу. Мы так подкрасться можем, что ого-го!
— А не научили они, что человеку со страха может плохо с сердцем сделаться?
Глеб немного градус веселья поубавил.
— Кстати, а что ты тут делаешь? Где Аглая?
— Ой, дядька! Я ж за этим и прибежал к тебе, — Глеб хлопнул себя по щекам, нечаянно слишком сильно и скривился от боли.
— Что у вас приключилось?
Глеб, перебивая себя и перескакивая от темы к теме, рассказал, что у них приключилось с того самого момента, как они ушли отсюда в последний раз. Лавров слушал молча, очень внимательно. Узнав, что Екатерина Семеновна и Авилыч едва не попрощались с жизнями, нахмурился. И не переставал хмуриться до конца рассказа. Глеб замолчал, запыхавшись.
— Ну дела. Еще веселее становится! Кто, говоришь, у Керченки обосновался?
— Да кровник же его, Иван Иванович. Черноус фамилие у него. Но про семью и откуда он — никому ничего не говорит. Наверное, Керченка знает, но кто ж его спросит. Он за таким заборищем теперь, — затарахтел Глеб.
— Ты, Глебка, не спеши. Понял я. Понял, что ты хочешь до меня донести, — улыбнулся мальчику, стараясь успокоить. — А ты без подружки своей на нее похож становишься.
— Ну Мир Льдович! Я к вам с такими новостями, а вы обзываться, — рассерженным комаром взвился Глеб.
— Не сердись, я пошутил это. Если обидел — прости уж.
— Да я не сержусь! Делать-то что? Они там совета вашего ждут, а то и помощи. Несдобровать нам против Черноуса и Керченки, если они колдовство замышляют и хотят нас всех, как один, в беспокойники сделать!
— Надо им в этом помешать. Тут ты, друг Глебка, прав. Когда прав — тогда прав. Я хочу предложить вот так сделать.
Приурочили все действия к новоселью, которое должно было случиться через три дня. Надо Авилыча с Шевкуном, Рыбалков обеих, маму Глеба — сюда перевезти. Авилычу поначалу не показываться гостям. А Митяю Шевкуну лицо горестное сделать, на вопросы не отвечать, да и на глаза особо не отсвечивать. Пригласить всех меняйловских жителей. Всех, без исключения. Даже Ваньку-глухого, даже сторожиху Наташку-безногую. Кто сможет прийти — тот придет. А потом перед всем честным народом разоблачить Керченку с его кровником во время праздника. Тут староста, писарчук будут. Обличить злодеев, деваться властям некуда — схватят колдуна и приспешника его, да в холодную. Потом по всей строгости закона.
На следующий день Мир приехал в город, пошел к старосте. Объявили сходку. День уже катился к вечеру, дневные занятия были переделаны. И на собрание пришли почти все. Клич о помощи в устройстве праздника приняли близко к сердцу. Меняйловцы любили зрелища и праздники, как и все люди. Мир Льдович рассказал, что хотел бы сделать на новоселье. И началась суета. Мужики чуть не подрались, когда делили, кому что добывать. Бабы придумали наготовить столько яств, что на год бы хватило. На площади стоял ор и галдеж. Дети, сидевшие неподалеку на полянке — малые, которых не оставишь без присмотра — крутили головенками от одного выступающего к другому. Мужики собрались сцепиться всерьез: никак не могли поделить, кому везти столы и как их расставлять. Круглолицая девчушка сосредоточенно ловила здоровущего жука, который ползал рядом Она напугалась воплей и заорала так, что притихли все. Всё собрание замолчало. Мать девчушки, покраснев, подхватила чадо и побежала с площади. Мир Льдович начал сам поручать, кому и чем заниматься. Скандал затих. Теперь царила деловитая толчея и негромкий говор. Дело пошло споро. Глеб и его мама Олеся стояли в сторонке, потом робко подошли. Олеся пообещала наготовить булок. Кто-то крикнул: «Ты, Олесь, побольше пеки. Булки у тебя славные, как ты совсем. Булочка ты наша»! На крикнувшего тут же зашикали, послышался шлепок. Из толпы вылетел белобрысый мужичонка, молодой, но уже лысеющий. Староста прошептал Миру, наклонив голову поближе, что это Ванька Жмых, проводник через болота. Но, продолжил Пахом Селиванович, ежели надо куда дойти или унести чего, лучше Авилыча и Шевкуна никого нет. Ваньку вытолкнули так, что он едва не пропахал носом пыль на дороге. Он плюнул, злобно зыркнул на горожан и ушел. Из толпы заулюлюкали.
Вскоре всё распределили. Мир Льдович от всего сердца поблагодарил неравнодушных горожан и повторил, что ждет абсолютно всех на празднике. Мир Льдович хотел навестить Рыбалко, их не было на собрании, как и Шевкуна с Авилычем. Макара и Крапивиных тоже не было. Лавров надеялся поговорить и с ними. У Макара он планировал закупить все необходимое для праздника. Но только Мир заикнулся об этом, меняйловцы на разные голоса начали возмущаться, что, мол, подарок это от города. Кузнец, пришедший на собрание, не сняв кожаного передника, прогудел, что лекарь хороший им не помешает. Мол, Афанасий Петрович не может ко всем поспеть, вдвоем-то лучше справятся. На том и порешили. Новосёлу предложили список Макарке отдать, чтобы он приготовил, упаковал да загрузил. А за оплатой дело не станет, пусть бумагу выправит. После этих слов уже нечего было делать на площади, народ побрел по домам.
После собрания Полина Николаевна и Анастасия Ефимовна остановили Симку Понасенчиху.
— Сима, ты бы не ходила на праздник, а? — напевно выговаривая слова, начала Шевлячиха.
— Чё это мне не идти?
— А то сама не знаешь!
— Вот и правда ваша, бабоньки, не знаю. Отчего это мне не быть, не повеселиться?
— Сима, ты всегда праздники портить умудряешься. Ладно похороны, покойнику уже не так важно. Но тут — у человека радость, что дом ему поставили. Для нас радость, что путёвый мужик у нас поселяется. А тебе же чужая радость как полено в горле, — присоединилась к подруге Полина Николаевна.
— Бабоньки, да ни в жисть я праздников не портила!
— Ты это вон, Льдовичу придумывай! После похорон Татьян Крапивиных кто шел и причитал, что это было плохо, а это было плохо совсем, — Полина Николаевна очень похоже передразнила Симкин голос и манеру говорить. Шевлячиха засмеялась.
— Бабка Настя, ты б остереглась так ржать. Вон кони ходят, а ну как пристроится кто, за кобылу тебя примет, — сузила глаза Симка.
— Сима, мы тебя добром просили. Не понимаешь ты добра. Будем мужика твоего просить, чтобы он тебя в хате запер. Или в хлеве каком, я слышала, что ты их на дух не переносишь, там же чистить надо, — нашлась Шевлячиха.
— Прощевайте, бабки. И не надейтесь, что дома останусь. Костьми лягу, да приду. У меня и обновы для праздника есть, всем на зависть, мне на загляденье. Мужика своего я получше знаю, умаслю так, что сам меня на опушку принесет.
Бабка Зверева плюнула вслед Понасенковой.
— Настя, вот как с такими бабами говорить, а? Противная какая бабенка-то!
— Не знаю, Поля. Дура она. Давай поговорим с Понасенковым самим, пусть ей мозгу вправит. Жалко Симку бывает, но, видать, по-другому с ней и не совладать.
— Пошли. К Катеньке потом сходим?
— Зачем? У Катьки сейчас полный дом народу, нас там еще не хватало. Мы завтре забежим или на днях. Тогда и попроведаем.

27. Куча дел

— Глебка! Сколько тебе говорить, что дела кучами не меряют! Кучами меряют вон, золотишко после коров на поле. Или в нужнике после тебя тоже куча дел остается, — хехекнул Авилыч.
Дядь Степан еще был слаб и бледен, сидел во дворе, разбирал сети и поучал Глеба, вертевшегося под ногами. Бздыня была занята, мальцу заняться нечем, он к проводникам прибежал под видом оказания помощи. Шевкун было хотел отправить помощничка, но Авилыч незаметно ткнул напарника в бок. Глеба отправили к колодцу, воды принести, чтобы снасти отмывать.
— Авилыч, когда это так делали, снасти отмывали? Их же в воду бросать? — недоуменно поднял брови Шевкун.
— А ты и поддакнуть мог бы, дубина стоеросовая. Что другие не моют снасти — их дело, а нас особый вид рыбы, она только на чистое клюет, вот так-то.
— Дядька, мне кажется, что после той отравы мозги у тебя подсломались. Где это видано, снасти мыть? Глеб дурак тебе?
И верно, Глеб вывернул из-за угла с пустым ведром:
— Дядька Степан, ты все это выдумываешь! Какую-такую рыбу чистой сетью ты ловишь!? Думаешь, что я совсем, недоумок какой! — обиделся мальчик.
Авилыч загоготал, уже не скрываясь. Просмеялся, вытер слезы.
— Ты это, Глебка, не обижайси на меня. Я, можно сказать, того света избежал. И теперь так радоваюсь.
— Дурак ты, дядька, — все-таки обиделся Глеб, бросил ведро и убежал.
— Ну и чего ты добился, а дядька?
— Да того, что малой сам ушел и к сетям не лезет. Батька его, Егор Силыч Синельников, знаешь, как сгинул?
— Да откуда ж? Я пришлой, ты забыл?
— В сетях запутался. На Долгом озере дело было. Рыбалить ушел Егор Силыч. В Долгом водилось рыбы немерено. Олесе судака в сметане захотелось. Егорка и пошел за рыбой — как отказать бабе на сносях. Вот и порыбалил. Олеся теперь рыбу никакую на дух не переносит.
Глеб батьке обед нес, а нашел уже мертвеца. Егор Силыч запутался, да и задохнулся. На берегу. Только почему-то сети мокрые были. Толковали про это долго, да ни к чему не пришли. Староста никого вызывать не стал. Написал, что сам удавился. Да не мог он, мужик был хороший, рукастый, неглупый. Олеська баба видная, за ним счастливая. Она на сносях была, когда Егора нашли. Да еще сказали, что сам себя жизни лишил. Кто говорил, что по случайности. Олеська на берег для опознания пошла с нами, хотя ее отговаривали. Пришла, поглядела на него, подтвердила, что он это, половинка ее. И не закричала, не зарыдала. Просто коленки подломились у нее, упала и рожать начала. Мы с горем пополам ее оттуда утащили. Так вот у Глебки сестренка при родах то ли померла, то ли уже мертвая в чреве была. И не надоть, чтобы он на сети лишний раз смотрел. Я позабыл про это, а его увидел, на сети глянул и весь день тот вспомнился. Вот и отправил его отсель. А обидно сказал, чтобы не понял он, чего я его отослал.
— Можешь ты человеком быть. Еще бы не шутил, как висельник, цены б тебе не было.
Степан Авилыч вспомнил тот день, словно вчера случилось. Даже запах помятой травы, на которой лежал Синельников. Глинистый берег истоптали меняйловцы, но местами была видна колея, словно что-то тащили. Наметанным глазом следопыта Авилыч заметил то, что не увидали остальные. Несколько крупных чешуй, прилипших к камням возле самой воды, потом заметил, что колея идет вдоль берега. Долгий пруд — длинный да узкий, местами глубокий очень. Берега глинистые, кое-где каменистые, поросли камышом да рогозом, возле которых ряски полно. Сом утащил? Да как бы он на берег выполз? И чешуй таких у сомов отродясь не бывало. Авилыч уселся на корягу