Глава восемнадцатая Казачий раввин собирает

Казачий раввин собирает читателей

Я несколько раз перечитал записку.

«Вы ещё не заметили главного противоречия».

Такие сообщения редко приносят хорошие новости автору. Особенно если он только что исправил рассказ и решил, что на сегодня достаточно литературных потрясений.

Я открыл файл «Казачьего раввина».

На экране появилась знакомая страница, но текст быстро исчез. Вместо него возникло помещение, похожее одновременно на библиотеку, зал суда и вокзал.

По стенам стояли книжные шкафы. В центре располагались длинные столы. Над каждой дверью висело название одной из частей произведения.

Зал постепенно заполнялся людьми.

Каждый входящий держал в руках «Казачьего раввина», но книги снова выглядели по-разному. У одного это был исторический роман. У другого — философская притча. У третьего — семейная история. Кто-то принёс книгу, исписанную заметками. Кто-то — почти новую, с закладкой на первой главе.

Алёна Соловей сидела возле окна.

Рядом стоял Александр Николаев.

— Вы меня вызвали? — спросил я.

— Нет, — ответила Алёна. — Мы обсуждали книгу.

— Без автора?

— Именно поэтому обсуждение шло хорошо.

Александр протянул мне записку.

— Противоречие моё.

— Какое?

— Вы хотите создать особый мир, но населили его людьми, которые слишком похожи на людей из любого другого времени.

— Это противоречие?

— Пока вопрос.

Я сел напротив.

— Человеческие типы повторяются, — продолжил Александр. — Меняются одежда, власть, религиозные слова, общественные правила. Но один человек ищет выгоду, другой — справедливость, третий — любовь, четвёртый — возможность управлять остальными.

— Значит, мир получился достоверным.

— Или недостаточно новым.

Алёна открыла книгу.

— А я вижу другое противоречие. Вы показываете общественный уклад так, будто найденное равновесие способно решить человеческие конфликты.

— Я не утверждаю, что все конфликты решены.

— Но иногда авторский голос звучит слишком уверенно.

Я достал медицинскую карту.

Надпись «Окончательность выводов начала отрастать» стала крупнее.

— Хорошо, — сказал я. — Давайте разбираться.

В центре зала появилась большая модель поселения из моего романа. Маленькие дома, улицы, храм, синагога, площадь. По дорогам двигались крошечные жители.

— Вот мир книги, — сказал я. — Где именно вы видите проблему?

Александр указал на площадь.

— Посмотрите, кто идёт впереди.

По дороге двигалась процессия. Первым шёл человек, уверенный, что знает, как должны жить остальные. Следом — тот, кто соглашался с ним ради выгоды. За ними — сомневающийся, но молчащий. Последним — человек, готовый спорить.

— Знакомая последовательность, — сказал Александр. — Она встречается в любой эпохе.

— Но это не ошибка.

— Конечно. Только не называйте новый уклад новым человеком. Уклад можно изменить быстрее, чем человеческую природу.

Алёна приблизила к себе дом на краю модели.

Внутри сидела семья. Один человек говорил, остальные слушали.

— А здесь? — спросила она.

— Что?

— Вы описываете порядок, который должен укреплять семью. Но кто решает, что для неё правильно?

— Сами люди.

— Все?

Я наклонился к модели.

Голос имел только один человек. Остальные двигались, но не могли говорить.

— Почему они молчат? — спросил я.

— Потому что вы не дали им реплик, — ответила Алёна.

Я поднял крышу дома.

Женщина внутри посмотрела на меня.

— Вы довольны своей жизнью? — спросил я.

Она открыла рот, но вместо голоса появилась строка из моего авторского описания:

«В доме царили согласие и уважение».

— Это не её ответ, — сказала Алёна.

— Но я описал атмосферу.

— Вы описали вывод.

Я взял карандаш, оставшийся после встречи с Ильёй, и стёр фразу.

— Теперь говорите.

Женщина в доме произнесла:

— Мы не ссоримся.

— Значит, всё хорошо?

— Я этого не сказала.

Мужчина рядом с ней нахмурился:

— Зачем вы вмешиваетесь в нашу семью?

— Чтобы услышать всех.

— Автор уже всё написал.

— Автор ошибся, — сказала женщина.

По залу прошёл шёпот.

Персонаж впервые прямо заявил, что автор неправильно понял созданный им мир.

— В чём? — спросил я.

— Вы решили, что отсутствие открытого конфликта означает согласие.

— А разве нет?

— Иногда это означает, что одному человеку запретили возражать.

Алёна закрыла крышу дома.

— Вот моё несогласие.

— Вы считаете изображённое общество неправильным?

— Я считаю, что идеальным его может назвать только тот, чьим голосом оно говорит.

Александр Николаев повернул модель другой стороной.

На площади возник спор между двумя людьми. Один ссылался на традицию, другой требовал перемен.

— Видите? — спросил он. — Те же человеческие типы.

— Но если всё повторяется, зачем вообще придумывать новые общества?

— Чтобы проверить, как старые человеческие слабости поведут себя в новых условиях.

— Значит, идеального устройства не существует?

— Я не говорил этого.

— А что сказали?

— Что никакое устройство не избавляет человека от необходимости самому выбирать между честностью и выгодой, мужеством и страхом, любовью и властью.

К нашему столу подошли другие читатели.

Первый сказал:

— Для меня книга о вере.

Второй возразил:

— Для меня — о сосуществовании разных традиций.

Третий добавил:

— Я читаю её как семейную историю.

Четвёртый положил книгу на стол:

— А я вообще не верю в предложенный мир.

— Почему? — спросил я.

— Люди слишком быстро договариваются.

— У меня много конфликтов.

— Но автор всё время торопится привести их к правильному выводу.

Я снова посмотрел в медицинскую карту.

Слова об окончательности заняли уже половину страницы.

— Лечение явно не помогает, — заметила Алёна.

— Помогает. Раньше я бы сейчас начал объяснять, почему читатель неправ.

— А теперь?

— Теперь подожду минуту.

Я действительно промолчал.

Читатели продолжили обсуждение.

Сначала мне казалось, что каждый говорит о разной книге. Потом я понял: так и есть. Текст у всех был одинаковым, но один замечал религиозный спор, другой — устройство семьи, третий — отношения мужчины и женщины, четвёртый — повторяемость человеческих типов.

Одна книга существовала во множестве вариантов.

— Какой из них настоящий? — спросил я.

— Ваш, — сказал Александр.

— Наши, — одновременно произнесла Алёна.

Они посмотрели друг на друга.

— Вот ещё одно противоречие, — сказал я.

— Нет, — ответила Алёна. — Ваш вариант настоящий для автора. Наши — для читателей.

— А если вы приписываете тексту то, чего там нет?

— Тогда вы можете возразить.

— И кто решит?

— Никто.

— Спор останется?

— В хорошей книге — да.

В центре модели появился казачий раввин.

Он оглядел собравшихся и спросил:

— Вы закончили обсуждать мой мир?

Зал замолчал.

— Пока нет, — ответил я.

— Тогда почему разговариваете без меня?

— Вы персонаж. Мы обсуждаем замысел.

— Удобно. Автор, читатели и критики решают, что означает моя жизнь, а меня даже не пригласили.

Он вышел из модели и оказался одного роста с нами.

— О чём книга? — спросила Алёна.

— Для меня?

— Конечно.

— О человеке, которого все пытаются превратить в доказательство собственной правоты.

— А кем вы являетесь на самом деле? — спросил Александр.

— Тем, кто устал быть символом.

Он снял с себя табличку «ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ» и положил на стол.

— Я хочу задать автору один вопрос.

Он повернулся ко мне:

— Вы позволите мне однажды поступить не так, как требует ваша концепция?

Я хотел ответить, что герой обязан следовать логике характера и общей конструкции романа. Но вовремя остановился.

— Если ваш поступок будет правдивым.

— Для кого?

— Для вас.

— Тогда придётся написать меня лучше.

Он вернулся в модель.

Читатели снова заговорили. Теперь они спорили не только между собой, но и с персонажами. Маленькие жители выходили из домов, поднимались на стол и требовали права объяснить собственные поступки.

Книга больше не помещалась в руках автора.

Она превратилась в целую площадь голосов.

— Вот что вы не замечали, — сказал Александр Николаев. — Повторяются не только человеческие типы. Повторяется желание каждой системы окончательно объяснить человека.

— А человек всегда оказывается сложнее, — добавила Алёна.

Стены зала покрылись новыми дверями. На каждой было написано название возможной главы, которой ещё не существовало.

— Вы хотите, чтобы я всё это написал?

— Нет, — сказала Алёна. — Мы хотим, чтобы вы не закрывали книгу раньше времени.

Модель поселения стала увеличиваться. Столы превратились в улицы, книжные шкафы — в дома. Читатели разошлись по разным направлениям, унося каждый свою версию романа.

Алёна задержалась у двери.

— Теперь вы понимаете, почему я сказала, что нашла своего автора?

— Потому что хотите продолжать разговор.

— И спорить.

— Это я уже понял.

Она улыбнулась:

— Тогда, возможно, действительно нашли.

Александр Николаев протянул мне новую записку.

На ней было написано:

«Если человеческие типы повторяются, способен ли человек вообще создать справедливое общество?»

— Это вопрос для следующей главы? — спросил я.

— Для следующего спора.

В конце улицы появилось здание с вывеской:

«ДИСКУССИОННЫЙ ЗАЛ. ВХОД СО СВОИМИ УБЕЖДЕНИЯМИ».

На ступенях стоял Александр Турчин. В руках он держал текст «О гуманизме матриархата, или О логике незнания».

— Заходите, Сергей, — сказал он. — Только предупреждаю: соглашаться со мной необязательно.

— А спорить?

— Обязательно.

Я спрятал медицинскую карту в карман и направился к залу.

Позади меня «Казачий раввин» продолжал говорить голосами своих читателей.