Порядочные люди. Глава 5

ГЛАВА ПЯТАЯ

Когда Ардатов снова приехал на Чистые пруды, семья Тихомировых уже успела официально пересчитать ложки.
Этого он не ожидал.
В прихожей стояли две незнакомые женщины, мужчина с портфелем, Максим, Мария Васильевна и Елена Петровна. Из гостиной доносился голос Михаила.
Голос был недоволен.
Отдельные слова — тоже.
— Вы вовремя, — сказала Елена Петровна.
Ардатов посмотрел на часы.
— Судя по Михаилу Петровичу, даже поздно.
— Не обращайте внимания.
Из гостиной донеслось:
— Я всё прекрасно слышу, Лена!
Елена чуть повысила голос:
— Вот и прекрасно!
Затем снова совершенно спокойно повернулась к Ардатову:
— Проходите.
Семейная жизнь обладает замечательной акустикой.
Ардатов снял пальто.
На консоли возле зеркала лежали несколько листов бумаги, прозрачная папка и ручка. Рядом стояла старинная сахарница. Почему сахарница находилась в прихожей, выяснилось через несколько секунд. Елена Петровна ещё накануне обратилась к нотариусу с просьбой принять меры к охране наследственного имущества. Утром в квартире провели опись.
Михаил узнал об этом уже по факту.
Отсюда голос.
— Я не понимаю, что именно ты защищаешь! — продолжал он из гостиной.
Максим прошёл мимо Ардатова с двумя фарфоровыми чашками.
— Сейчас дойдём до вилок, — сказал он. — Там будет гражданская война.
— Максим! — окликнула мать.
— Я не вмешиваюсь.
— Ты комментируешь.
— Это другое.
Он исчез на кухне.
Ардатов посмотрел на Елену.
— Вы решили не ждать нашей встречи.
— Это не связано с нашей встречей.
Михаил появился в дверях гостиной.
Он был без пиджака, с закатанными рукавами рубашки и выражением человека, который неожиданно обнаружил государство у себя дома.
— Константин Львович.
— Михаил Петрович.
— Вы знали об этом?
Ардатов посмотрел на бумаги в прихожей.
— До тридцати секунд назад — нет.
Михаил повернулся к сестре.
— Вот видишь.
— Что именно я должна увидеть? — спросила Елена.
— Даже он не понимает, зачем это.
Ардатов поднял руку.
— Я пока ничего такого не говорил.
Михаил замолчал.
Это немного испортило аргумент.
Из кухни вышла Мария Васильевна.
В руках она держала маленький серебряный молочник.
— Этот тоже?
Елена устало закрыла глаза.
— Мария Васильевна, опись уже закончена.
— Тогда зачем он стоит на столе?
— Потому что Максим его туда поставил.
— А зачем?
Из кухни отозвался Максим:
— Я думал, это соусник.
Мария Васильевна посмотрела на молочник.
— Господи.
В одном этом слове было всё отношение старшего поколения к младшему.
Она унесла молочник обратно.
Михаил Петрович проводил её взглядом и снова повернулся к сестре.
— Лена, ты понимаешь, насколько это унизительно?
Елена сняла очки.
— Для кого?
— Для всех нас.
Максим снова появился в дверях кухни.
— Мне нормально.
— Тебя никто не спрашивал, — сказал Михаил.
— Вот поэтому мне и нормально.
Ардатов начал понимать, что отдельная встреча с Еленой откладывается. И, возможно, к лучшему.
За последние два дня он увидел семью Тихомировых в гостиной, поодиночке и теперь — после официальной описи домашнего имущества. Последнее состояние оказалось самым информативным.
Человека многое характеризует. Но особенно — выражение лица, с которым он наблюдает, как посторонний записывает количество чайных ложек его покойного отца.
 
Нотариус к приезду Ардатова уже ушёл вместе со свидетелями.
Остался результат. Квартира выглядела так, словно в ней только что проводился очень воспитанный обыск. Ящики были закрыты, вещи стояли на местах, ничего не перевёрнуто, ничего не разбросано — и всё-таки пространство потеряло прежнюю невинность.
Когда предмет однажды включён в опись, смотреть на него просто как на предмет уже трудно. Ещё утром бронзовая лампа была лампой. Теперь это было наследственное имущество. Словосочетание действовало на вещи почти так же плохо, как слово «калорийность» на десерт.
Максим сидел за обеденным столом и листал копию акта.
— Тут написано «ваза декоративная, одна штука», — сообщил он Марии Васильевне.
— И?
— А их две.
— Вторая не ваза.
— А что?
Мария Васильевна посмотрела туда, куда он показывал.
— Урна.
Максим медленно опустил бумагу.
— В каком смысле?
— В прямом.
Он посмотрел на мать.
Елена посмотрела на Марию Васильевну.
Михаил впервые за последние десять минут замолчал.
— Для праха? — осторожно спросил Максим.
— Для зонтов, — ответила Мария Васильевна. — Господи, что с вами со всеми.
Ардатов отвернулся к окну.
Смеяться было нельзя.
Поэтому хотелось особенно.
Максим ещё некоторое время смотрел на «урну».
— Тогда почему она похожа на…
— Потому что у твоего деда был вкус, — сказала Мария Васильевна.
Пауза.
— Иногда.
И ушла.
Теперь Ардатов всё-таки улыбнулся.
Скрывать было уже поздно.
Максим заметил.
— Вот. Константин Львович меня понимает.
— Константин Львович вам ничего не говорил, — сухо заметила Елена.
— У него лицо.
Ардатов вспомнил вчерашнего Пустовалова. Москва становилась опасным местом: все вокруг научились читать его лицо.
Михаил тем временем нашёл новый повод для недовольства.
В описи не было отцовских часов. Старых наручных часов в стальном корпусе, которые Пётр Игнатьевич носил много лет.
— Они всегда лежали в спальне, — сказал Михаил.
Теперь голос его звучал не сердито. Настороженно.
Елена сразу перестала заниматься бумагами.
Максим тоже поднял голову.
Вот так быстро фарфор уступает место подозрению.
— Какие часы? — спросил Ардатов.
Михаил описал их.
Мария Васильевна стояла возле книжного шкафа и слышала разговор. Никакого впечатления он на неё не произвёл.
— В ремонте, — сказала она.
Все повернулись.
Мария Васильевна продолжила вытирать стекло.
— Что? — переспросил Михаил.
— Часы. В ремонте.
— С каких пор?
— С августа.
— Где?
Она назвала мастерскую.
Михаил молчал.
— Почему никто об этом не знал? — наконец спросил он.
Мария Васильевна обернулась.
— Потому что никто не спрашивал.
Максим фыркнул.
Елена отвернулась.
Михаил покраснел.
Мария Васильевна снова взялась за стекло.
На этом расследование пропавших часов закончилось.
Ардатов наблюдал за происходящим с некоторым профессиональным интересом. Ещё вчера они искали исчезнувшую папку. Сегодня — часы. Завтра при подходящих обстоятельствах кто-нибудь мог обнаружить пропажу кофейной ложки и немедленно потребовать очную ставку.
Наследство пока не сделало этих людей хуже. Оно сделало другое. Оно уничтожило презумпцию бытовой невиновности. Любое отсутствие вещи теперь требовало объяснения.
Михаил первым понял, насколько нелепо всё выглядело.
Он взял пиджак.
— Я поеду.
Елена даже не попыталась его остановить.
— Миша, вечером созвонимся.
— Не надо.
— Хорошо.
Он посмотрел на неё.
Видимо, рассчитывал на сопротивление.
Не получив его, стал ещё недовольнее.
У дверей Михаил остановился рядом с Ардатовым.
— Мы вчера обо всём договорились.
Ардатов ответил спокойно:
— Мы договорились, что я отдельно поговорю с каждым.
Михаил посмотрел на сестру.
— Здесь сейчас можно говорить что угодно. Всё равно через пять минут это будет знать весь дом.
— Дом давно всё знает, — сказала Мария Васильевна из гостиной. — Он просто воспитанный.
Михаил на секунду закрыл глаза.
Потом ушёл.
Дверь закрылась.
В квартире стало значительно просторнее.
Хотя по документам площадь не изменилась.
 
— Я не считаю Мишу вором, — сказала Елена Петровна.
Они сидели на кухне. Не в гостиной. Кухню выбрала она сама.
Ардатов понял почему через несколько минут.
В гостиной висели семейные фотографии. В кабинете был отец. На кухне находились только стол, холодильник, окно и несколько чашек. Некоторые разговоры легче вести в помещении, где на тебя никто не смотрит из прошлого.
Максим остался где-то в комнатах.
Мария Васильевна возилась с посудой.
Елена говорила негромко.
Опись она заказала не ради часов и не из-за страха, что Михаил ночью вынес половину квартиры. Её испугало другое. Она не знала, что вообще находилось в доме на момент смерти отца. Это ощущение появилось после разговора с Ардатовым и не прошло.
— Я прожила здесь двадцать три года, — сказала Елена. — Потом ещё лет пятнадцать приходила минимум раз в неделю. Я думала, что знаю каждый шкаф.
Она посмотрела на кухонные дверцы.
— Оказалось, не знаю ничего.
Это звучало не как жалоба на имущество.
Ардатов ждал.
Елена провела пальцем по краю чашки.
— Серую папку я никогда не видела.
— Это не обязательно что-то означает.
— Знаю.
— Ваш отец имел право хранить документы, о которых вам не рассказывал.
— И это знаю.
Она немного помолчала.
— Очень неприятно в пятьдесят два года выяснить, что твой отец имел право на личную жизнь.
Ардатов посмотрел на неё.
Вот эта фраза понравилась ему. Не как острота. Как правда. Дети вообще долго считают родителей персонажами собственной биографии. Мать должна помнить день рождения. Отец — помогать. У обоих есть работа, знакомые, привычки, иногда даже собственные несчастья, но всё это воспринимается как побочная линия. И только очень поздно обнаруживается страшная вещь: до тебя эти люди уже жили. И после твоего ухода из комнаты продолжали.
— Вы хотели поговорить со мной об Анне Павловне, — напомнил Ардатов.
Елена сразу стала собраннее.
— Да.
Теперь она выбирала слова. Не потому, что собиралась лгать. Скорее потому, что некоторые воспоминания человек десятилетиями хранит без формулировки. Стоит произнести их вслух — и они становятся фактами.
Анну Обухову она знала давно.
Намного дольше, чем можно было понять из вчерашнего разговора. Не близко, но регулярно. Обухова появлялась в квартире, звонила Петру Игнатьевичу, иногда приезжала на дачу. Несколько раз они вместе отмечали Новый год в общей компании.
На словах «общая компания» Елена слегка замедлилась.
Ардатов заметил, но не перебил.
— Михаил сказал, что знает её плохо, — произнёс он.
— Михаил много чего знает плохо, когда ему удобно.
Это была не шутка.
Елена вообще шутила иначе, чем брат. Михаил использовал иронию как защиту. Елена — как нож: редко, недолго и уже после того, как решила резать.
— Они конфликтовали? — спросил Ардатов.
Елена задумалась.
— Нет.
— Тогда что между ними?
— Не знаю.
Ардатов посмотрел на неё.
— Вы вчера сказали мне примерно то же самое про завещание.
— Потому что я действительно не знаю.
Она раздражённо отставила чашку.
— Вы, наверное, думаете, что в семье все обязаны знать всё друг о друге.
— Наоборот.
— Хорошо.
— Семьи, где все знают всё друг о друге, обычно встречаются либо в плохой литературе, либо в уголовных делах.
Елена неожиданно рассмеялась.
Первый раз по-настоящему.
— Простите, — сказала она.
— Не за что.
Смех снял что-то лишнее.
После него Елена стала говорить проще. И выяснилось, что её обида на отца началась не с денег.
Через несколько дней после составления нового завещания — тогда она ещё о нём не знала — Пётр Игнатьевич пригласил дочь пообедать. Ничего необычного. Они иногда встречались вдвоём. В тот день отец был в хорошем настроении. Ел плохо. Говорил много. Расспрашивал о Максиме, жаловался на врачей и долго доказывал, что ресторан испортился.
К концу обеда вдруг спросил:
«Лена, ты считаешь, я вам что-нибудь должен?»
Она подумала, что речь о каком-то старом семейном споре.
Ответила шуткой.
Пётр Игнатьевич не засмеялся.
— А что вы сказали? — спросил Ардатов.
Елена посмотрела в окно.
— Что родители всегда что-нибудь должны детям.
Она усмехнулась.
— Очень умно.
— А он?
— Сказал: «Вот поэтому родители иногда умирают с облегчением».
Несколько секунд они молчали.
Ардатов представил пожилого человека за ресторанным столом.
Фраза могла быть шуткой. Могла быть раздражением. Могла быть чем-то ещё. С мёртвыми особенно трудно потому, что интонация умирает вместе с ними. Остаются слова. А слова потом делят родственники.
— Вы поссорились? — спросил Ардатов.
— Нет.
— Что было дальше?
— Ничего.
Елена посмотрела на него.
— Вот действительно ничего. Мы допили кофе. Он пожаловался на парковку. Я уехала.
Через восемь месяцев Пётр Игнатьевич умер. А через несколько дней после этого дочь узнала, что примерно в то же время он переписал завещание. Теперь тот обед существовал в её памяти совершенно иначе. Так работает прошлое. События не меняются. Меняются документы, найденные после них.
— Вы считаете новое завещание ответом на тот разговор? — спросил Ардатов.
— Нет.
Она ответила слишком быстро, потом поправилась:
— Не знаю.
Вот это было точнее.
Елена сцепила пальцы.
— Самое мерзкое, Константин Львович, что мне даже не столько нужны эти деньги.
Ардатов ничего не сказал.
Людям следует дать возможность закончить подобное предложение самостоятельно.
— То есть нужны, конечно, — добавила она. — Я не святая.
Хорошее уточнение.
— Но я бы пережила другую сумму. Я не могу пережить, что отец что-то решил обо мне и не сказал что.
Ардатов понял.
Вот оно. Для Михаила завещание было наказанием. Для Елены — приговором без мотивировочной части. Деньги в обоих случаях были только способом измерения. Как линейка возле раны.
— Вы хотите понять, почему он оставил вам именно столько.
— Да.
— Даже если ответ вам не понравится?
Елена подняла на него глаза.
— Особенно если не понравится.
Она сказала это уверенно.
Ардатов ей не поверил. Не потому, что считал Елену лгуньей. Просто люди любят правду преимущественно до момента её появления.
 
Разговор прервал Максим.
Он вошёл на кухню с небольшим картонным футляром.
— Мам.
Елена вздохнула.
— Что ещё?
— Я нашёл дедушкины часы.
Она посмотрела на сына.
Ардатов тоже.
Максим поднял футляр.
— В шкафу.
Из коридора немедленно появилась Мария Васильевна.
— Это не те.
— Откуда вы знаете?
— Потому что те в ремонте.
Максим открыл футляр.
Внутри лежали старые карманные часы.
Мария Васильевна подошла ближе.
Лицо её смягчилось.
— Эти Игнатия Сергеевича.
— Кого?
— Отца Петра Игнатьевича.
Максим осторожно вынул часы.
Цепочка соскользнула между пальцев.
— Они работают?
— Не знаю.
Он поднёс часы к уху. Потряс.
Мария Васильевна отобрала их мгновенно.
— Что ты делаешь?
— Проверяю.
— Ты миксер тоже так проверяешь?
Мария Васильевна закрыла футляр.
— Дед твой их не носил. Хранил.
— Почему?
— Потому что его отец носил.
Максим посмотрел на неё.
— И всё?
Мария Васильевна удивилась.
— А что ещё нужно?
Этот вопрос неожиданно повис в кухне.
Максим пожал плечами.
Мария Васильевна унесла футляр.
Ардатов смотрел ей вслед.
Вся сегодняшняя опись внезапно уместилась в этих часах. Для нотариального акта — одна вещь. Для Максима — старый механизм. Для Петра Игнатьевича — отец. Стоимость предмета и его цена редко совпадают. Особенно в наследстве.
Елена, кажется, подумала о том же.
— Иногда мне кажется, что Мария Васильевна знала его лучше нас, — тихо сказала она.
Максим сел рядом.
— Она с ним больше времени проводила.
Елена посмотрела на сына.
— Спасибо.
— Я не в плохом смысле.
— От этого почему-то не легче.
Максим пожал плечами.
Он был пока в том возрасте, когда факты казались ему нейтральными. Семья постепенно это исправляла.
Ардатов спросил Максима, есть ли у него несколько минут.
— Сейчас?
— Если удобно.
Максим посмотрел на мать.
Потом на Ардатова.
— Без мамы?
Елена возмутилась:
— Максим!
— Мы же так договаривались.
— Мы ничего не договаривались.
— Я с Константином Львовичем.
Он повернулся к Ардатову.
— Правильно?
— Правильно, — ответил Ардатов.
Елена смотрела на обоих.
— Прекрасно.
Максим улыбнулся.
— Видишь, всё по закону.
— Не произноси фразу «по закону», если не знаешь ни одного.
— Поэтому рядом юрист.
Ардатов решил не вмешиваться.
Иногда адвокат особенно полезен семье своим физическим присутствием, а не юридическим. При постороннем человеке родственники хотя бы стараются формулировать оскорбления.
Елена поднялась.
— Хорошо. Я пойду.
У двери она обернулась.
— Максим, пожалуйста, думай, что говоришь.
Сын посмотрел на неё.
— Мам, я двадцать два года этим занимаюсь с переменным успехом.
Елена ушла.
Максим дождался, пока её шаги стихнут.
Потом повернулся к Ардатову.
— Вот поэтому я и хотел отдельно.
— Почему?
— Потому что мама заранее решает, что я думаю.
— А вы?
Максим задумался.
— Я обычно узнаю позже.
Ардатов улыбнулся.
С Максимом разговор обещал быть другим. Но провести его сегодня они не успели.
Из прихожей раздался звонок.
Мария Васильевна открыла дверь.
Послышался короткий разговор.
Через минуту она появилась на кухне с бумажным пакетом.
— Константин Львович.
— Да?
— Это вам.
— Мне?
— Так сказали.
На пакете действительно было написано его имя.
Не печатными буквами. От руки.
КОНСТАНТИНУ ЛЬВОВИЧУ АРДАТОВУ.
Он не сразу взял пакет.
— Кто принёс?
— Курьер.
— От кого?
Мария Васильевна перевернула пакет.
Никакого отправителя.
Максим подошёл ближе.
— Может, бомба?
— Максим, — сказала Мария Васильевна.
— Я просто предлагаю варианты.
Ардатов взвесил пакет в руке. Лёгкий. Плоский. Внутри что-то твёрдое.
— Вы ждали? — спросил Максим.
— Нет.
— Тогда уже интересно.
— У вас необычные критерии интересного.
— Мне двадцать два. Пока могу себе позволить.
Ардатов раскрыл пакет.
Внутри лежала книга. Старая. В тёмно-зелёном переплёте, без суперобложки. Ничего особенного.
Он вынул её.
Максим прочитал название.
Мария Васильевна, стоявшая чуть дальше, вдруг перестала двигаться.
Ардатов заметил.
— Вы её знаете?
Она не ответила сразу. Потом подошла. Посмотрела на книгу.
— Знаю.
— Чья?
Мария Васильевна подняла глаза.
— Петра Игнатьевича.
Максим нахмурился.
— Откуда она тогда приехала?
— Не знаю.
Ардатов открыл первую страницу.
На форзаце стояла подпись Петра Игнатьевича. Ни записки. Ни объяснения. Он пролистал несколько страниц. Между ними ничего не было. Обычная старая книга. И всё же кто-то после смерти хозяина отправил её адвокату, которого Пётр Игнатьевич никогда не видел. Вот это обстоятельство уже было менее обычным.
— Может, кто-то из семьи? — спросил Максим.
Мария Васильевна покачала головой.
— Эта книга лет пятнадцать здесь не была.
Ардатов посмотрел на неё.
— Откуда знаете?
— Потому что я её сама убрала.
— Куда?
Мария Васильевна молчала.
Впервые за всё время Ардатов увидел её растерянной. Совсем немного. Но именно поэтому заметил сразу.
— Мария Васильевна?
Она провела пальцами по краю переплёта.
— В коробку.
— Какую?
— Не здесь.
— А где?
Она посмотрела на Максима.
Потом снова на Ардатова.
— На старой даче.
Максим удивился.
— У нас есть старая дача?
Мария Васильевна закрыла глаза. На секунду. Как человек, только что понявший, что день окончательно решил не заканчиваться.
— Была, — сказала она.
Ардатов смотрел на книгу.
Ещё утром семья официально пересчитывала ложки. К обеду выяснилось, что часы не украдены. После обеда нашлись другие часы, принадлежавшие человеку, умершему задолго до всех нынешних споров. А теперь из прошлого приехала книга с дачи, о существовании которой внук впервые услышал на кухне.
Всё это уже меньше походило на наследственное дело. Больше — на дом, который слишком долго молчал и теперь почему-то решил заговорить сразу.
Ардатов закрыл книгу.
— Максим Александрович, наш разговор перенесём.
Максим кивнул.
— Я так и понял.
— Мария Васильевна, можно один вопрос?
Она посмотрела на него.
— Кто ещё знал про эту дачу?
Мария Васильевна подумала.
— Все.
Максим поднял руку.
— Уже нет.
Никто не засмеялся.
 
Вечером Ардатов проигрывал в шахматы Борису Эмильевичу Шелестову.
Это было привычно. Шелестов относился к шахматам без уважения, что особенно унижало. Он мог во время партии отвечать на сообщения, наливать чай, жаловаться на соседей, искать очки, которые висели у него на шее, и одновременно методично уничтожать позицию Ардатова.
— Ты опять не здесь, — сказал Борис Эмильевич.
— Здесь.
— Тогда ещё хуже.
Шелестов передвинул слона.
Ардатов посмотрел на доску.
Действительно хуже.
Они сидели у него дома, в небольшой комнате, где книги уже много лет вели успешную борьбу с мебелью за территорию.
Борис Эмильевич был старше Ардатова настолько, чтобы помнить его молодым, и достаточно тактичен, чтобы пользоваться этим знанием только в особых случаях.
В отличие от Пустовалова, он никогда не приходил без звонка. Зато мог позвонить и сказать:
— Я дома.
После чего почему-то Ардатов понимал, что приглашён.
— Шах, — произнёс Шелестов.
— Вижу.
— В прошлый раз ты тоже видел. Потом выяснилось, что нет.
Ардатов передвинул короля.
Шелестов посмотрел на него поверх очков.
— Работа?
— Да.
— Плохая?
— Интересная.
— Это я и спросил.
Ардатов улыбнулся.
Шелестов ничего о деле не знал.
Ардатов ничего ему не рассказывал.
Их дружба давно достигла той стадии, когда человек может понять наличие проблемы без права требовать её содержание.
Борис Эмильевич налил себе чай.
— Ты всегда становишься скучным, когда тебе интересно.
— Спасибо.
— Это наблюдение.
— Ещё хуже.
Шелестов пожал плечами.
На стене тикали часы. Настоящие. Не наследственные.
Ардатов почему-то посмотрел на них и вспомнил кухню Тихомировых. Опись, сахарницу, Максима с карманными часами, книгу, старую дачу.
Он сделал ход.
Шелестов посмотрел на доску.
Потом на Ардатова.
— Нет.
— Что «нет»?
— Так нельзя.
— Почему?
— Потому что ты ферзя отдаёшь.
Ардатов посмотрел.
Ферзь действительно стоял под ударом.
Он выругался.
Шелестов довольно кивнул.
— Вот теперь я уверен, что дело хорошее.
— Ты судишь по шахматам?
— По тебе.
Борис Эмильевич забрал ферзя. Без всякой торжественности. Так кассир забирает карточку после оплаты.
Ардатов откинулся в кресле.
— Всё?
Шелестов осмотрел доску.
— В шахматах — почти.
Он поставил чашку.
— В жизни, надеюсь, хуже.
— Почему хуже?
— Иначе зачем ты ко мне приехал?
Ардатов посмотрел на старого друга.
Хотел ответить. Не стал.
Шелестов тоже не ждал ответа.
Он собирал фигуры обратно в коробку. Пешки бросал вместе. Офицеров отдельно. Коней почему-то последними.
— Борис Эмильевич.
— М?
— Вы когда-нибудь получали вещь от человека, которого не знаете?
Шелестов остановился.
— Получал.
Ардатов удивился.
— Что?
— Штраф.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Инспектора не знал совершенно.
Ардатов рассмеялся.
Шелестов закрыл коробку.
— А если без шуток — вещь важная?
— Не знаю.
— Отправитель?
— Не знаю.
— Тогда ты не вещь получил.
Ардатов посмотрел на него.
— А что?
Борис Эмильевич пожал плечами.
— Вопрос.
И начал расставлять фигуры заново.
— Реванш?
Ардатов всё ещё думал о сказанном.
— Нет.
— Правильно. Сохрани остатки репутации.
Он встал.
Шелестов поднял глаза.
— Куда?
— Домой.
— Поздно.
— Поэтому и домой.
Борис Эмильевич кивнул.
Потом неожиданно спросил:
— Костя.
Ардатов остановился.
— Что?
— Ты эту вещь получил потому, что ты Ардатов?
— Не знаю.
— Или потому, что ты чей-то адвокат?
Ардатов не ответил.
Шелестов снова занялся фигурами.
Он не пояснил вопрос.
И этим испортил Ардатову весь вечер.
 
Уже в машине Ардатов достал телефон.
Фотография зелёной книги была у него в галерее.
Он увеличил форзац.
Подпись Петра Игнатьевича. Дата. Старая. Гораздо старше Максима.
Ардатов смотрел на цифры и думал о вопросе Шелестова.
Почему книгу прислали именно ему?
Обухова знала его имя.
Михаил.
Елена.
Максим.
Мария Васильевна.
Все они могли.
Но зачем?
Он увеличил фотографию ещё сильнее.
И только тогда заметил то, чего не увидел в квартире.
Под подписью Петра Игнатьевича была ещё одна надпись. Очень бледная. Карандашом. Всего две буквы.
«К. А.»
Ардатов долго смотрел на них.
Потом уменьшил фотографию. Увеличил снова. Буквы не исчезли.
Константин Ардатов.
Он усмехнулся собственной мысли. Слишком красиво. А значит, скорее всего, неправильно. Люди вообще склонны обнаруживать собственные инициалы там, где им особенно хочется оказаться главным героем.
Он убрал телефон. Но через минуту достал снова. Посмотрел ещё раз.
«К. А.»
Машина остановилась на светофоре.
Ардатов сидел в темноте и впервые с начала истории почувствовал не профессиональный интерес. Что-то другое. До этого он изучал чужую семью. Теперь чужая семья каким-то образом постучалась в его дверь. И вот это ему уже совсем не понравилось.