Зелёная тетрадь N39. 1

Часть тридцать девятая
Свадьба
 
Жизнь обрела чёткие, разумные очертания. Сын стал взрослым и самостоятельным. Порой, сидя на лоджии в летние сумерки, Регина ловила себя на мысли, что достигла той самой «настроенности», о которой мечтала в годы борьбы. И именно в этой тишине, лишённой прежнего грохота проблем, зазвучал новый, тихий вопрос — вопрос не к миру, а к себе: «А что дальше?» Сын переехал в квартиру её покойной мамы. Смерть Марии Петровны стала для Серёжи тяжелым ударом, но именно это взрослое горе окончательно сплотило их, уже взрослую, связь. Регина смотрела на него с тихой, горькой гордостью: он состоялся, несмотря ни на что. Регине нравилось лето в Москве. Уже 20:30, а на улице светло, светит солнце, небо голубое. В облаках она представляла образ своего возлюбленного. «Негде познакомиться, да и ухаживать не умеют», — вздыхала она. Она ждала Серёжу. «Наверное приедет завтра». Молила Бога, чтобы он доехал нормально, не гнал машину, не попал в аварию. «В него влюблена Вера, учится в МГУ. Очень хорошие прислала стихи Серёже на пейджер». Серёжа забыл его дома и Регина невольно прочитала:

«Устало всё кругом, устал и цвет небес,
И ветер, и река, и месяц, что родился,
И ночь, и в зелени потусклой спящий лес,
И жёлтый тот листок, что наконец свалился».

Эти строчки, такие простые и пафосные одновременно, режут собственной забытой интонацией. Она ведь тоже когда-то писала письма, веря, что слова способны притянуть к себе любимого человека. У Регины в её годы была луна только над одним конкретным подъездом, куда он так и не приехал. А у этих — луна надо всем миром. Им ещё неведомо, что луна умеет не только светить, но и высвечивать пустоту. Регина почувствовала не зависть, а материнскую (уже!) жалость и тревогу. «Молодец, не постеснялась продиктовать эти строчки Фета оператору» — эта мысль была внешней, бронёй. А внутри шептала: «Бедная, — подумала Регина, и слово это отозвалось не в мыслях, а где-то в груди, тупой, старой болью. — Ты ещё не знаешь, как стираются слова от ежедневного немого крика. Как «устало всё кругом» превращается в усталую жизнь».

Она замерла. Рука с пейджером опустилась.
«А что, если не превратится? Что, если у них всё будет иначе?»
И в этом «если» была не надежда для себя — её не осталось. Было что-то другое. Тихий, усталый, но настоящий свет. Свет, который зажигается только тогда, когда перестаёшь жечь себя в попытках согреть других.
Она положила пейджер на стол. За окном догорал вечер. «И жёлтый тот листок, что наконец свалился» — строчка всё ещё звучала в ней, но теперь уже без боли. Только с тихим, осенним согласием. — Листок свалился. Но дерево живёт».