Трудовая книжка Стрекозы

Глава 1. Оптимизация штата

Всё началось с того, что в лесу повеяло холодом.

Матвей Прокофьевич Муравьёв, закоренелый трудоголик, решил, что холод — повод уволить всех и уйти в спячку. Зоя Сергеевна Стрекотухина решила, что холод — повод надеть пуховик и выяснить, кто оплатит корпоратив по случаю закрытия сезона.

На самом деле она думала: «Господи, опять».

Зоя сидела на высохшем листе лопуха — коворкинг категории «эконом» — и составляла резюме. Четвёртое за три года. Первое она писала с надеждой. Второе — с достоинством. Третье — с юмором. Четвёртое — с матом, но в графе «личные качества» мат не помещался, поэтому пришлось писать «стрессоустойчива».

В графе «опыт работы» значилось: «Артист оригинального жанра (сезонная занятость)». В графе «личные качества»: «Легка на подъём, не конфликтна, умею ждать». Последнее было правдой. Она умела ждать. Ждала всё лето, что кто-то заметит, как она работает. Ждала осенью, что кто-то вспомнит. Ждала зимой, что кто-то позовёт. Никто не звал. Даже спам-рассылки от жуков-сетевиков игнорировали.

— «Попрыгунья»? — фыркнула Зоя, листая трудовую книжку. — Это они так называют «специалиста по креативным решениям»? Ну-ну.

В книжке было семь записей. Семь. Все — «по собственному желанию». Что в переводе на честный язык означало: «мы тебя не ценим, но ты не расстраивайся, ты же такая… лёгкая».

Зоя не была лёгкой. Она просто научилась не показывать, как тяжело.

На самом деле она не бездельничала. Она работала в сфере ивент-менеджмента. Каждое лето организовывала корпоративы для кузнечиков — с кейтерингом из тли, с музыкой, с танцами до утра. Ставила световые шоу для светлячков — и они светились так, что лес замирал. Вела переговоры с лягушками о гастролях — и лягушки, эти циничные создания, слушали её открыв рот. В буквальном смысле. Потом, правда, пытались съесть, но это уже издержки профессии.

Но осенью сезон закрывался. Начиналась «оптимизация».

«Оптимизация» — это когда ты делаешь всё, а потом тебе говорят: «Спасибо, но мы решили, что нам это не нужно». И ты стоишь с трудовой книжкой в лапках и думаешь: а что я сделала не так? Может, надо было громче стрекотать? Может, тише? Может, вообще не стрекотать, а таскать соломинки, как все нормальные насекомые?

Зоя пробовала таскать соломинки. Один раз. Ей сказали: «Ты не подходишь. У тебя подход не тот. Ты слишком… творческая».

Творческая. В лесу это слово было почти ругательством.

Глава 2. KPI (ключевые показатели эффективности)

Матвей Прокофьевич Муравьёв был классическим «эффективным менеджером». Вставал в 5 утра, пил росу без сахара и ненавидел всех, кто не носит галстук. Галстук он носил даже в спячке — чтобы не расслабляться.

Иногда, лежа в темноте, он слышал, как где-то в лесу стрекочет Зоя. Она стрекотала по вечерам. Легко, звонко, как будто никуда не спешила. Матвей Прокофьевич слушал и не понимал. Как можно стрекотать, когда столько работы? Как можно тратить время на то, чтобы просто… звучать? Это же неэффективно.

Он засыпал под её стрекотание. И ему снилось, что он тоже стрекочет. И что ему от этого… хорошо. А утром он просыпался и думал: «Глупости. Стрекотать — это не работа. Это баловство. За баловство соломинок не дают».

Однажды он увидел её на солнце. Она лежала на листе лопуха, закрыв глаза. Улыбалась и ничего не делала.

Матвей Прокофьевич остановился. В его груди что-то шевельнулось. Что-то похожее на зависть.

— Зоя, ты почему не работаешь? — спросил он. Резче, чем хотел.

— Я в творческом поиске, Матвей, — ответила Зоя, не открывая глаз. — У меня фриланс.

— Фриланс — это когда ты ничего не делаешь и получаешь деньги? — уточнил он, достав блокнот. Ему всегда было важно записать. Записи — это порядок. Порядок — это контроль. Контроль — это всё, что у него было. Ну, ещё галстук.

— Нет, это когда ты делаешь всё, но денег не получаешь, — вздохнула Зоя. — А ты всё таскаешь соломинки?

— Таскаю. Двенадцать часов в день.

Зоя открыла глаза. Впервые посмотрела на него внимательно.

— Двенадцать?

— Иногда четырнадцать. Сезон.

— А когда не сезон?

Матвей Прокофьевич молчал.

— Матвей?

— Тогда я готовлюсь к сезону.

— А когда ты отдыхаешь?

— Отдыхать — это для тех, кто не хочет работать, — сказал он. Это была его любимая фраза.

— А когда ты живёшь? — тихо спросила Зоя.

Матвей Прокофьевич открыл рот. Закрыл. Открыл снова. В блокнотике не было ответа на этот вопрос. Там были в основном цифры.

— Менеджмент устарел, — сказала Зоя, чтобы нарушить тишину. — Сейчас в тренде аутсорсинг. Найми других муравьёв, плати им соломинками и называйся «старшим по соломинкам».

— Это эксплуатация! — возмутился он.

— Это бизнес, — парировала Зоя. — Ты просто не умеешь продавать себя.

И она улетела. А он остался стоять с блокнотиком.

Глава 3. Оценка рентабельности

Если честно, Матвей Прокофьевич заметил Зою задолго до того, как спросил про фриланс.

Он заметил её ещё в конце первого лета. Тогда так и не решился пригласить её к себе. Она сидела на ромашке и пела. Не стрекотала — пела. Тихо, для себя. И он, шедший с работы с охапкой соломинок, остановился и так простоял целую минуту. Для муравья, у которого каждая минута расписана, это было… непозволительно.

Он потом всю ночь не спал. Не потому что работал. А потому что думал.

«Она красивая», — думал он.

«Она звонкая», — думал он.

«Она…»

И тут в его голове включился механизм. Тот, который он не выбирал. Тот, который достался ему от отца, а отцу — от деда. Механизм, который считал всё. Соломинки. Часы. Калории. И — букашек.

«А что она принесёт в дом?»

Он достал блокнотик и начал считать.

Доход: ноль. Стабильный доход: ноль. Прогноз на зиму: ноль. Прогноз на весну: ноль. Имущество: трудовой лист (один). Перспективы: туманные. Риски: катастрофические. Рентабельность: отрицательная.

Он сидел над этим блокнотиком до рассвета. Чем дольше считал, тем яснее становилось: невыгодно.

Невыгодная жена. Не работящая. Не хозяйственная. Не та, что будет таскать соломинки рядом. Не та, что родит ему маленьких муравьишек и научит их считать.

Он закрыл блокнотик. И в тот момент что-то в его груди закрылось вместе с ним. Что-то маленькое, живое, что ещё умело желать просто так.

«Глупости, — сказал он себе. — Муравьи не женятся на стрекозах…»

Он не договорил. Потому что «я хочу жениться» — это не аргумент. Аргумент — это «выгодно».

Но он так и не нашёл муравьиху. Смотрел на всех — и они казались ему… недостаточно. Недостаточно звонкими. Недостаточно живыми.

Он врал себе. Потому что на самом деле он всё время искал Зою. И находил её отражение в каждой, кто хоть немного пел.

Глава 4. Совещание без повестки

Зоя тоже не спала. Много ночей.

Когда Матвей Прокофьевич впервые заговорил с ней — там, на лопухе, — она уже знала, что нравится ему. Знала, что он смотрит. Знала, что он останавливается, когда она поёт. Женщины чувствуют это. Даже стрекозы.

И она ждала. Всё лето. Ждала, что он подойдёт. Что скажет что-нибудь — не про соломинки. Что-нибудь про неё. Про них.

Но он так и не подошёл.

А потом, уже осенью, она услышала сплетни. Муравьи любят сплетничать. Особенно муравьихи. И особенно те, что умеют только таскать соломинки и ненавидят тех, кто умеет петь.

— Слышала? Муравьёв-то наш… Он на Стрекотухиной не женится. Говорят, считал-считал и насчитал: убыточная.

— Да ну?

— Точно. У неё же ни гнезда, ни запасов, ни ремесла. Она только стрекотать умеет. А что толку от стрекотания зимой?

— Ну, может, он её любит?

— Муравьёв? Любит? Ты смеёшься.

Зоя сидела на колоске. Слушала. Не плакала. Она просто… потухла. Как лампочка, которую забыли выключить. Горит, но не светит.

Глава 5. Вакансия: грузчик росы

Она могла бы найти ухажёра. Легко. В лесу было много желающих. Богатый паук-олигарх, который держал паутины-монополии. Старый жук-банкир, который коллекционировал красивых стрекоз, как коллекционируют бабочек. Мысль быть у них на побегушках приводила Зою в шок. Она понимала, что они не способны любить, они готовы только платить.

И так Зоя полетела в центр занятости насекомых. Там было душно, пахло валерьянкой и безысходностью. В очереди сидели такие же, как она. Те, кто умел что-то делать, но никому это не было нужно. Те, кого «оптимизировали».

— Стрекотухина Зоя Сергеевна? — Регистратор-божья коровка, фамилия которой на бейдже значилась Атеистова, посмотрела поверх очков. — Специальность — «стрекотание»?

— «Артист оригинального жанра», — поправила Зоя.

— Это одно и то же. — Регистратор вздохнула. — На рынке не востребовано. Есть вакансии: грузчик. Уборщик росы. Ночной сторож. Но вам придётся стрекотать, чтобы отпугивать воров. Бесплатно.

— Бесплатно? — переспросила Зоя.

— А вы хотите, чтобы вам ещё и платили? — Божья коровка посмотрела на неё как на сумасшедшую. — Вы же творческая. Вам должно быть достаточно самореализации.

Зоя молчала. Она смотрела на свои лапки. Тонкие. Изящные. Не для груза. Не для росы. Не для ночных смен.

— Я умею делать красиво, — сказала она наконец. — Я умею делать так, чтобы все улыбались. Я умею создавать настроение. Это тоже работа.

— Это не работа, — отрезала Атеистова. — Это баловство. Работа — это когда ты приходишь, делаешь своё дело и уходишь. А у вас, творческих, всё не как у людей. То вдохновение, то депрессия. С вами же невозможно работать. Вы непредсказуемы.

— Непредсказуемы? — Зоя подняла глаза. — А вы знаете, что я способна организовать тридцать два мероприятия за сезон? Свет, звук, сцена, гости, еда. Я договаривалась с лягушками, которые хотели меня съесть. Я убеждала светлячков, что их свет стоит денег. Я делала так, что кузнечики… эти самовлюблённые эгоисты, играли в унисон. Тридцать два мероприятия! Ни одного срыва. Это называется «непредсказуемо»?

Божья коровка молчала.

— Значит, так. Я не буду грузчиком. Я не буду уборщиком росы. Я не буду ночным сторожем. Я умею создавать вирусный контент. Хотите, я вас продвину в соцсетях?

— Что?

— У вас такой… аутентичный интерьер. Назовём рубрику «Бюрократия в дикой природе». Хайп гарантирую.

— Вы сумасшедшая, — сказала Божья коровка. Но в голосе не было уверенности.

— SMM-консультант, — сказала Зоя. — Двадцать процентов от бюджета. Или бартер: вы мне — справку, я вам — миллион просмотров.

Атеистова долго думала. Потом посмотрела на свои унылые будни. На доску объявлений на коре. На очередь из таких же, как Зоя. И сказала:

— С испытательным сроком. Месяц.

Зоя вышла на улицу. Шёл снег. Она порхала и смотрела, как снежинки падают на её лапки. И думала: «Я всё ещё здесь. Я всё ещё могу».

Это была не победа. Это было выживание. Но Зоя решила считать это победой. Так было полезнее для нервной системы.

Глава 6. Венчурный раунд

Она работала. Как никогда. Делала бизнес из того, над чем все смеялись. «Зимние развлечения»? В лесу, где все либо спят, либо таскают соломинки? Это безумие.

Но оно сработало.

Она открыла стартап. «Зимние развлечения под ключ». Аренда санок, фотосессии на льду, продажа глинтвейна из берёзового сока. Ипотека на снежный домик была взята под бешеные проценты у бобра-ростовщика. Бобр был циничный, с золотым зубом, и смотрел на Зою масляными глазами как на добычу и намекал, что будь она с ним, проценты можно было бы уменьшить. Зоя отказала ему.

— Не вернёшь вовремя — заберу крылья, — сказал он.

— Заберёшь — нечем будет стрекотать, — ответила Зоя. — А без стрекотания я тебе не нужна. Я, знаешь ли, не молчу. Я — контент.

Бобр хмыкнул. Но деньги дал. Он уважал тех, кто умел торговаться.

Зоя работала. Делала рекламу на билбордах из коры. Писала посты для лесных соцсетей. Убеждала ежей, что кататься с горки — это весело. Уговаривала белок, что фотосессия на льду — это не глупость, а инвестиция в личный бренд. Белки сомневались, но платили.

Постепенно дело пошло.

Глава 7. Плановая инвентаризация

В это же время Матвей Прокофьевич в очередной раз приполз домой без сил. Упал на кровать. Лежал, глядя в потолок.

Он сидел в тёплом муравейнике, ел варенье из тли и смотрел новости по муравьиному радио: «Курс соломинки упал. Инфляция гусениц достигла исторического максимума. Аналитики рекомендуют не паниковать, но запасаться». Он слушал и не слышал. Он думал о том, что завтра снова вставать в 5 утра. И послезавтра. И через год. И через десять лет. И ничего не изменится.

Он посмотрел на свою квартиру. Стол. Стул. Кровать. Полка с блокнотиками. Всё аккуратно. Всё на своих местах. И ни одной фотографии. Ни одного сувенира. Ни одной вещи, которая не была бы нужна для работы.

Матвей Прокофьевич подумал: «А где я?»

И не нашёл ответа. В блокнотике тоже не было. Он проверил.

И тут он услышал рекламу по муравьиному радио:

«Устал таскать соломинки? Забудь о дедлайнах! Приходи к Зое — у нас есть гамаки и какао!»

Матвей Прокофьевич сначала возмутился: «Это же капитализм! Эксплуатация!» Но потом подумал: «А ведь я ни разу в жизни не лежал в гамаке. И какао не пробовал. Вдруг это вкусно?»

Он лежал и думал. Долго. Всю ночь. А утром не пошёл на работу. Впервые за много лет. Он даже не надел галстук.

Глава 8. Оффер

Он пришёл через неделю. С блокнотиком. В галстуке.

Зоя открыла дверь и не удивилась. Она ждала.

— Я всё посчитал, — сказал он с порога. — Ты платишь бобру больше, чем зарабатываешь. Это кредитная кабала. Я умею считать. Возьми меня финансовым директором.

Она смотрела на него. На усталое лицо. На глаза, в которых не было ни любви, ни вины. Только цифры.

— Ты не умеешь отдыхать, — сказала она.

— Я научусь.

— Ты не умеешь хотеть то, что нельзя положить в кладовую.

Он молчал. В блокнотике не было ответа.

— Хорошо, — сказала Зоя. — Испытательный срок. Месяц.

Он кивнул и прошёл внутрь. Снял галстук. Аккуратно повесил на спинку стула.

А Зоя стояла в дверях и смотрела, как он осматривает её дом — быстро, по-хозяйски, как осматривают актив.

Она могла его прогнать. Прямо сейчас. Одним словом.

Она этого не сделала.

Глава 9. Испытательный срок

После ухода Матвея, она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

И заплакала.

Стрекозы не плачут. Это все знают. Но Зоя была не просто стрекоза. Зоя была стрекозой, которая много лет училась не плакать. И вот — научилась. За одну минуту.

Она сползла по двери на пол. Обхватила себя и сидела так, пока не стемнело.

Потому что она знала, зачем он пришёл.

Не потому что понял. Не потому что прозрел. Не потому что много лет носил её в сердце и наконец решился.

А потому что она стала выгодной.

Он сам сказал: «У тебя бардак в бухгалтерии». Он сам сказал: «Я всё посчитал». Он пришёл не к ней, а к её балансу.

И это было больнее всего.

Но ещё больнее было другое. То, в чём она не признавалась даже себе.

Она могла его прогнать. И остаться одна. С пустотой. С тишиной. С вопросом, который задавала себе каждую ночь: «А если бы?»

Она не хотела знать ответ.

Поэтому утром она встала. Умылась росой. Надела халат с логотипом. Сварила кофе.

И когда он пришёл снова — открыла дверь.


Глава 10. Кофе-брейк

Месяц прошёл. Потом ещё месяц. Потом зима кончилась.

Матвей Прокофьевич не ушёл. Он считал, ворчал, строил, оптимизировал. Он был невыносим. Он был эффективен. И он оставался.

И однажды Зоя заметила, что больше не ждёт, когда он уйдёт.

Она не простила его. Нет. Это было не так просто.

Были вечера, когда она смотрела на него и вспоминала: «Убыточная». И внутри всё сжималось. И она уходила на веранду. Сидела там одна. И он не подходил. Потому что не знал, что делать.

А потом он приносил ей чашку какао. Молча. Ставил рядом. Уходил.

И это было — прощение. Не слова. Действия. Маленькие. Каждый день. Молча.

Он не умел сказать «прости». Но он умел принести какао.

Глава 11. Корпоратив (необязательный)

Прошло лето. Потом ещё одно.

Матвей Прокофьевич всё ещё ворчал. Всё ещё считал. Всё ещё иногда смотрел на гамак как на неэффективное использование вертикального пространства.

Но однажды утром Зоя проснулась и услышала, что кто-то поёт.

Она вышла на крыльцо. Увидела Матвея Прокофьевича. Он сидел в гамаке. С закрытыми глазами. И пел. Тихо, неуверенно, фальшиво. Но пел.

Она не стала его звать. Просто стояла и слушала.

А потом он открыл глаза, увидел её и смутился.

— Это… Я просто… проверял акустику.

— Акустику, — кивнула Зоя.

— Да. Для клиентов. Важно, чтобы… эхо… ну, ты понимаешь.

— Понимаю, — сказала Зоя. И улыбнулась.

— Спой ещё.

— Я не умею.

— Я тоже когда-то не умела работать.

Он запел. И она. Они вместе. Тихо. Спокойно, с душой.

Эпилог. Личное дело

Трудовая книжка Зои Сергеевны Стрекотухиной лежала на полке. В ней было девять записей.

Восемь — старые. «По собственному желанию». «Попрыгунья». «Не подходит по профилю». «Сезонная занятость». Восемь раз её брали — и отпускали.

Девятая была сделана ровным почерком Матвея Прокофьевича.

«Принята на должность генерального директора ООО „Лето круглый год“. В должности утверждена. Испытательный срок пройден. Рекомендации: продолжать.»

Зоя прочитала её. Потом закрыла книжку и поставила на полку. Рядом с его блокнотиками. Ровно. Аккуратно. Как он учил.

За окном стрекотали другие стрекозы. Молодые. Глупые. Свободные.

Зоя прислушалась.

Потом отвернулась и пошла варить какао. Для него.