Подземелье

Подземелье

Сборник: Туманный предел рассказ - 3

Всякий, кто возвращается в родные пенаты после двух лет в десантно-штурмовой бригаде, неизбежно наступает на одну и ту же невидимую мину. Называется она «мирная гражданская жизнь». В учебке в Гайжюнае нам вбивали в башки, что главный враг — это условный супостат, засевший в зелёнке. Под Бамутом и у входа в Аргунское ущелье этот супостат обрёл вполне конкретную физиономию, привычку лупить из «Мух» по нашим бэтээрам с верхних этажей разрушенных пятиэтажек. Там всё было просто, как устав караульной службы, видишь цель, стреляй, не видишь, поливай по площадям, пока стволы не задымятся. Чистая, незамутнённая логика войны, замешанная на адреналине, пороховой гари и табаке.

А вот на гражданке, куда я вывалился в августе девяносто шестого в звании сержанта, логика отсутствовала как класс. Родной город встретил меня не оркестрами и накрытыми столами, а унылой, пакостной серостью, раскисшим чернозёмом и полным непониманием, на каком вообще свете мы все находимся.

Страна уверенно летела в тартарары под улюлюканье телевизионных дикторов, вещавших про суверенитет и реформы. На деле эти реформы выражались в том, что мой старший брат Колька, бывший мастер цеха на станкостроительном, теперь крутился как вошь на гребешке в своём привокзальном кооперативе, пытаясь сбыть партию китайских пуховиков бритоголовым парням в спортивных костюмах. Заводы стояли, работяги на овощебазе не видели живых денег с мая, получая зарплату то спиртом, то банками сомнительного майонеза. Жизнь текла неспешно, цинично и как-то по-собачьи зло.

Я сидел на продавленном диване в Колькиной двухкомнатной хрущёвке, лениво листая засаленный номер «Комсомолки», и думал о том, что мои чеченские берцы, заныканный трофейный пистолет с двумя полными магазинами и умение профессионально копать окопы полного профиля в каменистом грунте — это, пожалуй, единственный мой реальный капитал. На работу бывших десантников брали неохотно. В рэкетиры к местным авторитетам идти не хотелось, так как брезговал. Тем более что авторитетов в последнее время у нас начали прореживать с какой-то пугающей скоростью. Буквально месяц назад весь город гудел от новости, что в Долине нищих, в своём роскошном кирпичном замке, был застрелен водочный король Мальцев, а вместе с ним наглухо положили Валерку Короткова по кличке Череп и всю его ближнюю бригаду. Знакомый мент Кольке по секрету рассказывал, что там не разборка была, а натуральная бойня. Парней порвали буквально голыми руками, шеи повыворачивали. После таких новостей лезть в бандитские расклады хотелось ещё меньше. Слишком свежа была память о пацанах из моего взвода, которые сгорали в жестянках БМП ради того, чтобы здесь, в тылу, упитанные мрази в малиновых пиджаках делили палатки и рынки.

Иногда, обычно под утро, когда за окном начинала сыпать мелкая ноябрьская изморозь, меня накрывало. Закроешь глаза, и ты снова на окраине Грозного, в январе. Холод собачий, бушлат насквозь пропитался копотью, а в ушах стоит этот скрежещущий, металлический лязг затворов и матерная ругань ротного в хрипящей рации. Помню, как мы трое суток сидели в подвале какой-то бывшей швейной фабрики, сжимая в закоченевших пальцах автоматы, а сверху по нам методично, с точностью заправского кузнеца, долбил тяжёлый миномёт. Земля сыпалась за шиворот, зубы скрежетали от страха и злости, а рядовой Стёпочкин, парень из-под Вологды, тихо скулил в углу, зажимая осколочную рану на животе. Он умер к утру, аккурат когда туман над Сунжей стал густым. Я тогда вылез на бруствер, сплюнул горькую слюну и подумал, что если выберусь из этой мясорубки, то больше ни одной твари в жизни кланяться не стану. Выбрался. Только злость никуда не ушла, застряв где-то под рёбрами, как невытащенный осколок.

— Пашка, слышь, хорош газету мусолить, — зашёл в комнату Колька, пахнущий дешёвым одеколоном «Саша» и табаком. — Тут к нам человек пришёл. Интеллигенция, мать её. Денег предлагает. Причём в зелёных, не в наших деревянных фантиках.

Я поднял голову, складывая газету. За спиной брата топтался аккуратный, подтянутый мужчина, при виде которого, впрочем, у любого нормального человека сразу возникало ощущение, что перед ним классический сумасшедший учёный.

Это был Валентин Сергеевич Никитаев. Местный историк, а по совместительству, учитель русского и литературы в нашей вечерней школе № 3. Возраст, тридцать два года, на носу аккуратные роговые очки, которые он то и дело поправлял быстрым, точным жестом, бородка клинышком. Одет Сергеич, так его звала вся вечерняя школа, был в добротное, хоть и старомодное серое пальто. В руках он держал плотную кожаную папку с завязками, из которой выглядывали листы бумаги.

— Здравствуйте, Павел, — пробасил он неожиданно густым для его худощавого телосложения тенором. — Николай мне рекомендовал вас как человека… гм… бывалого. С боевым опытом. Мне нужен надёжный проводник и, если хотите, охранник для одной весьма деликатной научно-исследовательской экспедиции.

— Экспедиции? — хмыкнул я, потягиваясь до хруста в суставах. — Валентин Сергеевич, вы карты перепутали. У нас тут не Памир и не тайга. Из экспедиций в нашем городке, только поход за водкой в коммерческий ларёк после одиннадцати вечера. И там охранник действительно нужен, так как могут и кастетом по кумполу прописать.

Никитаев не обиделся. Он прошёл к столу, вежливо спросил разрешения, присел на краешек стула и разложил на скатерти один из листов, плотную, чертёжную схему, выполненную тушью.

— Вы зря иронизируете, молодой человек. Наш Город стоит на костях истории. То, что мы видим на поверхности, серые панельные девятиэтажки и раскисшие дороги — это лишь тонкая плёнка. Под нами, буквально под фундаментами овощебазы и мебельной фабрики, раскинулся колоссальный подземный лабиринт. Дореволюционные дренажные системы, купеческие ходы для контрабанды, сталинские коллекторы секретной связи. Я намерен составить точную карту этих коммуникаций. Для науки.

Я посмотрел на Кольку. Брат незаметно показал мне ладонь с пятью пальцами. Пятьдесят долларов. По нынешним временам, целое состояние. На эти деньги можно было купить три блока «Парламента», ящик тушёнки и ещё останется на новые джинсы. В привокзальном кооперативе Колька за неделю столько не поднимал, рискуя каждый день нарваться на заехавших на рынок отморозков.

«Интересно, откуда у обычного нищего учителя такие бабки?» — подумалось мне.

— Время сейчас неспокойное, Павел, — продолжал наступать историк, поправляя очки. — Под землёй прячутся бичи, какие-нибудь отморозки, а то и криминальные элементы. К тому же… в последние годы по городу ходят очень нехорошие, странные слухи. Вы ведь слышали, что произошло на городском кладбище в прошлом году? Официально объявили, что там орудовал бешеный медведь-шатун, который разрывал свежие могилы. Но послушайте, какой медведь в черте города, рядом с железнодорожной станцией? А недавняя история с Мальцевым и Черепом в Долине нищих? Власти всё списывают на разборки, но у меня есть свои подозрения. Под землёй обитает нечто… неизученное. И мне нужен человек с оружием. Николай сказал, у вас имеется аргумент?

Я невольно ухмыльнулся. Про кладбище и Мальцева я, конечно, слышал. В городе об этом шептались на каждой кухне под звон гранёных стаканов. Менты, понятное дело, историю замяли, так как им лишняя мистика в отчётах нафиг не упёрлась. Начальство любит чистую статистику. Но то, что под землёй шуршит какая-то пакость, я и сам догадывался.

— Ладно, Сергеич, — вздохнул я, поднимаясь с дивана. — Пятьдесят баксов вперёд — и я в деле. Но уговор, что под землёй командую я. Если скажу «назад», вы разворачиваетесь и бежите так, что пятки сверкают. Идёт?

— Договорились, Павел!

Историк просиял, протягивая мне хрустящую зелёную купюру, которую я с невозмутимым видом принял.

— Спуск назначен на завтрашнее утро. Ровно в шесть ноль-ноль у дренажного коллектора за овощебазой. Ах да, с нами будет моя ассистентка из краеведческого музея. Любочка Токарева. Она девушка серьёзная, исполнительная, будет вести протокол.

При слове «Любочка» я мысленно застонал. Тащить под землю бабу, пусть даже из музея — это был верный признак того, что экспедиция начнётся с геморроя. Но пятьдесят долларов уже лежали в кармане моих джинсов, приятно согревая бедро, так что обратного пути не было.

***

Ноябрьское утро встретило нас таким плотным, мокрым туманом, что казалось, будто город накрыли огромным серым одеялом, вымоченным в грязной воде. Видимость была метра три, не больше. Из темноты тускло горели редкие жёлтые окна пригородных бараков, а со стороны товарной станции доносился натужный, матерный свист маневрового тепловоза. Наш райцентр в такую погоду окончательно превращался в декорацию к повести о никчёмности бытия.

Я пришёл к месту сбора за пятнадцать минут до назначенного времени. На мне были проверенные армейские берцы. Ноги в них, конечно, сырели быстрее, зато тракторная подошва намертво держала на любом скользком дерьме. Плюс джинсы, старый толстый свитер и потёртая кожаная куртка, оставшаяся ещё от отца. Пистолет привычно устроился за поясом справа, прикрытый полами куртки. Второй магазин лежал в левом кармане. На плече висел старый брезентовый сидор с парой банок тушёнки, фонарём и ножом. Настоящий джентльменский набор для прогулок по тёмным местам.

Никитаев и его «Любочка» явились ровно в шесть. Выглядели они так, словно собрались штурмовать Северный полюс в составе бригады мелиораторов. На обоих были надеты зелёные резиновые сапоги, а поверх тёплых курток, плотные брезентовые комбинезоны, делавшие их похожими на неуклюжих водолазов.

Любовь Токарева оказалась девицей двадцати восьми лет, вполне симпатичной, фигуристой, но жутко зажатой. На носу у неё красовались толстенные очки для зрения, из-за которых её глаза казались огромными и перманентно удивлёнными, как у совы, которую внезапно выставили на солнце. Она была незамужем, жила с матерью в старом центре и, как я подозревал, смотрела на своего историка с немым, рабским обожанием. Никитаев этого, разумеется, в упор не замечал, витая в своих дореволюционных облаках, но «Любочкой» звал регулярно и с какой-то покровительственной нежностью.

— Ну что, орлы, готовы? — спросил я, разглядывая их экипировку. — Валентин Сергеевич, сапоги у тебя, конечно, знатные. Если в говно провалишься, хоть комбинезон спасёт. Люба, вы даже фотоаппарат взяли?

— Да, Павел, конечно, — тихо, со страхом пискнула девица, прижимая к груди массивный кожаный кофр со старым советским «Зенитом». — Валентин Сергеевич сказал, что визуальная фиксация — это половина успеха.

— Главное — под ноги смотрите, — угрюмо буркнул я, подводя их к ржавой железной решётке дренажного коллектора, которая притаилась в густом кустарнике у самого бетонного забора овощебазы. — Там, внизу, вам не музей. Там крысы пешком ходят и воняет так, что глаза будет резать.

Из трубы вырывался плотный, тёплый поток парящей, грязной воды, пахнущей почему-то хлоркой и гнилым луком. За забором овощебазы глухо, натужно выл дизель какого-то погрузчика. Мир наверху просыпался, серый и убогий.

Я потянул на себя ржавую створку решётки. Она жалобно, металлически звякнула, открывая тёмный, сочащийся слизью зев подземного туннеля.

— Ну, Валентин Сергеевич, вперёд, — отступил я в сторону, пропуская историка. — Показывай дорогу своей науке. А я прикрою.

Никитаев решительно поправил очки, включил фонарь и первым шагнул в сырую темноту подземелья. Любочка, зябко передёрнув плечами и бросив на меня испуганный взгляд сквозь толстые стёкла, посеменила за ним, чавкая огромными резиновыми сапогами по скользкой бетонной кромке.

Я дождался, пока их силуэты немного удалятся, проверил рукоять пистолета под курткой, глубоко вздохнул, впуская в лёгкие первые порции подземной вони, и шагнул следом, аккуратно прикрыв за собой ржавую решётку. Назад дороги не было. Экспедиция началась.

В туннеле нас сразу накрыло глухой, осязаемой сыростью. Воздух здесь не просто застоялся, он казался густым, как остывший кисель, и пах целым букетом подземных прелестей. Тяжёлый мощный фонарь Никитаева пробивал эту полужидкую хмарь уверенным жёлтым лучом, выхватывая из темноты сочащиеся слизью кирпичные своды.

Под ногами хлюпало. Вода доходила до щиколоток, лениво перекатывая по дну коллектора всякий мелкий хлам. Я шёл последним, стараясь ставить берцы на выступающие края бетонной отмостки, но через полчаса такой ходьбы кожа намокла, и в ботинках противно захлюпало холодное месиво. Никитаеву и Любочке в их резиновых сапогах было попроще. Они перли напролом по самому центру русла, как два довольных болотных трактора.

— Вы только посмотрите на эту геометрию, Любочка! — восторженно шептал историк, останавливаясь у очередной развилки и водя лучом света по потолку. — Какая точность подгонки замковых камней! Это же не советский безликий бетон, который крошится через пять лет от грунтовых вод. Это настоящая купеческая работа. Обратите внимание на клейма на кирпичах. Видите литеру «П»?

Любочка послушно пристроилась рядом, едва не теряя свои толстые очки с переносицы, и преданно заглянула в зев тёмного бокового ответвления.

— Это кирпичный завод Потапова, Валентин Сергеевич? — тихо, с придыханием спросила она.

— Именно! — аж засиял под своими роговыми стёклами Никитаев. — Семён Потапов поставлял материалы для всех крупных построек нашего города в конце девятнадцатого века. А сам этот коллектор, по моим архивным изысканиям, заложили в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году по заказу суконного магната Попова. Официально купец строил дренажную систему для отвода грунтовых вод от своих грандиозных складов, где сейчас как раз овощебаза и мебельная фабрика. Но неофициально… Попов был знатным контрабандистом. Через эти подземные артерии тонны казённого спирта, заграничного табака и шёлка шли прямиком со станции в подвалы его городских лавок, минуя акцизных чиновников и жандармов. Настоящее государство в государстве!

Я слушал этот лекторий, лениво сплёвывая в грязную воду, и вспоминал собственное детство. Историк думал, что открывает Америку, но для нас, местной шпаны конца восьмидесятых, эти подземелья были привычной, хоть и жутковатой игровой площадкой. Мы ведь тоже пацанами лазали под землю. Правда, спускались совсем не здесь, а на другой окраине, в полуразрушенном техническом колодце возле ДК железнодорожников. Из снаряжения у нас были только три батарейки «Планета», примотанные изолентой к полудохлым китайским фонарикам, да пара кусков восковых свечек, стянутых у бабушек.

Далеко мы тогда, понятное дело, не забирались. Банально трусили. Лабиринт пугал своей бесконечностью и утробными, непонятными звуками, которые эхом раскатывались по трубам от далёких поездов. Стоило какому-нибудь ржавому люку наверху хлопнуть от проехавшего грузовика, как мы с визгом бросались обратно к свету, обдирая локти о мокрую кладку. Нам казалось, что там, в глубине, живут мифические гигантские крысы-людоеды или беглые зэки. Знали бы мы тогда, что бичи и крысы — это самое безобидное, что может повстречаться в этих сырых кирпичных кишках.

— Павел, не отставайте, пожалуйста! — обернулся Никитаев, мазнув светом по моей куртке. — И держите ваш… гм… аргумент наготове. Здесь начинается сектор сталинской перестройки тридцатых годов.

Туннель действительно изменился. Старинный красный кирпич резко оборвался, уступив место массивным, серым бетонным кольцам с грубыми стыками. Здесь пахло уже не купеческим прошлым, а глухой, технической мертвечиной, ржавым железом. Из стен то и дело торчали обрывки толстых телефонных кабелей в свинцовой оплётке, свисая грязными, мёртвыми змеями прямо над нашими головами.

— Советская власть подошла к делу с размахом, — продолжал вещать историк, пока Любочка старательно чиркала что-то карандашом в потрёпанном блокноте. — В тридцать седьмом году здесь строили резервный узел связи для нужд НКВД и подземные ходы к ведомственным бункерам под старым центром. Строители просто пробили старую поповскую кладку и врезались в купеческую сеть. Получился колоссальный гибрид. Большую часть ходов после войны, конечно, забросили и зацементировали, но общая топография сохранилась. Наша задача, зафиксировать незадокументированные проходы.

Мы продвигались дальше, углубляясь под город уже километра на два. Под ногами то и дело шуршало. Жирные, ленивые крысы, размером с хорошего пригородного кота, даже не думали нас пугаться. Они нехотя соскакивали с бетонных уступов в мутную воду, сверкая в лучах фонарей бусинками злых, красных глаз, и неспешно уплывали в темноту боковых дренажных щелей. Кругом висела плотная, грязная паутина, похожая на мокрую, серую вату, набитую мёртвыми насекомыми и мелким подземным мусором.

Современная жизнь наверху тоже оставляла свои следы. Водные потоки заносили сюда кучи хлама эпохи раннего капитализма. Размокшие пачки от сигарет «Прима» и «Космос», сплющенные алюминиевые банки из-под заграничного пива, упаковки с голыми девками от презервативов, какие-то ядовито-зелёные пластиковые пакеты с оборванными логотипами коммерческих ларьков и обрывки газет, на которых ещё можно было разобрать кричащие заголовки про приватизацию и задержки пенсий. Всё это шло вперемешку с вековой грязью и слизью, превращаясь в единый, удушливый перегной.

— Любочка, свет чуть правее, — скомандовал Никитаев.

Он остановился у кирпичной арки, где сталинский бетон снова переходил в дореволюционную кладку Попова. Историк взял массивный железный «Зенит-ЕТ». Никаких новомодных китайских пластмассовых мыльниц, которые тогда начали появляться в коммерческих магазинах, он принципиально не признавал, считая их дешёвой буржуазной поделкой для плебеев.

— Фиксируем стык эпох. Внимание, вспышка!

Раздался натужный, металлический щелчок затвора, и подземелье на долю секунды затопило мертвенно-белым, резким светом химической вспышки. На стенах испуганно метнулись гигантские чёрные тени от наших фигур, а на потолке зашевелилась потревоженная паутина. Следом за этим последовал характерный треск перезарядки. Сергеич бережно перевёл кадр вручную. Любочка в этот момент преданно светила ему под руки своим фонарём, готовая по первому знаку подать сменную фотоплёнку «Тасма».

Я стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к холодному бетону, и держал руку в правом кармане куртки. Пальцы привычно ласкали холодную, шершавую рукоять пистолета. В магазине было ровно восемь патронов. Второй такой же магазин лежал в левом кармане джинсов, полный комплект, шестнадцать штук советского армейского железа калибра 7.62. После Чечни у меня осталась стойкая привычка в любом незнакомом, тёмном месте всегда иметь оружие. Под Бамутом эта привычка двоим парням из нашего взвода жизни спасло, когда враги попытались ночью бесшумно снять часовых через дренажную трубу. С тех пор я металлу доверял больше, чем любым человеческим заверениям.

— Ну что, Валентин Сергеевич, закончили мелиорацию? — угрюмо спросил я, когда историк убрал аппарат обратно в кожаный кофр. — Мы тут уже часа два плутаем. Воздух становится хуже. У меня от вашей вони скоро глаза слезиться начнут. Куда дальше?

— Не ворчите, Павел, — благодушно отозвался Никитаев, сверяясь со своей тушевой схемой. — Согласно моим расчётам, мы сейчас находимся аккурат под территорией старого пивзавода. Дальше туннель должен идти с заметным уклоном вниз и заканчиваться глухим тупиком, где когда-то располагались ледники для хранения продукции. Нам нужно проверить, нет ли там скрытого прохода в подвалы главного корпуса.

Мы повернули в затяжной, прямой коридор. Вода здесь почти исчезла, сменившись редкой, вязкой грязью, которая мазутной жижей липла к подошвам моих берцев. Странно, но привычная подземная вонь нечистот и тухлого лука вдруг начала быстро рассеиваться. Вместо неё в лицо ударил лёгкий, прохладный сквозняк, принёсший с собой совершенно дикий для этих мест запах, густой, сырой дух лесной пахоты и прелой хвои после затяжного осеннего ливня.

— Валентин Сергеевич… — вдруг остановилась Любочка, испуганно шмыгнув носом. — Вы чувствуете? Откуда здесь сквозняк? И свет… Посмотрите вперёд!

Мы прошли ещё метров пятнадцать, и туннель резко, под прямым углом вильнул вправо. То, что открылось нашему взору в конце этой галереи, заставило нас замереть на полушаге, а внутри у меня всё инстинктивно сжалось, как перед началом миномётного обстрела.

Туннель не просто заканчивался. Обычная купеческая кирпичная кладка ровным, идеальным овалом обрывалась, переходя в широкий проход, за которым стоял… блёклый, ровный, серовато-белый свет.

Это не был свет электрических ламп или пробивающийся сквозь вентиляционную шахту луч ноябрьского солнца. Свет шёл отовсюду и ниоткуда, ровный, сумеречный и какой-то абсолютно мёртвый. За пределами этого овального прохода, прямо за границей купеческого кирпича Попова, колыхалась густая, белёсая пелена плотного тумана, сквозь которую смутно проступали силуэты исполинских, чёрных деревьев.

Нам понадобилось несколько длинных, звенящих секунд, чтобы просто осознать увиденное. Разум, забитый подземными схемами, крысами и бытовой серостью девяностых, наотрез отказывался принимать картину, которая никак не монтировалась с топографией нашего Богом забытого райцентра. Мы стояли на стыке двух миров, и из чёрного зева впереди на нас веяло глухой, чужой и очень опасной тишиной.

— Это… это что, Зареченский бор, что ли?

Любочка первой нарушила тишину, и её голос, обычно тихий и робкий, сейчас прозвучал как-то неестественно звонко, разбившись об овальные кирпичные своды. Она шагнула вперёд, едва не споткнувшись, и прижала ладони к груди, прямо поверх кожаного кофра «Зенита».

— Валентин Сергеевич, неужели мы как-то под рекой прошли и на той стороне вылезли? Там ведь как раз лесничество…

— Не говорите глупостей, Любочка! — затрясся от нетерпения Никитаев.

Его роговые очки мгновенно покрылись мелкими каплями из-за хлынувшего снаружи влажного воздуха. Он выключил фонарь за ненадобностью и судорожно вытащил из папки свою тушевую схему.

— Посмотрите на компас! Стрелку вон как водит, она же с ума сошла, крутится как сумасшедшая! И какая река? Мы шли строго под уклоном вниз. Глубина здесь, метров тридцать минимум. Мы сейчас должны быть аккурат под фундаментами старых складов пивзавода, в глухом каменном мешке!

Я молча подошёл к самому краю кирпичной кладки, туда, где ровный дореволюционный овал Попова обрывался, уступая место мягкой, податливой почве. Достал из кармана куртки пачку «L&M», чиркнул спичкой. Огонек вспыхнул ровно, но дым не пошёл вверх, а лениво потянулся обратно в туннель, будто сама подземная клоака испуганно втягивала в себя остатки нашего привычного городского воздуха.

— Сергеич, — сказал я, затягиваясь горьким табаком. — Люба права в одном — это лес. Только вот ни хрена это не Заречье. Я в Зареченском бору с отцом с десяти лет каждый сентябрь опята собирал, все просеки наизусть знаю. Там сосны нормальные, кора рыжая, и пахнет хвоей. А здесь… Ты на деревья-то посмотри.

Мы переступили невидимую черту и вышли из туннеля наружу. Под берцами оказалась странная, жирная почва угольно-чёрного цвета, которая пружинила под весом тела. Вокруг нас, уходя в белёсое, плотное марево тумана, высились исполинские, жуткие стволы. Они были огромными, метра три-четыре в охвате у корней, но самое дикое заключалось в их коре. На ней не было привычных трещин или мха. Вся поверхность этих гигантов была покрыта крупной, плотной чешуёй, тускло отливающей серо-зелёным металлом, аккурат как кожа у какой-нибудь допотопной рептилии. Листьев или хвои на ветках просмотреть не удавалось, так как корявые, узловатые сучья уходили высоко вверх и бесследно растворялись в глухом, сером небе, где не было ни намека на солнце. Свет шёл отовсюду и ниоткуда, мёртвый, ровный и совершенно безжизненный.

— Невероятно… — прошептал Никитаев, и его чернильный карандаш выпал из закоченевших пальцев прямо в чёрную грязь.

Историк даже не заметил этого. Он медленно подошёл к ближайшему чешуйчатому стволу, протянул руку и аккуратно, с каким-то религиозным трепетом коснулся металлической поверхности.

— Это не аномалия… Павел, Любочка, вы понимаете, где мы? Это же тектонический разлом, пространственный карман! Настоящий портал в иную экосистему! Боже мой, да вся официальная академическая наука в Москве после этого рапорта на уши встанет! Это же открытие века!

— Валентин Сергеевич, мне страшно, — зябко обхватила себя руками за плечи Любочка, поблёскивая толстыми стёклами очков в сером полусвете. — Давайте вернёмся. Мы ведь карту составили, стык эпох сфотографировали. Пожалуйста… Здесь как-то очень тихо. Слишком тихо.

Тишина и правда стояла такая, что у меня в ушах начало противно звенеть. В Чечне, в зелёнке под Бамутом, такая тишина всегда означала только одно. Птицы и мелкая живность попрятались, потому что в кустах затаилась засада. Ни шороха травы, ни свиста ветра, ни единого звука цивилизации со стороны нашего райцентра. Город с его девятиэтажками, коммерческими ларьками и блатными разборками остался там, за овальным кирпичным проходом, словно его отрезало огромными ножницами.

— Экспедиция продолжается! — фанатично отрезал Никитаев, и в его глазах за роговыми стёклами вспыхнул тот самый опасный, сектантский огонёк. — Мы обязаны пройти хотя бы немного вперёд. Посмотрите, Павел, там, кажется, есть просека между этими… объектами. Нам нужно зафиксировать ландшафт. Любочка, подготовьте камеру!

— Сергеич, тормози торпеду, — жёстко перехватил я его за брезентовый рукав комбинезона. — Мой уговор был на пятьдесят баксов за прогулку по поповским подвалам. Про заграничные командировки в другие миры разговора не было. Здесь опасно. Я этот дух за версту чую. Нас в учебке на это натаскивали. Разворачиваемся и валим обратно в ливнёвку.

— Павел, не будьте трусом! — резко вырвал руку историк, и на его бледных щеках даже выступил нездоровый румянец. — У нас за спиной надёжный проход. Мы в тридцати метрах от него. Чего вы боитесь? У вас же ствол! Вы десантник или кто? Любочка, за мной!

И этот блаженный дурак решительно зашагал вперёд, тяжело чавкая своими резиновыми сапогами по жирной, податливой почве. Любочка, бросив на меня полный отчаяния взгляд, послушно засеменила следом, вскинув «Зенит» на уровень груди. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти замыкающим. Бросить гражданских в этом вертепе я не мог, так как совесть не позволяла, да и пятьдесят долларов обязывали довести этих придурков до безопасного места.

Вдруг на мгновение плотный туман впереди качнулся, будто огромная театральная кулиса, раздвигаясь узким, ровным коридором.

Там, далеко на скалистом, лишённом растительности холме, высился замок. Он был сложен из потемневшего от времени, почти чёрного камня. Острые, ломаные шпили башенок пробивали серую хмарь, узкие бойницы смотрели на мёртвый чешуйчатый лес угрюмо и зло. Архитектура была дикой, не нашей. Слишком много острых углов, слишком правильные, хищные пропорции. Зрелище длилось всего три секунды, как туман снова накатил густой, сырой волной, пряча каменную громадину в своей мазутной утробе.

— Вы видели?! Вы видели это, Любочка?!

Никитаев аж задохнулся от восторга, фиксируя направление пальцем.

— Там цивилизация! Настоящая средневековая крепость! Нужно подойти ближе к подножию, сделать панорамный снимок!

Мы прошли по просеке ещё метров сто, утопая в жирной, вонючей грязи. Приходилось постоянно пригибаться от низко свисающих чешуйчатых ветвей, которые прикосновением к куртке оставляли липкий, приторный след. Я шёл, держа руку на рукояти под курткой, палец на спусковой скобе, и непрерывно крутил головой на триста шестьдесят градусов. Напряжение росло с каждым шагом, воздух становился всё тяжелее, дышать приходилось ртом.

— Как вы думаете, где мы? — спросила Любочка.

— Что это за место, вы имеете в виду? — переспросил историк.

— Да.

— Трудно сказать. Другой мир? Возможно. Измерение? Также.

— Как в книжках?

— Я не читаю такую бульварщину, Любочка.

«А зря, — подумалось мне. — Может, тогда хотя бы знал более точнее».

Внезапно земля под ногами Никитаева вздулась огромным, жирным бугром. Пласты чёрного дёрна с сухим треском полетели в стороны, и из-под земли, с утробным, влажным чавканьем, вымахнуло нечто исполинское.

Это был огромный кольчатый червь, метра три в длину и толщиной с хорошее сосновое бревно. Мерзкое, слизистое тело существа было сплошь покрыто миллионами мелких, острых роговых шипов, отчего его кожа походила на гигантский наждак. На месте головы у этого подземного исполина зияла круглая, непрерывно пульсирующая воронка пасти, усаженная четырьмя рядами загнутых внутрь крючьев.

Тварь сработала с титанической скоростью взведённой пружины. Единым мощным кольцом она обвила Никитаева поперёк туловища, аккурат поверх его брезентового комбинезона.

Раздался страшный, сухой хруст. Это ломались рёбра историка и позвоночник. Из его рта моментально брызнула густая, тёмная кровь, густо заливая стёкла роговых очков. Сергеич даже заорать не успел, и лишь сипло, по-птичьи взвизгнул, когда кольца чудовища сжались, выдавливая его глаза из орбит. Шипы-наждак сдирали брезент вместе с мясом, превращая тело несчастного в сплошной кровавый фарш.

Я мгновенно выхватил пистолет, ловя тварь в прицел. Но гадина крутилась бешено, извиваясь кольцами, так что ломаное тело историка мотало из стороны в сторону, словно тряпичную куклу, и я рисковал просто всадить весь магазин калибра 7.62 в его же грудь.

Секунда, и кольчатый монстр с глухим, чавкающим звуком ушёл обратно под землю, увлекая изломанного, сочащегося кровью Никитаева в глубокую, сочащуюся жижей нору. Земля просто сомкнулась над ними, оставив на поверхности лишь развороченную воронку чёрной глины да раздавленную кожаную папку с тушевыми схемами.

— А-а-а-а-а! Валентин Сергеевич! А-а-а!

Любочка закричала так, что у меня едва не лопнули барабанные перепонки. Это был дикий, ультразвуковой визг абсолютного, бабьего безумия. Её лицо перекосилось, толстые очки съехали набок.

— Стоять, дура! — заорал я, пытаясь перехватить её за плечо. — Ко мне! К стволу прижмись!

Куда там. Потерявшая от ужаса остатки разума девица бросила «Зенит» прямо в грязь и сорвалась на бег, не разбирая дороги. Она бежала прочь по просеке, спотыкаясь о торчащие чешуйчатые корни и утопая в жирной жиже своими зелёными сапогами. Я рванул за ней, ломая кусты и кроя всё на свете трёхэтажным матом.

— Дура! Не в ту сторону бежишь!

Не успела она пробежать и двадцати метров, как сверху, из густой, скрытой туманом кроны исполинского чешуйчатого дерева, с сухим, костяным треском слетела огромная тень.

Это была кошмарная химера размером с хорошего пригородного кабана, уродливая помесь гигантской птицы и кожистого млекопитающего. Глаз у неё не было вообще, лишь гладкая морда летучей мыши кривилась в голодном оскале, а нижние конечности представляли собой мощные, изогнутые когти, похожие на стальные багры.

Тварь спикировала абсолютно беззвучно, на огромной скорости. Мощные когти с ходу, единым махом вонзились прямо в голову Любочки. Раздался противный, хлюпающий хруст пробиваемого черепа. Девушка даже пикнуть не успела, как химера яростно взмахнула широкими кожистыми крыльями, подняв тучу брызг, и мощным рывком утащила её обмякшее тело куда-то вверх, в серую хмарь тумана. На жирную чёрную почву густо, толчками полилась тёплая алая кровь, да с глухим шлепком упал один сорванный с ноги резиновый сапог, сиротливо оставшийся лежать.

Я замер посреди просеки, тяжело, со свистом дыша и вскинув пистолет на уровень глаз. Вокруг меня снова воцарилась эта проклятая, мёртвая и сытая тишина. Экспедиция Валентина Сергеевича Никитаева была окончена. Из трёх человек живым в этом лесу остался только я.

И теперь я стоял посреди этой кровавой каши один, и моё сердце, которое привыкло стучать ровно даже под перекрёстным огнём, сейчас бешено колотилось о рёбра. Воздух вокруг, казалось, окончательно превратился в болотный кисель, пропитанный запахом крови Любочки и сладковатым духом чешуйчатых деревьев. Армейский опыт кричал мне в оба уха:

«Беги, сержант, беги назад к поповскому туннелю, пока тебя самого не раскатали на фарш!»

Опасаясь, что из верхних ветвей или из-под жирной почвы на меня накинется очередная химера, я испуганно выбежал обратно на открытую просеку. Пистолет в моей руке казался теперь смехотворной игрушкой, детским пугачом против исполинских подземных червей и летающих гадов. Грязь намертво облепила берцы, делая каждый шаг тяжёлым, будто к ногам привязали по пудовой гире.

И в этот самый момент, точно по чьей-то невидимой и зловещей команде, плотный туман над лесом резко разошёлся. Серое марево качнулось и опало к корням, открывая чистое пространство на сотни метров вперёд. А со стороны чёрного каменного замка, чьи ломаные шпили теперь отчётливо и хищно резали мёртвое небо, протрубили рога. Это был не далёкий гул, а близкий, яростный рев, от которого заложило уши.

Я замер как вкопанный, не шевелясь и намертво вцепившись пальцами в рукоять своего ТТ. Из массивных кованых ворот крепости, плавно опустившихся на цепях, одна за другой вылетели чёрные тени. Это была кавалькада. Всадники на антрацитово-чёрных конях неслись по склону холма прямиком в мою сторону, выстроившись клином. Скорость их движения оказалась неестественной, пугающей. Обычные лошади так не скачут даже по ровному ипподрому, а здесь они летели сквозь раскисшую, мазутную грязь, даже не замедляясь.

При их приближении я смог разглядеть скачущих более внимательно. Их было пятеро, четверо мужчин и одна женщина, возглавлявшая этот безумный галоп. Все они обладали невероятной, прямо-таки ангельской красотой. Правильные, точёные черты лица, высокие скулы, идеальные пропорции. На нашей унылой гражданке таких лиц не встретишь даже ни в одном заграничном журнале. Одеты они были в богатые старинные одежды из тяжёлой тёмной ткани и тиснёной кожи, а в руках и за спинами поблёскивало великолепное оружие, длинные мечи с крестовинами, кавалерийские копья, окованные серебром, изящные луки и тяжёлые воронёные арбалеты.

На голове у женщины, летевшей впереди всех, тускло поблёскивала тонкая, изящная диадема, из-под которой водопадом развевались длинные золотистые волосы. Но стоило всадникам приблизиться ещё на пару десятков метров, как вся эта неземная красота мгновенно превратилась в сущий кошмар.

Лицо предводительницы, идеальное и прекрасное, одновременно казалось невыразимо жутким. На нём не было ни одной живой эмоции. Это была неподвижная, застывшая мёртвая маска, лишённая даже намёка на мимику. Тонкие губы не кривились от ярости, ноздри не расширялись от быстрой скачки, а широко раскрытые глаза смотрели вперёд с абсолютным, леденящим душу равнодушием. Впрочем, точно так же жутко выглядели и её спутники. Пятеро прекрасных трупов с застывшими посмертными масками вместо лиц неслись на меня, не издавая ни единого звука.

И тут до моих ушей дошло то, от чего у меня на затылке зашевелились волосы. Кони неслись во весь опор, но я не слышал привычного грохота и стука копыт. Присмотревшись сквозь серый свет, я заметил, что подковы чёрных коней вообще не касаются земли. Они летели в паре сантиметров над жирным чернозёмом, лишь слегка пригибая чахлую траву, словно невесомые призраки.

Времени на размышления этот мёртвый отряд мне не оставил. Расстояние между нами стремительно сокращалось. Сто метров, семьдесят, пятьдесят… Я увидел, как они деловито и слаженно подготовились к убийству. Мужчины по бокам синхронно вытащили из ножен длинные клинки и опустили копейные древка, а золотистая женщина вскинула изящный, матово поблёскивающий арбалет, целясь мне аккурат в переносицу.

Рефлексы сработали быстрее, чем мозг успел запаниковать. Единым прыжком я ушёл в сторону, практически рухнув за мощный чешуйчатый ствол ближайшего исполинского дерева.

Сухой, щелкающий хлопок тетивы, и тяжёлый стальной болт со свистом срезал воздух в том месте, где долю секунды назад находилась моя голова. Снаряд с глухим стуком вошёл в чешуйчатую кору, выбив фонтанчик липкого, пахнущего сока.

Я мгновенно высунулся из-за укрытия, вскинул ТТ на уровень глаз и, поймав в прицел грудь ближайшего копейщика, нажал на спуск.

Грохот разорвал гробовую тишину леса. Пуля чётко, с характерным мокрым шлепком вошла мужчине прямо в центр грудной клетки, разорвав дорогую ткань камзола. На куртке обычного человека после такого попадания со стопроцентной гарантией расплылось бы кровавое пятно, а сам он вылетел бы из седла от гидродинамического удара. Но этот даже не дёрнулся. Его застывшая маска лица осталась абсолютно неподвижной, и он продолжал нестись на меня, выставив вперёд копьё с широким наконечником.

«Да что ж вы за пакость такая?» — подумал я, чувствуя, как подкатывает злая, адреналиновая ярость.

Понимая, что оставаться на месте — это верная смерть, я пригнулся и перебежал к другому дереву, росшему чуть наискосок. На полпути я спиной почувствовал резкое движение воздуха. Клинок второго всадника со свистом разрезал пустоту над моей головой, едва не задев плечо. Сталь чикнула по воротнику отцовской кожаной куртки, оставив ровный надрез. Я упал на колено, перекатился через торчащий корень и снова вскинул пистолет.

Стрелять в этих мёртвых наездников было бесполезно, так как свинец их не тормозил. И тогда я перевёл прицел чуть ниже. Раз! Два! Я выстрелил дважды, но на этот раз метил не в всадника, а в голову летящей впереди чёрной лошади.

Тяжёлые пули ТТ раздробили череп призрачного скакуна. Лошадь под предводительницей не заржала, не захрипела, а она просто мгновенно потеряла опору и рухнула вперёд, превращаясь в бесформенную груду летящих костей и мяса.

Женщина с диадемой упала, от инерции, с дикой силой вылетев из седла. Я чётко видел, как её изящное тело перекувырнулось в воздухе и с размаху приземлилось на жирную почву. В тишине леса громко, отчётливо хрустнула её шея, сломавшись под неестественным косым углом. Длинные, невероятно красивые золотистые волосы водопадом рассыпались по чёрной грязи, перемешиваясь с прелой хвоей.

Остальные трое всадников, пролетев по инерции дальше, начали натужно разворачивать своих чёрных коней среди чешуйчатых стволов, заходя на новый круг. У меня оставалось от силы секунд пятнадцать.

«Твою же мать!»

Позабыв про осторожность, я вскочил и подбежал к упавшей женщине. Она лежала на спине, и её голова была неестественно вывернута вбок, но когда я наклонился над ней, то обомлел. На её мёртвом лице открылись глаза. Холодные, абсолютно пустые, подёрнутые мутной посмертной пеленой, они смотрели прямо на меня с какой-то бездонной, древней ненавистью.

От неё не просто пахло, от неё буквально несло застарелым кладбищенским тленом, густым духом склепа и разложения. Даже на расстоянии полуметра я физически почувствовал могильный, леденящий холод, который волнами исходил от её тела.

— Кто ты? — хрипло спросил я, наводя дрожащий ствол пистолета ей прямо между глаз.

Она не ответила. Её грудь, туго затянутая в изящный, расшитый серебром корсет из дорогой ткани и плотной кожи, не вздымалась. Ей не нужен был воздух, так как в её мёртвых лёгких не было дыхания. Вдруг её бледная, синюшная рука с точёными ногтями рванулась к поясу, нащупывая рукоять длинного кинжала.

Уговаривать меня дважды не требовалось. Приставив тяжёлый ствол ТТ вплотную к её голове, прямо под золотую диадему, я до упора спустил курок.

Бабах! В упор грохот калибра 7.62 прозвучал как взрыв гранаты в закрытом блиндаже. Верхняя часть красивой головки разлетелась напрочь. Но на жирную почву не пролилось ни капли живой человеческой крови, не вылетели ошметки мозгов. Сила выстрела обдала моё лицо и куртку сухим, серым тленом, вонючей пылью и чем-то давно прогнившим, что веками копилось внутри этого прекрасного суррогата. Я отшатнулся, бешено чихая и протирая глаза рукавом.

И в ту же секунду произошло то, чего я ожидать никак не мог. Остальные четверо всадников, которые как раз развернули коней для нового броска, внезапно замерли на месте. Их застывшие маски лиц впервые дрогнули. Они открыли рты и закричали. Это был дикий, безумный, леденящий душу крик, звучавший в одну тональность, словно они управлялись общим радиоканалом. От этого ультразвукового воя у меня внутри всё перевернулось. Всадники одновременно схватились руками за головы, роняя мечи и копья в грязь.

И в этот миг они прямо на моих глазах начали осыпаться серым пеплом. Кожа их трескалась, выпуская тучи сухой гнили, мышцы превращались в труху. Точно так же, распадаясь на чёрные хлопья, осыпались и их призрачные лошади. Прошло не больше пяти секунд, и на жирной почве просеки не осталось ничего живого. Только богатая старинная одежда, пустые кожаные корсеты, мечи, арбалет да сломанные копья сиротливо лежали в грязи среди куч серого праха.

Дыша тяжело, со свистом, утирая липкую вонючую грязь и чужой пепел со своего лица, я медленно выпрямился. Руки мелко дрожали, в магазине пистолета оставалось всего несколько патронов. Экспедиция Валентина Сергеевича превратилась в сущий ад, и я понимал, что лимит моего десантного везения исчерпан до самого донышка.

И в этот самый миг со стороны замка, скрытого в глубине мёртвого леса, вновь зазвучали рога. Но теперь трубил не один рог. Им вторила целая батарея, разносясь гулким, торжественным эхом по всей окрестности. Хозяева крепости поняли, что их передовой дозор уничтожен, и поднимали в ружье всю свою мёртвую армию.

Я не стал больше испытывать судьбу. Развернувшись на пятках, я побежал со всех ног прочь по просеке, утопая в грязи и не заботясь о вещах. Пятьдесят долларов казались теперь самой нелепой шуткой в моей жизни. Главное было, успеть добежать до скалистого утёса, где чернел спасительный проход в наши знакомые, серые купеческие туннели.

Я бежал так, что лёгкие внутри превратились в два горящих куска наждака. Берцы с противным, хлюпающим звуком вязли в жирной чёрной грязи, ветви чешуйчатых деревьев наотмашь хлестали по лицу, оставляя липкие, приторно пахнущие полосы. Я не оборачивался. Сзади, со стороны проклятого каменного замка, ревели рога, гулко, плотно, словно мёртвая армия уже снялась с места и разворачивалась в боевые порядки, чтобы прочесать эту туманную местность до последнего куста.

В голове набатом стучала только одна мысль:

«Успеть. Только бы успеть добежать до утёса».

Это место не было предназначено для живых. Мы сунули нос в чужую среду, и то, что Сергеич с Любочкой остались там в качестве корма, лишь закономерный итог их интеллигентского слабоумия.

Вот и скалистый склон. Серый, ровный овал дореволюционной кладки Попова показался мне в этот момент краше родной хрущёвки. Я буквально раком, цепляясь ободранными пальцами за склизкие камни, взлетел по насыпи и перемахнул невидимую границу, провалившись обратно в сырую, вонючую темноту купеческого туннеля.

Ноги сразу скользнули по мокрому бетону отмостки. Я упал на бок, больно ударившись плечом, но пистолет из рук не выпустил. Развернулся на животе, тяжело и шумно ловя ртом воздух, пахнущий родным городским смрадом, и навёл ствол обратно на овальный проход. Руки ходили ходуном.

Вдруг земля на самой границе портала, прямо в колее чёрного дёрна, яростно зашевелилась. Пласты грязи взлетели вверх, и наружу, шумно и натужно сопя, начала выбираться какая-то новая, невиданная гадина.

Размером чудовище было с хорошую псину, но на этом любое сходство с земной фауной заканчивалось. Дикая, кошмарная помесь крота и какого-то приземистого, недоразвитого медведя. Шерсть росла жёсткими пучками вдоль мощного хребта. Зато передние лапы представляли собой настоящие живые заступы, широченные, с плоскими роговыми когтями толщиной в палец, которыми она с лёгкостью крошила грунт, выбираясь из прохода. Тварь вела себя нагло. Прямой свет, пробивающийся из-за её спины, ей явно не нравился, так как она утробно шипела, брызгая пеной из кожистой пасти, усаженной плоскими жёлтыми пластинами зубов. Ноздри судорожно расширились, втягивая воздух. В складках бледной, серой кожи на морде я разглядел крошечную, затянутую мутной плёнкой щёлочку глаза.

— На, сука! — выдохнул я и, поймав эту слепую щёлочку в прицел, дважды нажал на спуск.

Грохот в замкнутом пространстве кирпичной галереи ударил по ушам, как кувалдой. Пули пошли кучно. Первая с треском выбила кусок чешуйчатой коры на той стороне, а вот вторая аккурат вошла гадине точно в её мутный, плёночный глаз. Из башки монстра полетели брызги густой, чёрной, похожей на дёготь крови.

Тварь тонко, пронзительно взвизгнула. Звук был похож на скрежет ржавой пилы. Кажущаяся медлительность этого подземного мешка с мышцами моментально исчезла. Захлёбываясь собственной кровью, она, ловко перебирая лапами-лопатами, отпрянула назад, завалилась на бок и ходко, воровски устремилась прочь, мгновенно растворившись в лесной серой хмари.

Затвор пистолета встал на задержку. Патроны кончились. Судорожно, ломая ногти, я выдернул пустой магазин, вогнал на его место второй, последний, полный, и рванул затворную раму.

Ждать, пока гадина вернётся с подмогой, или пока из тумана выкатится кавалерия мёртвых, я не собирался. Развернувшись, я припустил бегом по туннелям, лавируя между крысами, грязной ватной паутиной и горами дождевого мусора.

Дальнейшее я помню смутно. Это был сплошной, бесконечный кошмар блуждания по подземным кишкам нашего благословенного райцентра. Ориентиров не было, так как схемы Никитаева остались гнить в чужой чёрной грязи. Я бежал наобум, поворачивая то в бетонные кольца сталинских коллекторов, то возвращаясь в сырые поповские ходы. Несколько раз мне казалось, что из тёмных боковых щелей доносится приторный, удушливый дух, и я снова ломился вперёд, сдирая локти в кровь о шершавую кладку.

Выбрался на поверхность я уже глубоким вечером, когда окончательно стемнело. С трудом, упираясь ногами в склизкие кирпичные стены, я сумел отжать ржавую решётку ливнёвки на окраине парка Культуры, аккурат возле старой церкви Михаила Архангела. Когда я вылез наружу и повалился на чистый, свежий ноябрьский снежок, меня трясло так, что зуб на зуб не попадал. Мир вокруг казался до странности мирным и привычным. Тускло горели жёлтые точки в окнах панельных девятиэтажек, вдали уныло сигналил маневровый тепловоз, а на дорогах раскисал всё тот же серый пригородный чернозём. Обычная гражданская жизнь.

Я добрёл до хрущёвки брата на автомате, пряча ободранные руки в карманы куртки. Слава богу, объясняться с Колькой мне в тот день не пришлось. На моё паническое везение, именно в это ноябрьское утро брат вместе со своей новой пассией улетел на отдых в Египет. Две недели на тёплом синайском песочке. Колька ради этого крутился в своём кооперативе последние полгода без продыху, сбывая пуховики. Дома было пусто, пахло въевшимся в мебель табаком и Колькиным одеколоном. Я закрыл входную дверь на все защёлки, залез в ванну и битый час отмывал горячей водой серую дорожную грязь, пепел мёртвых всадников и мазутную подземную слизь.

Когда брат вернулся через две недели, загорелый, довольный и притащивший кучу глупых сувениров, город уже вовсю жил своими привычными, кровавыми буднями. На исчезновение школьного историка Никитаева и его ассистентки из краеведческого музея Любочки Токаревой никто особого внимания не обратил. Дела об их пропаже в горотделе, конечно, завели для проформы, но расследовать их никто не спешил. За эти две недели в нашем Богом забытом райцентре произошло несколько таких громких и жестоких разборок, что у ментов головы шли кругом. На Центральном рынке взорвали машину одного из коммерсантов, деливших палатки, а в пригороде наглухо положили ещё четверых блатных из бывшей бригады Черепа. На фоне этого криминального винегрета исчезновение двух тихих интеллигентов казалось сущим пустяком. О том, что они ушли под землю вместе со мной, никто в городе не знал. Единственным свидетелем их планов был Колька, но он за время своего египетского отдыха то ли напрочь забыл про эту странную экспедицию, то ли просто не придал значения. Ну ушли и ушли, мало ли куда люди в девяностые деваются.

Но спать спокойно я не мог. Каждую ночь мне снились чешуйчатые деревья, пасть-воронка кольчатого червя и мёртвые прекрасные лица всадников, рассыпающиеся серым прахом. Я понимал, что оставлять эту дверь открытой, чистой воды самоубийство. Рано или поздно они найдут дорогу наружу. Бетонные кольца и ржавые решётки ливнёвок — это просто пластырь на гнилой язве под нашим городом.

Через три дня после спуска я задействовал свои старые армейские связи. Благо, в те лихие времена достать взрывчатку у нужных людей было можно. Мне вынесли четыре тяжёлые тротиловые шашки, моток детонирующего шнура и пару капсюлей-детонаторов. Настоящий сапёрный подарок, надёжный и безотказный.

Ночью я снова вернулся к забору овощебазы. Моросил всё тот же пакостный ноябрьский дождь. Я бесшумно отжал ржавую створку решётки коллектора Попова, спустился вниз и прошёл по туннелю метров двести, аккурат до того места, где старинный красный купеческий кирпич переходил в серый сталинский бетон. На ту сторону, к овальному проходу в мёртвый лес, я выходить даже не думал. Дураков не было.

Я деловито заложил тротил под опорные арки дореволюционной кладки, плотно заклинив шашки между кирпичами, аккуратно протянул шнур назад, к выходу, и зажёг фитиль.

Рвануло знатно. Наверху, на поверхности, в этот момент глухо ухнуло, а земля под забором овощебазы заметно вздрогнула. В туннеле раздался страшный, грохочущий обвал. Купеческий кирпич, выдержавший сто лет грунтовых вод, не устоял против тротила. Своды сложились внутрь, намертво запечатывая проход тоннами прессованной глины и вековых камней.

Правда, на следующий день по городу пошёл слух, что в промзоне со стороны старого пивзавода окончательно просел и частично обрушился один из заброшенных подземных ледников, которые и так стояли под снос. Но на эту мелочь никто внимания не обратил. Коммунальщики просто огородили место провала ржавой проволокой и забыли через два дня. Начальству перед областью лишние заботы были не нужны.

Прошло уже много лет. Страна сменила вывески, а я давно обзавёлся семьёй, нормальной гражданской работой и сединой на висках. Больше я под землю не спускался. Никогда в жизни. Даже когда дома забивался простой слив в ванной, у меня внутри всё непроизвольно цепенело, а в ноздри будто снова ударял приторный запах подземелья.

Тот туманный мир с его чёрным замком и слепыми тварями остался там, за глухим завалом купеческого кирпича Попова. Надеюсь, тротил запечатал эту язву надёжно.