чёрт!..

...Почему именно детектив?
Да кто его знает.
Может быть, потому, что детектив — жанр благодарный: убили человека, нашли труп, обнаружили мотив, подозреваемые начинают нервничать, следователь -- умница, читатель радуется, -- всё становится на свои места.

Писатель написал на первой странице: «Убийство протоирея».
И тут, Господи, если бы он был просто писателем, если бы убитый был для него всего лишь персонажем, если бы тот священник не был когда-то его другом, с которым они говорили до рассвета, смеялись над глупостями, молчали над умным, — если бы, одним словом, между ними не было той продолжительной, странной, совершенно искренней дружбы, которая, как известно, кончается только вместе с человеком, — то, может быть, всё было бы гораздо проще.
Но убитый был живым человеком -- был -- вот в чём беда.
Писатель это прекрасно понимал.

И ведь странно: лицо человека память иногда хранит хуже, чем его голос, голос хуже, чем походку, походку хуже, чем какую-нибудь совершенно ненужную подробность, — скажем, как он однажды, разговаривая, поправил рукав или посмотрел в окно, — и вот эта мелочь вдруг оказывается бессмертнее всего остального.

...Писатель снова взялся за рукопись. Следователь у него был язвительный и совершенно неверующий.

— Нет, — сказал писатель. — Так не пойдёт.

Он написал: «Следователь не верил никому».
И подумал: а ведь я тоже... не верю...  собственной памяти?
Или, может быть, тому, что человека действительно можно убить, а потом спокойно продолжать жить, ходить по улицам, покупать что-то, здороваться с соседями, писать книги — словом, заниматься всеми этими совершенно нормальными делами, которые становятся почти неприличными, если знаешь, что кто-то, ещё недавно ходивший рядом с тобой, больше никогда этого не сделает.

— Чёрт побери! — сказал писатель, побледнев: «Священник сказал: "Не бойтесь".»
Он точно знал, что этих слов убитый никогда не говорил; это придумал сам писатель.
И...  он услышал голос своего мёртвого друга -- услышал внутри.

— Зачем ты это делаешь?

— Что?

— Зачем ты меня убиваешь второй раз?

— Я тебя не убиваю!

— Убиваешь.

Ах, если бы писатель просто сошёл с ума! Ах, если бы можно было всё объяснить усталостью, бессонницей, совестью, памятью — чем угодно!
Но самое страшное заключалось в другом.

...Наутро он обнаружил несколько новых строк:
«Не ищи убийцу.
Ищи того, кому выгодно, чтобы убитый был забыт.
А потом спроси себя: зачем ты пишешь эту книгу?»


...Да, писатель писал детектив не для того, чтобы найти убийцу. Он писал его потому, что не мог вынести простого факта: его друга убили, а он остался жив.
И вот этого — самого простого, самого страшного — ни один детектив объяснить не мог.

Кто стрелял? Зачем? По чьему приказу? Кому было выгодно?
Всё это были вопросы. А ответ был один: человек умер.
А другой человек — его друг — продолжил жить. И, Боже мой, продолжил писать.
И ему стало страшно...  оттого, что этот будущий детектив, возможно, был бы единственным местом, где убитый ещё оставался жив.

......

«Убийца найден. Это тот, кто решил, что мёртвого человека можно превратить в литературного персонажа и тем самым снова распоряжаться его жизнью» -- написал и зачеркнул: он, писатель, был тем, кто ничего не мог изменить, ничего не мог предотвратить и спустя годы мог сделать только одно — попытаться не дать человеку исчезнуть окончательно.
На первой странице, где когда-то стояло: «Убийство протоиерея», он написал: «Просветитель, протоиерей».