эта глава из новой книги

Глава шестая. Школа

Первого сентября я весёлый и счастливый пошёл в школу — и был страшно разочарован.

Оказалось, департамент образования не разрешил мне сдать экзамены экстерном. В Казахстане это разрешалось только детям, которые по состоянию здоровья не могли посещать школу. Когда мама стала настаивать, инспектор образования жёстко сказала:

— То, что вы столько лет не отдавали ребёнка в школу, — это не просто ошибка. Это нарушение закона. Вы использовали детский труд. Благодарите судьбу, что он не состоял на учёте в ауле. Теперь вся ответственность лежит на вас.

Так я оказался в первом классе — переросток, выше почти всех первоклассников на целую голову. Меня посадили за последнюю парту. Одноклассники с любопытством и настороженностью смотрели на меня, а я чувствовал себя каким-то неудачником.

На перемене ребята сразу окружили меня:

— Почему ты раньше не учился?

Я был доверчивым ребёнком и честно рассказал, что несколько лет нянчил сестру, помогал родителям.

На следующий день вся школа уже знала мою историю.

Возле кабинета меня встретили пятиклассники:

— Нянька пришла!

Их было много. Они смеялись, принесли соску, предлагали «налить молочка», изображали плачущих младенцев.

Для них это была смешная игра.

Для меня — первое настоящее унижение.

Но самое страшное произошло после уроков.

Когда я вышел со школьного двора, меня окружила компания старших мальчишек.

— Тысячу тенге неси!

— Почему я должен вам что-то давать? — удивился я. — Я вас даже не знаю. Не надо меня оскорблять.

— Смотрите, какой смелый! Да он же аулбай! Он только соски умеет раздавать малышам!

Они окружили меня плотным кольцом, заслонив от прохожих. Проверили карманы, а потом начали толкать и пинать.

Во мне словно проснулся аульский мальчишка.

Я был младше многих из них, но вырос в степи, где своих не били и не унижали. В ауле мальчишки могли поссориться, могли подраться, но шестеро против одного — это было нечестно.

Я был почти одного роста с некоторыми из них. И вдруг понял: если сейчас испугаюсь, они будут бить меня ещё сильнее.

Во мне проснулась злость. А может, мои предки-батыры решили помочь.

Я отскочил от первого удара.

Потом от второго.

С детства я играл в футбол и привык быстро двигаться, резко менять направление, уходить от столкновения. Я лихо скакал на лошади и хорошо чувствовал движение. Теперь эти навыки пригодились мне совсем для другого.

Мой рюкзак сорвали с плеча, но я успел схватить его и стал отбиваться им.

Замах — я отскакивал.

Они бросались на меня — я уходил в сторону.

Рюкзак мелькал передо мной, словно щит. Я не лез вперёд, а старался не дать им окружить меня со всех сторон.

Толпа не ожидала, что аульский мальчишка кинется защищаться. Они были уверены, что им ничего не стоит сломать меня, унизить и заставить отдать деньги.

Но у меня получалось отбиваться.

Один получил рюкзаком по плечу и отступил. Второй тоже остановился. Третий отошёл.

Наверное, они понимали, что шестеро против одного — нечестно.

Но остальные не собирались отступать.

Я продолжал двигаться и отбиваться.

И тут я вспомнил слова дедушки.

Когда-то он разговаривал с друзьями и сказал:

— Страшнее предательства и подлости ничего нет. Надо бояться человека, который один не может решить простой вопрос и сразу зовёт на помощь толпу. Коллектив — это когда люди объединяются, чтобы решать общие проблемы. А если несколько человек собираются против одного, чтобы его унизить или избить, — это уже не сила.

Тогда я не придал его словам особого значения.

А теперь понял.

Шестеро против одного.

Разве это по-мужски?

Я уже почти выбрался из кольца, когда произошло то, чего я совсем не ожидал.

Двое или трое из них внезапно натянули мне на голову полиэтиленовый пакет и успели даже завязать его.

Воздуха не стало.

Я перестал видеть. Попытался сорвать пакет руками, но они не давали.

Я стал задыхаться.

Сначала я ещё пытался держаться, но потом появилась паника. Сердце забилось так сильно, что мне показалось, будто оно сейчас выскочит из груди.

На несколько страшных секунд мне показалось, что я сейчас задохнусь.

Они стояли рядом и комментировали происходящее. Когда видели, что я совсем задыхаюсь, немного приоткрывали пакет, а потом снова натягивали его.

Я уже не думал о драке.

Мне хотелось только одного — вдохнуть.

К счастью, пожилой прохожий заметил, что происходит, и бросился ко мне.

— Эй! Что вы творите?!

Мальчишки испугались и разбежались.

Я стоял, тяжело дыша, и долго не мог прийти в себя.

Домой я пришёл грязный.

Воротник рубашки был разорван, пуговицы оторваны, на коленях и локтях остались следы от падения. Лицо горело, а руки ещё дрожали.

Я закрыл за собой дверь и несколько секунд просто стоял.

Мне казалось, что мальчишки всё ещё где-то рядом.

«Аулбай!»

«Тысячу тенге неси!»

Я сжал кулаки.

Больше всего мне хотелось, чтобы кто-нибудь сейчас оказался рядом. Чтобы я мог рассказать всё от начала до конца и услышать:

«Ты ни в чём не виноват».

Но в квартире было тихо.

Я посмотрел на свою порванную рубашку — и заплакал.

Сначала тихо, потом всё сильнее, пока не стал рыдать.

Мне было одиноко.

Родители словно не хотели понимать, что я всего лишь мальчишка. Мне хотелось казаться неуязвимым, особенно перед отцом. Хотелось, чтобы он относился ко мне как к сыну, которого нужно вырастить смелым мужчиной: научить защищать себя, не бояться трудностей и отвечать за тех, кто слабее.

Но я этого не чувствовал.

И тогда я дал себе возможность поплакать.

Мне это было необходимо.

После приезда из аула во мне слишком многое накопилось. Все мои переживания стали одним большим комом, который день за днём рос внутри и наконец треснул.

Я плакал и не пытался остановиться.

Потом мне почему-то стало стыдно.

Хотя это не я напал на шестерых.

Не я проверял чужие карманы.

Не я натягивал пакет на голову.

Это они должны были стыдиться.

Я подошёл к зеркалу и увидел своё лицо. На щеке краснел след от удара.

Я вспомнил аул.

Дедушку.

Его друзей, сидящих за столом.

«Страшнее предательства и подлости ничего нет…»

Теперь я понимал эти слова совсем по-другому.

Я вдруг подумал: а если бы пожилой прохожий не подошёл?

От этой мысли мне стало холодно.

Я снова представил полиэтиленовый пакет на своей голове. Как становится трудно дышать. Как ты пытаешься вдохнуть, а воздуха нет.

Я невольно провёл рукой по лицу.

Нет.

Я не хотел больше об этом думать.

Но мысль сама возвращалась.

В тот день я впервые понял: в городе можно встретить не только хороших людей.

И ещё я понял другое: иногда человек должен суметь защитить себя сам.

Но настоящая сила, наверное, совсем не в том, чтобы победить кого-то.

Настоящая сила — не позволить превратить себя в такого же жестокого человека.

На следующее утро мама решила идти со мной в школу.

Директор долго разговаривала по телефону, делая вид, будто нас не существует. Наконец она нехотя подняла глаза.

Выслушав маму, она равнодушно сказала:

— Ты мужчина. Это пойдёт тебе на пользу. Учись сам решать свои проблемы.

Потом посмотрела на меня:

— Кто первый начал драку? Разве ты не из аула? Что здесь оскорбительного?

Меня всегда удивляло, почему некоторые городские ребята произносили слово «аулбай» с насмешкой, будто это было оскорбление. Я никак не мог понять: чего они стыдятся?

Разве их родители не выросли в ауле?

Разве их дедушки и бабушки не пасли скот, не встречали рассветы в степи, не жили под этим огромным небом?

Разве можно смеяться над тем местом, откуда начинается твоя семья?

Для многих казахстанцев Казахстан начинался с бескрайней степи.

С отар овец, мирно пасущихся на зелёных просторах. Со стад коров, неторопливо возвращающихся домой. С табунов лошадей, свободно летящих по степи, словно ветер.

Он начинался с запаха полыни, чабреца и полевых цветов, с тёплого саумала по утрам и тишины, которую нарушали только жаворонки.

Над степью раскинулось такое огромное небо, что казалось — конца ему нет. Ночью оно вспыхивало миллиардами звёзд, и я долго смотрел на них, представляя, что каждая звезда хранит чью-то мечту.

А утром заря медленно шла по небу, осторожно приподнимая алый подол своего платья, чтобы не зацепиться за рога белых небесных овечек.

Мне казалось, что именно степь научила казахов быть щедрыми, терпеливыми и свободными.

Наверное, широта казахской души родилась именно здесь — среди бескрайних просторов, ветра и живой земли.

Город был совсем другим.

Он был как будто заколдованный и застывший, словно каждый день надевал одно и то же лицо: те же бетонные стены, те же окна, тот же шум машин.

Иногда мне казалось, что он застыл в одном обличье, как огромная каменная статуя.

Степь никогда не была одинаковой — она жила, менялась вместе с солнцем, ветром, дождём и временем года.

Поэтому, когда я слышал слово «аулбай», мне становилось не обидно за себя. Мне становилось жалко тех, кто успел забыть, откуда начинается его Родина.

Мама не выдержала:

— Это уже не его проблема. Это проблема вашей школы. Эти дети — ваши ученики, и за последствия отвечаете вы. То есть у вас считается нормальным избивать новичка? Тогда я обращусь в прессу.

Учительница испугалась и догнала нас в коридоре, тихо признавшись, что директор — жена депутата и такими вопросами заниматься не любит.

Нас отвели в кабинет завуча, где уже стояли перепуганные мальчишки. Их заставили попросить у меня прощения.

Когда мама спросила, почему мой сын должен приносить им тысячу тенге, они всё отрицали.

Мама пригрозила обратиться в ювенальную полицию и поставить их на учёт.

Через несколько минут прибежали их родители, но вместо извинений начали обвинять мою маму:

— Это вы сделали из сына няньку!

— Он вместо школы работал!

— Это вы виноваты, что ребёнок не учился!

Мама молча слушала и бледнела.

Наверное, впервые она услышала со стороны страшную правду: всё это время они с отцом действительно нарушали закон.

Администрация школы сделала всё, чтобы снять с себя вину: она рассказала родителям о ситуации в нашей семье.

Позже директор даже сама приехала к нам домой, испугавшись возможных последствий скандала.

Вечером дома родители долго разговаривали. Я услышал слова отца:

— Не поднимай больше эту тему. Он умный… Ещё заявит когда-нибудь на нас…

После того случая школа уже никогда не казалась мне безопасным местом.

Впереди меня ждало ещё много испытаний.

И хуже всего было не то, что меня били. Самым страшным оставалось воспоминание о пакете, который прилип к моему лицу.

Откуда такой садизм у этих ребятишек? Разве они не знали, что совершают преступление?

Я тогда понял, как легко человек может потерять жизнь.

Как родители объяснили бы мою смерть бабушке и дедушке?

И если судьба оставила мне жизнь, значит, впереди меня ждало что-то ещё.

Может, они стали черствыми оттого, что выросли в каменных джунглях?

Если бы они выросли в просторной степи, где каждый день не похож на другой, где поют с утра птицы и ветер жеребёнком приглашает пробежаться по просторам…

Позже я много раз думал: а если бы я задохнулся?

Что родители сказали бы старикам? Как объяснили, что внука сделали нянькой, если в отделе образования им открыто пригрозили статьёй за использование детского труда?