Мир прекрасен

Он проснулся — и сразу начал себе внушать:
«Жизнь прекрасна. Я жив. Я не умер».

Повторял, как заклинание, сквозь зубы, будто отбивался от темноты.
Каждое слово давалось с усилием — будто он не убеждал себя, а пробивал стену.
А комната стояла холодная, чужая, и тишина давила так, что хотелось снова закрыть глаза.
Но он шептал громче: «Прекрасно. Жив. Не умер».
И в этом повторении было больше страха, чем веры.

Он зажмурился — и попытался собрать картинку, которая должна была быть правильной: солнце, запах кофе, что-то обычное и надёжное. Но вместо этого видел только серые полосы на обоях, будто кто-то провёл по ним ножом. Тогда он стал цепляться за слова, как за канат над пропастью: «Прекрасно» — вдох, «Жив» — выдох, «Не умер» — ещё один шаг, даже если шаг был только мыслью.

С каждым повтором голос становился твёрже, но в груди всё равно шевелилось что-то колючее — будто внутри сидел наблюдатель, который тихо усмехался: «Ты сам себе врёшь». И от этого приходилось кричать про «прекрасную жизнь» ещё отчаяннее, уже почти до хрипа, чтобы заглушить этого наблюдателя.

Он заставил себя встать, упереться ладонями в край кровати, почувствовать твёрдость дерева под пальцами — это было настоящее, это нельзя было подделать. И он вцепился в эту реальность: дерево, холод, тяжесть в ногах. «Я здесь, — прошипел он себе. — Я жив. Не умер. Значит, можно двигаться».

И он сделал шаг. Потом ещё один. Не потому что поверил в «прекрасно», а потому что повторять это оказалось единственным способом не рухнуть обратно в темноту.

А потом слово «прекрасно» вдруг потеряло смысл.

Не исчезло — осталось, как обломок, но опустело изнутри, как стакан, из которого вылили воду. Он ещё пытался его произнести, но губы не слушались — или губы двигались, а слова не было, и он не мог понять разницу.

Первыми ушли звуки. Комната, которая давила тишиной, стала тише ещё — но по-другому, как будто у тишины тоже есть глубина и она начала его затягивать. Серые полосы на обоях поплыли, потеряли края. Он хотел сфокусировать взгляд, но глаза уже не отвечали на запрос — смотрели куда-то сквозь стены, сквозь потолок, сквозь всё.

Потом начали гаснуть слова. «Жив» — это слово последнее, что ещё держалось, как тлеющий фитиль. Он повторял его, но с каждым разом оно становилось короче, тише, невесомее — пока не превратилось в один выдох, в слабое дрожание воздуха на губах. И даже это дрожание погасло.

Мысль не оборвалась — она истончалась.

Как нить, которую вытягивают всё медленнее и медленнее, и уже не понять, тянется ли она ещё или оборвалась, просто рука не успела это почувствовать. Образы ещё мелькали — обрывки комнаты, край кровати, ощущение холода в пальцах, — но они теряли связь друг с другом, рассыпались, как страницы из разорванной книги на ветру. Каждый улетал сам по себе, и между ними оставалось всё больше пустоты.

Он ещё пытался ухватиться за что-то — за «не умер», за дерево под ладонью, за холод, — но пальцы уже не чувствовали, и холод стал не холодом, а отсутствием чего бы то ни было. И комната уже не давила — она просто перестала быть.

Последним погасло то, что нельзя назвать ни словом, ни чувством — простое, животное знание «я есть». Оно не исчезло сразу. Оно тлело, как точка в темноте, крошечная, едва различимая. И он — или то, что от него осталось — ещё цеплялся за эту точку, потому что это было последнее, что отличало «есть» от «нет».

А потом и точка погасла.

Не было страха. Не было темноты. Не было ничего — даже пустоты, потому что пустоту кто-то должен ощущать, а некому.

Комната осталась. Холодная, с серыми полосами на обоях. Тело на кровати — неподвижное, с приоткрытым ртом, будто последние слова застряли где-то на полпути. Ладонь всё ещё лежала на краю кровати, пальцы чуть согнуты, будто держали что-то, чего уже не было.

А за окном — обычное утро. Обычный свет. Мир, которому было всё равно.