(к 100-летию со дня рождения Зоткина Владимира Матвеевича – военного писателя, члена Союза писателей СССР (с 1978 г.), члена Союза писателей России (с 1991 г.); родился 25 сентября 1924 г. – умер 7 июня 2004 г.)
Выветривает время имена,
Стирает даты, яркие когда-то. Историей становится война,
Уходим в книги мы, её солдаты.
Михаил Шестериков,
советский поэт, фронтовик,
участник Сталинградской битвы,
сражения на Курской дуге
и боёв на Днепре
С самого детства нашему и следующим за нами поколениям известно крылатое изречение – строка из стихотворения Ольги Берггольц, написанного в 1959 году для мемориальной стены на Пискарёвском кладбище и посвящённого ленинградцам, погибшим в годы блокады во время Великой Отечественной войны: «НИКТО НЕ ЗАБЫТ И НИЧТО НЕ ЗАБЫТО». Не забыты? Готовя публицистический материал к круглым датам донского писателя-фронтовика Зоткина Владимира Матвеевича –100-летию со дня рождения и 20-ти годам ухода из жизни, я досконально изучил найденные на просторах Интернета публикации о жизни и деятельности этого человека. Как литературовед, взявший на себя обязательство наиболее полно рассказать о жизни и творчестве этого человека, с горечью должен констатировать: не всегда работает берггольцевская заповедь в наши дни. Нет, нельзя сказать, что о Владимире Матвеевиче совсем забыли. Помнят писателя, например, в Донской государственной публичной библиотеке; поиском недостающих биографических сведений в отделе краеведения занимается сотрудник библиотеки Лариса Капреловна Поповян. А литературовед, прозаик, член Союза писателей России Антонина Анатольевна Попова много сил отдала исследованию творчества писателей Дона, в том числе и ветеранов Великой Отечественной войны. В 2023 году ею издан поистине бесценный труд – книга-хронограф «Бессмертный полк донской литературы», куда вошёл и очерк о Владимире Матвеевиче Зоткине. Естественно, снять все вопросы относительно «белых пятен» в биографии писателя по ряду объективных причин Антонине Анатольевне не удалось. Так в чём же суть этих «белых пятен» в биографии писателя-фронтовика?
Те материалы о жизнедеятельности Владимира Зоткина, что размещены не только в Википедии, но и на других литературных сайтах, страдают очень уж непомерной краткостью, содержат ряд разночтений и неопределённостей. В частности, до последнего времени оставались неизвестными ни дата смерти этого заслуженного человека, ни место его погребения, указан лишь год смерти – 2004-й. Кроме того, нет никаких сведений о составе его семьи, месте проживания в Ростове-на-Дону. И, пожалуй, самое главное, нет ответа на вопрос, по какой причине чиновник системы исполнительной власти областного уровня, коим являлся В.М. Зоткин в послевоенные годы, в самой что ни на есть середине своего жизненного пути (в возрасте 40 лет из 79 прожитых) круто меняет характер трудовой деятельности? Именно в этот момент он неожиданно завершает карьеру управленца среднего звена, более года нигде не работает, а с августа 1965 года становится пенсионером и начинает заниматься доселе несвойственным для себя делом – литературным творчеством. Попробуем приоткрыть эти тайны биографии донского писателя-фронтовика.
* * *
Владимир Матвеевич Зоткин родился 25 сентября 1924 года в селе Волчиха Покровской волости Славгородского уезда Омской губернии [в настоящее время пгт Волчиха – административный и культурный центр одноимённого района Алтайского края с населением в 10 тысяч жителей – прим. В.Ш.], в семье участника красного партизанского движения в Сибири в годы колчаковщины. У отца Матвея Зоткина кроме Володи было ещё двое детей – сын и дочь. Володя был старшим ребёнком в семье. Матери у них не было, жили с мачехой. Отец после Гражданской войны стал партийным работником районного масштаба. Дети видели его редко: постоянные разъезды по командировкам, пленумы, бюро, исполкомы. Мачеха тоже до позднего вечера пропадала на работе, поэтому в детстве они находились под присмотром домработницы. А с 10 лет Володя, как старший ребёнок в семье, уже сам должен был управляться и по дому (наколоть дров, принести воды из колодца), и по хозяйству (вычистить конюшню и коровник, косить сено). В школе Володя Зоткин учился по-разному. Многое зависело от учителя: если тот ему нравился и предмет он знал на отлично, если нет – то и предмет осиливал едва на тройку. Так, например, история и география у него были любимыми предметами, а математику невзлюбил. А всё потому, что однажды молодая математичка выгнала его из класса за баловство. Пострадала математика. Тем не менее, мечта у него была – стать военным. Вообще же, Владимир относится к тому поколению советских людей, которым жизнь не предоставила права выбирать: кем быть? Жизнь сама задавала им траекторию судьбы – время было такое. Волчихинскую среднюю школу Владимир Зоткин окончил перед самым началом Великой Отечественной войны. Субботним вечером 21 июня 1941 года он со своим десятым классом проводили выпускной бал, а уже на следующий день после полудня по радио прозвучало знаменитое обращение к гражданам СССР народного комиссара иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова в связи с нападением Германии на Советский Союз и начале Отечественной войны. Под всеобщую мобилизацию, объявленную в понедельник 23 июня, выпускник Зоткин не подпадал: первыми на фронт призывались лица 1905 – 1918 гг. рождения. Поэтому парень, которому не исполнилось даже 17 лет, не будучи комсомольцем [в ряды ВЛКСМ он вступит позже, в 1942 году, обучаясь в Забайкальском пехотном училище – прим. В.Ш.], обратился в Волчихинский райком комсомола с просьбой отправить его на фронт добровольцем. Ему, понятно, и там было отказано. И тогда он уехал из родного дома почти за 700 километров – в село Асино Новосибирской области [ныне город Асино Томской области – прим. В.Ш.]. В начале войны туда было эвакуировано Киевское военное пехотное училище, куда Владимир решил поступить. Однако, училище ещё не успели развернуть на новом месте [откроют только в январе 1942 года – прим. В.Ш.]. Поэтому в сентябре 1941 года, когда Зоткину исполнилось полных 17 лет, его, всё же, призвали на военную службу через Асиновский райвоенкомат и направили на обучение в Иркутскую военную школу авиационных механиков. Обучение проводилось по ускоренной программе – годичный курс подготовки был «сжат» до полугода, потому учебные занятия длились «от темна до темна». Попал новобранец Зоткин в октябрьский набор 1941 года, а уже в апреле 1942 года состоялся этот самый ускоренный выпуск – с присвоением воинского звания «сержант технической службы». И вместе с другими выпускниками, согласно телеграмме Управления Военно-учебными заведениями, он должен был быть откомандированным в Мальтинские лагеря [под г. Усолье-Сибирское – прим. В.Ш.], где формировалась 399-я стрелковая дивизия для переброски в район Сталинграда. Опять же, новоиспечённый «сержант технической службы» не достиг даже 18-летнего возраста. Его, не мудрствуя лукаво, снова отправили на обучение – теперь на станцию Дивизионная [северная окраина г. Улан-Удэ – прим. В.Ш.], где в феврале 1942 года было создано Забайкальское военно-пехотное училище Красной Армии. Его профиль – подготовка командиров взводов и рот по стрелковому, пулемётному и миномётному профилям. Зоткина зачисли в миномётную курсантскую роту. Здесь уже требования к курсантам были повышенные: крепкое здоровье, рабоче-крестьянское социальное происхождение, политическая благонадёжность и образование не ниже 7-ми классов. Все эти категории требований были безупречными для Владимира Зоткина. Кроме специальных предметов в программу подготовки входило изучение тактики боя. Как вспоминал Владимир Матвеевич, «учили только наступлению; считалось, что обороне научимся сами». Обучение в пехотном училище закончилось 20 августа 1942 года. Выпускников вывели на станцию, погрузили в эшелон и отправили по неизвестному для них месту назначения. Через пять дней, преодолев расстояние в 5 тысяч километров, эшелон прибыл на станцию Тундуш [в двух десятках километров западнее уральского города Златоуста – прим. В.Ш.] и расквартирован в соседнем селе Куваши. В этом глухом местечке заканчивалось формирование 97-й отдельной стрелковой бригады (97-й осбр), куда в составе отдельного миномётного дивизиона и был зачислен Владимир Матвеевич Зоткин в качестве командира расчёта – в звании… младшего сержанта. Видимо, в спешке понизили в воинском звании; ведь звание сержанта технической службы ему уже было присвоено по окончании школы авиационных механиков. А спешка была связана с необходимостью срочной отправки новых воинских формирований на помощь оборонявшемуся Сталинграду: в начале октября 1942 года 97-я осбр была передана из Резерва Ставки Верховного главнокомандования в состав 7-го стрелкового корпуса 64-й армии Сталинградского фронта.
* * *
В составе миномётного дивизиона этой 97-й осбр восемнадцатилетний младший сержант Зоткин и получил боевое крещение – на Волге, в районе Бекетовки (юго-запад Сталинграда). Здесь самая большая наступательная операция началась 25 октября. Наступление велось на всём правом фланге 64-й армии от высоты 145,5 до посёлка Купоросного. Главный удар наносился в районе высоты 95,9 и рощи «Квадратная». В 5 часов утра стрелковые батальоны 7-го стрелкового корпуса без единого выстрела, сплошной семикилометровой цепью пошли на первую оборонительную линию противника. Миномётный расчёт младшего сержанта Зоткина в этом бою непосредственно участвовал в тяжелейших сражениях за высоту 145,5 (Лысую гору). Вот суждение о значимости этой Лысой горы из уст командира 71-й пехотной дивизии вермахта, генерал-майора Фридриха Роске: «Взятие высоты открывает русским путь к центру города и всю оборону южного участка превращает в ничто». Следовательно, по важности, напряжению и масштабам потерь бои за высоту 145,5 можно сравнить с ожесточённой битвой за Мамаев курган. Трудно себе представить более суровое боевое крещение:18-летний парень, фактически прямо с колёс вступает в первый в своей жизни бой. Да, какой бой! С вызывающей психической атакой на фашистские позиции. И таких воинов, которым не исполнилось и двадцати лет, в той семикилометровой шеренге шло на врага более половины. Вот как много лет спустя его описал Владимир Матвеевич в своей документальной повести «У Волги»: «Несмотря на плотный огонь врага, цепь, оставляя за собой раненых и павших, с шага перешла на бег. Могучим потоком она прокатилась через окопы, свинцом и штыками захлестнув в них всё живое… Захлёбывающийся треск пулемётов, злобная скороговорка автоматов, разрывы гранат, частая винтовочная стрельба, мат и протяжный, выворачивающий наизнанку крик “а-а-а-а-а!”, исторгаемый тысячами молодых, опьянённых азартом боя, злобой и болью людей – слились в единую какофонию звуков ближнего боя, в которой только изощрённое ухо опытного военачальника может уловить те оттенки, по каким на слух судят об успехе атаки и подавляемых очагах сопротивления противника». И выдержала душа молодого советского солдата, не надломилась! Сам писатель эту юношескую стойкость объяснял так: «Я не буду сомневаться в подлинности чувств человека, в восемнадцатилетнем возрасте побывавшем в сражениях, если он скажет, что ждал первого боя, стремился к нему, или сбежал на фронт, чтобы принять личное участие в битвах. Не вызовет недоверия его рассказ о том, что страха в бою он не испытал, что ему было интересно. Не вызовет потому, что [сам я] под первой бомбёжкой и в первой атаке, кроме любопытства к необычному да жалости к раненым товарищам, других ощущений не испытал. В первой атаке я убил четырёх немцев» (1). Вот это, укоренившееся с первого боя любопытство к войне вскоре и подвело юного бойца Зоткина – он был ранен, причём, что обидно, не в яростном бою.
Конец декабря 1942-го и первая декада января 1943-го года характеризовалась относительным затишьем: время от времени случались спонтанные межокопные перестрелки; по заданию командования осуществлялись вылазки в стан врага мелкими разведгруппами с целью добычи «языков». И лишь новогодние «поздравления» немцев, оборонявших высоту 145,5, ознаменовались миномётным залпом в сторону их позиций.
Утром 9 января партийная организация отдельного миномётного дивизиона 97-й осбр приняла командира расчёта Зоткина в ряды ВКП(б) – пока, как водится, только кандидатом в члены ленинской партии (правда, коричневую книжечку кандидата в члены партии он получит только в июне того же года – в полевом госпитале села Русская Халань ему вручит её заместитель начальника политотдела 93-й гвардии стрелковой дивизии, майор Ссюхин). Полноправным же членом ВКП(б) Владимир Зоткин станет и того позже – только в канун битвы за Днепр, аккурат, в праздник Великого Октября (7 ноября 1943 г. его вызовут в политотдел 93-й гвардейской дивизии и вручат партийный билет № 05943001). А уже в полдень, накинув автомат ППШ на плечо, он вызвался сопровождать командира дивизиона на позицию одной из батарей. И там, на нейтральной полосе увидел сбитый немцами штурмовик Ил-2, лежавший на брюхе с повреждённым мотором метрах в восьмидесяти от наших окопов. Тут и взыграло то самое, юношеское любопытство: при обучении в школе авиамехаников таких машин там не было. Не раздумывая, по-пластунски подполз к машине, забрался в кабину, осмотрел её, подержался за ручку управления. Удовлетворив своё любопытство, начал было вываливаться из кабины на крыло. Увлёкшись, юный боец не заметил, как из вражеского окопа его взяли на прицел. Короткая пулемётная очередь с противным жужжанием ударила по фюзеляжу. Он тут же отпрянул в кабину, спрятался за бронированной обшивкой и стал вслух, по-взрослому награждать себя крепкими эпитетами: мол, так здесь можно до ночи просидеть и закоченеть ни за понюшку табаку. Однако растерянность длилась недолго. Сжав всю волю в кулак, младший сержант Зоткин хладнокровно снял с плеча ППШ, положил его ствол на бортик кабины, отрегулировал прицел на дальность и дал в ответ две коротких очереди. Затем рыбкой «нырнул» из кабины прямо на землю и по старому следу пополз к своим окопам. И тут немцы начали миномётный обстрел. Примерно на полпути метрах в двадцати прогремел взрыв и по правой руке чуть выше запястья с тыльной стороны что-то больно ударило. И заалел снег у кисти. Не дожидаясь новых разрывов, резко вскочил и пулей метнулся к окопу. Головой вниз проворно нырнул в него, чуть не свернув себе шею. Зашёл в землянку командира батареи и доложил о своей «экскурсии» к самолёту. Русским народным языком получил устный выговор от него. Благо, в этот момент в землянке находился военфельдшер, он и поставил диагноз: «Ранение слепое, осколок удалить надо – в санроту иди». А тот, придя в себя, неожиданно заявил: «А, боль – небольшая, потому я отказываюсь. Некогда мне по лазаретам бегать: вчера в штабе бригады сам слышал о готовящемся нашем наступлении на 10 января». И только суровое предостережение фельдшера о том, что если приключится гангрена, то вообще руку оттяпают, и ни в какие наступления больше идти не придётся, заставило молодого бойца изменить решение. В санроте рану осмотрела женщина-хирург. Объяснила ему, что после операции надо полежать несколько дней в лазарете для своевременной обработки и наблюдения за раной. Он и её уговорил не делать операцию и отпустить его в часть для непременного участия в наступлении. Так и воевал командир миномётного расчёта с перебинтованной правой рукой выше кисти до самого завершения великого сражения на Волге – Сталинградской битвы. В том числе принимал участие в завершающей операции по пленению генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса и его штаба, но уже в составе другого, Донского фронта. И только в первый мирный день на сталинградской земле, 3 февраля, когда Владимир Зоткин зашёл к артиллеристам своей бригады, которые обосновались в двухэтажном здании роддома, его уговорили перебинтовать рану. Оказалось, что рана уже загноилась, и из неё торчал заострённый конец осколка. До медиков было далеко и «операцию» по извлечению осколка ему делал штабной офицер-артиллерист. Прокалив две швейные иглы в пламени коптящего светильника из гильзы снаряда сорокапятки, тот зажал ими торчащий конец осколка и рывком выдернул его. Вытерев тампоном гной и кровь, забинтовал рану и подарил извлечённый осколок размером с кедровый орешек на память раненому. И вся операция.
В самом конце 1942 года (30 декабря) с целью реализации стратегического плана ликвидации обороняющейся фашистской группировки под кодовым названием «Кольцо» 64-я армия, в которую входила и «зоткинская» 97-я осбр, не меняя место дислокации, была передана Донскому фронту. Именно 97-й отдельной бригаде совместно с 38-й мотострелковой бригадой принадлежит честь окружения штаба 6-й армии вермахта во главе с генерал-фельдмаршалом Фридрихом Паулюсом, который находился в подвале здания Центрального универмага г. Сталинграда. И первая парламентёрская группа во главе с начальником разведотдела, старшим лейтенантом Васильевым в штаб немецкой 6-й армии для предъявления требования капитуляции была направлена именно от 97-й осбр. Через три дня после завершения этой величайшей в мировой истории Сталинградской битвы (5 февраля 1943 года) основательно поредевшая 97-я осбр снова была выведена в Резерв Ставки Верховного главнокомандования и после нового формирования 1 марта 1943 года переименована в 13-ю гвардейскую стрелковую бригаду. А миномётчик Зоткин назначен разведчиком-наблюдателем и повышен в звании до гвардии сержанта.
В составе 7-го стрелкового корпуса 13-я гвардейская стрелковая бригада с 21 марта 1943 года передана в распоряжение командования Юго-Западного фронта. Уже здесь его ждала награда – орден Красной Звезды. В приказе № 022 по 13-й гвардейской отдельной стрелковой бригаде от 14 апреля 1943 года сказано: «От имени Президиума Верховного Совета Союза ССР за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество награждаю ОРДЕНОМ КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ: п.8. гвардии младшего сержанта [наградные документы готовились до повышения в звании; наградной лист, подписанный командиром отдельного миномётного дивизиона, капитаном Юровым, датирован 18 февраля 1943 г. – прим. В.Ш.] Зоткина Владимира Матвеевича – разведчика-наблюдателя отдельного 120-ти миллиметрового миномётного дивизиона. Комбриг, генерал-майор В. Тихомиров». Из лаконичной формулировки приказа неясно: в чём же конкретно выразились «проявленные … доблесть и мужество»? Поэтому обратимся к другому архивному документу – Наградному листу: «Тов. Зоткин… проявил смелость, храбрость и мужество в боях с немецкими оккупантами за Песчаные бугры [рубежи на Лысой горе; в настоящее время там находятся братские могилы и мемориал с установленным в память воинов 64-й армии 22-х метровым обелиском– прим. В.Ш.]. 22 января 1943 года 1-я рота 3-го отдельного стрелкового батальона 97-й осбр вела в траншеях гранатный бой с обороняющимся противником. Во время этого боя был тяжело ранен командир роты, лейтенант Карпенко. Когда ранили командира, рота остановилась в нерешительности. Видя такое положение, т. Зоткин по своей личной инициативе взял на себя командование ротой и приказал двум красноармейцам взять по мешку гранат и двигаться за ним вперёд. В этом бою лично т. Зоткин убил 6 солдат и 1 офицера. Вместе с ротой захватил 6 блиндажей, и взяли в плен 21 солдата. Рота продвинулась вперёд до 2-х километров». Правда, вручат высокую государственную награду ему только в первый день нового 1944 года перед самым началом Кировоградской наступательной операции, когда старший сержант Зоткин уже был командиром артиллерийского взвода. Как вспоминал сам Владимир Матвеевич, это событие прошло буднично: «На исходе первого дня 1944 года вдруг вызвали на командный пункт (КП) полка [278-го гвардейского стрелкового полка – прим. В.Ш.]. Добрался к нему уже в сумерках. В лощине около блиндажа КП вызванным приказали построиться. Нас набралось до десятка. Только выровнялись – из блиндажа вышел командир полка, майор Власенко и приступил к вручению государственных наград. Ровным голосом Андрей Герасимович поздравил каждого, затем предложил возвращаться в подразделения. Получил я орден Красной Звезды, которым был награждён прошлой весной за январские бои в Сталинграде. Как ни приято получать награду, год ожиданий стушевал краски чувств. За это время я трижды был ранен, стал инвалидом и прошёл с боями больше тысячи километров» (2).
Вот так, раненый в руку, с неизвлечённым из раны осколком воевал тов. Зоткин. По всему видно, что факт своего ранения он скрыл от командира дивизиона, ибо в графе о ранениях и контузиях наградного листа капитан Юров своим каллиграфическим почерком написал: «Ранений и контузий не имеет».
Так от Волжских берегов началась фронтовая путь-дорожка будущего донского писателя-баталиста Владимира Матвеевича Зоткина. Путь тернистый и трудный. Кем-то свыше, как будто намеренно, ему была уготована судьба стать непосредственным участником целой цепи самых масштабных и кровопролитных битв Второй мировой войны. Не военачальником-полководцем, не военным корреспондентом – простым солдатом, место которому в самом пекле войны. Наверное, так было угодно Провидению: окунуть безусого мальчишку в самые судьбоносные ратные события ХХ века с тем, чтобы он, имея феноменально фотографическую память, потом, в будущем, став писателем, в мельчайших подробностях рассказал о них будущим поколениям своих соотечественников.
* * *
Дальнейший фронтовой путь к Победе сержанта Зоткина лежал через дым пожарищ, огонь боёв, кровь и смерть. Эти фатальные спутники войны где-то уже поджидали его. Но не о них думалось молодому бойцу под стук колёс видавшей виды теплушки. Солдат о смерти думать не любит. «Ради смерти в бой идти нет смысла. В бой идут, чтобы побеждать, а не быть побитыми», – мысленно рассуждал юный солдат-победитель на пути к следующей великой битве. Он ещё не догадывался, что абсолютно во всех предстоящих битвах Великой Отечественной ему дано выйти победителем. Мыслимо ли, ни одного проигранного крупного сражения!
Дав протяжный паровозный гудок в предрассветной апрельской мгле, воинский эшелон медленно вползал на станцию под названием Валуйки. Это в 150 километрах юго-восточнее Белгорода. Значит, прибыли на Курскую дугу. То, что здесь не менее «жарко», чем в Сталинграде, убедились в тот же день: не успевший разгрузиться эшелон атаковал фашистский самолёт, сбросив осколочные бомбы и обстреляв вагоны из пулемёта. Крепко досталось, как раз, миномётному дивизиону: из двухсот человек личного состава 30 погибло и 45 ранено, в том числе и трое из командного состава. Немыслимо, за все бои в Сталинграде дивизион столько не потерял личного состава, как здесь – при единственном авиационном налёте.
Через неделю после прибытия под Прохоровку (25 апреля 1943 года) было оперативно проведено переформирование войсковых подразделений: 13-я гвардейская стрелковая бригада была расформирована; её подразделения переданы в состав 93-й гвардейской стрелковой дивизии (35-го гвардейского стрелкового корпуса), приданной Воронежскому фронту. Отдельный миномётный дивизион тоже был расформирован; личный состав передан 278-му гвардейскому стрелковому полку вышеназванной дивизии. А сержант Зоткин зачислен в него с повышением в должности – командиром 3-го огневого взвода противотанковой батареи. Каково, а? Восемнадцатилетнего мальчишку в звании сержанта – на офицерскую должность! До вступления в боевые действия 278-й стрелковый полк был дислоцирован в селе Холодном [в 30 километрах от Прохоровки – места крупнейшего танкового сражения Второй мировой войны – прим. В.Ш.]. Новоиспечённому командиру взвода несказанно повезло с этим местом расквартирования: в Холодном он встретил… свою первую любовь – Катюшу. Правда, ранее с нею он уже однажды столкнулся там, в сталинградской Бекетовке. Она была поварихой в медсанбате. Кто-то из санитарок, звонко хохоча, крикнул симпатичной девушке: «Катюша, смотри, женихи к нам в баньку шагают. Пойдём подглядывать?!» А та, которую назвали Катюшей, ничего лучше не придумала, как при боевых товарищах съязвить в адрес молоденького миномётчика, у которого за плечом был ППШ: «Солдатик, зачем в баню идёшь с автоматом? От санитарочек отстреливаться, если пойдут на вас «в атаку»?» Растерялся боец, оробел и ничего не смог ответить. Но сердчишко ёкнуло: приглянулась бедовая девчонка. С тех пор он её не видел. А здесь, в Холодном она служила поварихой в комендантском взводе. Встретились случайно, пригласила зайти, чему Владимир и удивился, и обрадовался одновременно. Но воспользовался приглашением лишь через пару дней, когда набрался решительности. Их вечерние гуляния за селом и слушания соловьиных трелей длились недолго – до тех пор, пока в начале мая толком не закончившие формирование полки были приведены в боевую готовность – ожидалось наступление немцев. И только в прощальный вечер влюблённый кавалер решился осторожно приобнять возлюбленную. А вот поцеловать так и не посмел. Больше он Катюшу никогда не увидит. А четыре месяца спустя, когда полки 93-й гвардейской стрелковой дивизии вышли к Днепру в районе небольшого городка с диковинным названием Кобеляки, что на Полтавщине, тёплым сентябрьским вечером Владимир шагал по просёлочной дороге в расположение своей батареи. Навстречу ему двигалась телега, в которой находился раненый боец. Рядом с телегой шла щупленькая девушка, одетая в солдатскую форму явно не со своего плеча. Ничего особенного он в ней не увидел, и потому, не останавливаясь, прошёл мимо. Вдруг его окликнули тревожным женским голосом: «Володя, подожди! Ты, наверно, меня не знаешь. А я тебя два раза видела в комендантском взводе. Ты к Кате приходил». На вопрос: «А где она?» – девушка поведала: когда взвод отходил от Рождественки, Катю тяжело ранило в бедро, сильно повредило крупный кровеносный сосуд. За короткое время она потеряла много крови, самим остановить её не удалось, а врача поблизости не оказалось. Катя умерла в повозке у села Озерово. «Перед смертью она просила передать тебе прощальный привет. Я выполняю её последнее желание», – опустив голову, тихо сказала девушка. С минуту молчал Владимир, пытаясь осознать услышанную страшную весть. Потом так же тихо спросил: «Где похоронили?» Девушка подняла своё скорбное лицо и дрожащим голосом ответила: «Мы положили её на землю у дороги и накрыли мокрой от крови шинелью. А на повозку сели двое раненых. И всё». Она ещё с минуту постояла, не проронив больше ни слова, может быть, ожидая новых вопросов, потом медленно обернулась и побрела за повозкой. А он продолжал стоять среди дороги, и только в голове стучала её последняя фраза: «И всё. И всё…» Была девушка Катя – и нет теперь. Как её фамилия, где она жила – у живой не спросил. Где и кем похоронена – спросить не у кого…
В самом начале лета в расквартированных в селе Холодном подразделениях были отмечены значительные потери личного состава, причём, небоевые – свирепствовал тиф. Сразил он и стойкого воина Зоткина, обладавшего отменным сибирским здоровьем и весившего, как он сам выражался, «пять пудов» [82 килограмма – прим. В.Ш.]. И вынужден был он отваляться на больничной койке в тыловом госпитале, находившемся в селе Русская Халань в помещении начальной школы [расположенном в 45 км восточнее места дислокации его миномётной роты – села Холодное. – Прим. В.Ш.]. Первая лазаретная неделя прошла в бессознательном бреду. Через три с половиной недели Владимира Зоткина выписали из госпиталя – слабого, худющего, и «… в нём веса теперь не больше трёх пудов» (3). Его выписали, как и положено, в батальон выздоравливающих. Однако это был бы не Зоткин, с десяти лет мечтавший стать военным, если бы внял строгому предписанию: ещё 15 суток отдыхать и амбулаторно долечиваться. Он вышел на дорогу за селом и вскоре поймал машину своего дивизиона – на ней старшина одной из батарей ездил в тыл за молодым картофелем. Радуясь, что сразу встретил своих, он залез в кузов и устроился на запасном колесе. К вечеру он уже был в своей части.
Начиналась Курская стратегическая оборонительная операция. Основные боевые действия развернулись на южном и северном фасах Курского выступа, цель которых – сорвать план летнего наступления немецких войск «Цитадель». Уже в ходе этих боёв в середине июля 93-я гвардейская стрелковая дивизия (командир – генерал-майор Тихомиров Владимир Васильевич) в составе 35-го гвардейского стрелкового корпуса была передана 69-й армии Степного фронта и с приданными ей миномётным и истребительно-противотанковым полками заняла полосу обороны вдоль восточного берега реки Северский Донец. Дивизии поставлена задача: не допустить прорыва танков противника со стороны Авдеевки и Александровки. Батарея противотанковой малокалиберной зенитной артиллерии (МЗА), в которой нёс службу сержант Зоткин, временно приданная 285-му полку майора Рудика Григория Афанасьевича, заняла участок обороны за восточной окраиной Авдеевки – села на Белгородчине (в 20 км юго-восточнее Прохоровки). В центре участка высота 222,1. За 25 дней непрерывных ожесточённых боёв, в которых 93-я стрелковая дивизия и оборонялась, и наступала, и дралась в «мешке», и снова наступала, потери личного состава составили более шести тысяч солдат и офицеров; из них пять тысяч ранеными. И у соседних соединений потери были не меньшими. Но у немцев они были ещё большими. В результате их тщательно готовившееся наступление лопнуло, как мыльный пузырь.
Путь на Белгород был открыт. И к утру 6-го августа стрелковый полк майора Рудика вместе с батареей МЗА заняли боевые позиции в селе Супруновка – практически на северо-западной окраине Белгорода. Вот тут-то сержанту Зоткину крупно не повезло. Этим же утром со стороны Харькова прилетела шестёрка юнкерсов, прорвавшись сквозь заградительный огонь нашей зенитной артиллерии. И «завыли» падающие на их позиции авиабомбы. Сам Владимир Матвеевич этот налёт фашистской авиации описывал так: «Мы лежим у станин орудия на ровной, утоптанной поверхности улицы. Пытаюсь вжаться телом в грунт и, повернув голову влево, наблюдаю, как стремительно надвигается на землю очередная тройка бомб, впереди летящими ветрянками взрывателей просверливая словно от боли воющий воздух. Грохочет близкий строенный взрыв. Он встряхивает меня вместе с землёй. Одновременно тело пронизывает жгучая боль. Она перехватывает дыхание. Не могу ни вздохнуть, ни выдохнуть, будто лёгкие превратились в плотную тяжёлую массу. Способность дышать возвращается примерно через минуту. Но дышу с большим усилием, словно на меня навалили груду кирпичей. Правой рукой шевелить больно. Интересно, что же произошло? Неужели ранило?» (4) Только часам к 9-ти, когда юнкерсы улетели и прекратилась в селе стрельба, его осмотрел сослуживец и установил, что на спине между лопатками – большая (10 х 3 см) рваная кровоточащая рана. Он же перебинтовал раненого Зоткина, помог надеть гимнастёрку и посоветовал ему отправляться в тыл. И хотя тот чувствовал себя плохо (после тифа толком не поправился, а тут ещё и потеря крови), но соврал, что пока чувствует себя терпимо, а станет хуже – уйдёт. Вместе со своей батареей МЗА на машине он перемешается к новому месту дислокации – в населённый пункт Дубовое. А там уже пехота ведёт бой с фашистами. Отцепив орудия от машин и установив их прямо на сельской улице, артиллеристы тоже ввязываются в перестрелку. Немцы тут же вызывают на подмогу авиазвено фоккеров. Те методично сбрасывают бомбы на позиции советской артиллерии, всякий раз заходя на новые круги. Сержант Зоткин, сняв шлем и прижимая правое ухо к земле, безотрывно следит за пикирующими вражескими самолётами. Вдруг чувствует сильнейший удар в область левого виска. Вот так описывает сам Владимир Матвеевич этот трагический случай: «Машинально к виску подношу правую руку. Средний палец проваливается в рану. Зачем я снял шлем? В нём не ранило бы. Проносится мысль: “Я убит. Это последние блики сознания. Надо отойти от орудия, чтобы труп не мешал ребятам. На жаре он скоро начнёт смердеть. Такое соседство – не радость”. Вскакиваю, шагаю в сторону стен дома. Из раны и носа обильно идёт кровь. Левый глаз потух. Что-то долго не наступает смерть. Идущая носом кровь мешает дышать. Ложусь на спину в какой-то кювет и отрешённо смотрю в небо. Немецкие самолёты уходят. Лежать на спине больно. Снова встаю. Кровотечение из носа прекратилось, но дышать через него не могу. Забит наглухо. Вдохнув, закрываю рот и с силой пытаюсь продуть нос. Эффект от этого “действа” получается неожиданный: нос не прочистился, а лицо раздувается как резиновая камера. Веки глаз и щёки неестественно разбухают, словно у больного водянкой. Правый глаз видит окружающее через узкую щель между век, которую даже с помощью пальцев не удаётся сделать более широкой. Эти превращения начинают меня пугать. Я приготовился к смерти, а грозит слепота. Жизнь в абсолютной тьме не для меня».
Вот так в один день с интервалом всего лишь в четыре часа командир огневого взвода, сержант Зоткин получил два тяжёлых ранения. Осознав своё положение, пришёл в отчаяние: при своих подчинённых вытащил из кобуры трофейный вальтер, взвёл курок и приставил пистолет к здоровому правому виску. Один из подчинённых вовремя заломил ему руку и выхватил оружие. Всё равно для себя он решил, что если совсем ослепнет, то осуществит задуманное позднее.
С большой рваной раной на спине, пробитым левым виском, да ещё, как установлено позднее в госпитале, с осколком в мозгу за правым глазом он был отправлен сначала в только что освобождённый Белгород, а оттуда ему предстоял долгий путь в тыловой госпиталь. Добрался до него, расположенного в маленьком хуторке Телешовка, в четырёх километрах восточнее села Скородного, только к обеду следующих суток. Добирался сам – где на попутных полуторках, а где и пешком. Госпиталь размещался в… бывшей конюшне, врача-окулиста в нём не оказалось, поэтому сержанту Зоткину продезинфицировали обе раны, перебинтовали и на следующий день отправили вместе с другими такими же тяжелоранеными в Старый Оскол, в другой госпиталь. Там у сопровождающей раненых медсестры приняли только лежачих раненых, по Зоткину и ещё двоим ходячим раненым она получила отказ – нет мест. Отправились в посёлок Чернянка. Там располагались сразу три госпиталя. Но и они переполнены – никого не берут. Повезли дальше на юг – теперь в Новый Оскол. В первом госпитале отказали, во втором – двоих разместили, исключая Зоткина. Его возили по всему городку – от госпиталя к госпиталю, и везде отказ – или госпиталь переполнен, или нет глазного отделения. Измученная медсестра была вынуждена обратиться к начальнику местного эвакопункта. Тот направил их… назад – в то самое село Русская Халань, находившееся в 3-х километрах западнее Чернянки. Только госпиталь теперь был другой, не тот, в котором его спасали от тифа. Туда недавно перебазировался полевой передвижной госпиталь № 2215 (ППГ-2215). И, судя по внешнему виду помещения, располагался он в обыкновенном… курятнике. На счастье и Владимира, и сопровождавшей его медсестры здесь, наконец, оказалось глазное отделение. Правда, пробыл в нём он всего лишь один день. Вечером в палату заглянула молоденькая медсестра Алла, принесла Зоткину его бумажник, обнаруженный в сданных им на «прожарку» вещах. А в нём – всё самое ценное для солдата: красноармейская книжка, комсомольский билет, карточка кандидата в члены ВКП(б), выписка из приказа о награждении орденом Красной Звезды и справка на получение медали «За оборону Сталинграда». Как бы невзначай, мимоходом предложила познакомиться. А заодно и сообщила ему «радостную» весть: «Вчера раненых эвакуировали в глубокий тыл, остались только выздоравливающие. Поэтому завтра нас переводят… – девушка смущённо опустила глаза, – в Новый Оскол». И получила от раненого кавалера возмутительный упрёк: «Эти ежедневные переезды из меня душу вытрясут. Три дня – на колёсах, считай, уже километров под триста намотал! И завтра – снова…». Она осторожно положила свою ладошку на плечо Владимира и спокойным тоном напомнила, что при таком ранении нервничать опасно. В этот момент даже в густеющем сумраке неосвещённой палаты своим единственным зрячим глазом он сумел таки разглядеть мягкий овал её лица и длинные косы, уложенные венцом: «А неплоха!» – мелькнула лихая мысль в раненой голове бойца. Медсестра уже покидала палату, когда её настиг неожиданный вопрос: «Сколько лет вам?» Не оборачиваясь, грудным голосом Алла ответила: «Столько же, сколько и вам – восемнадцать».
На следующее утро, сразу после завтрака его и ещё одного раненого в глаз и в живот красноармейца отправили в Новый Оскол на… гужевом транспорте. Рядом с Владимиром устроилась Алла. На середине пути сделали привал. Наш тяжелораненый кавалер зря времени в тени придорожных деревьев не терял. Увидев цветущие по обочинам дороги ромашки и васильки, собрал из них огромный букет, связал его молодой веточкой от какого-то кустарника и, выдавив из себя краткое «вот, возьми!», вручил его медсестре. Та почему-то покраснела и только прошептала: «Спасибо!» И тут он словно прозрел: рядом с ним на телеге сидела очень красивая девушка. Пропорционально сложенная фигура с точёными ножками и небольшой грудью, правильные черты лица, карие глаза и длинные тёмно-русые косы – кажется, это неземное создание изваял гениальный скульптор. Молодого бойца пленили её плавные движения рук и мягкий тембр голоса, свидетельствовавших о ровном женском характере, каким обладает далеко не каждая представительница прекрасной половины рода человеческого. Увидел так близко от себя красавицу и… словно лишился языка – так до самого города ни слова ей не промолвил.
Новооскольский полевой госпиталь № 2410 (ППГ-2410) оказался на юго-западной окраине города, в километре от излучины реки Оскол. И вновь Владимиру «повезло»: лечебное заведение размещалось в корпусах бывшей… птицефермы. Такому совпадению, что на третьем уж месте кряду попадает в госпитали, разместившиеся в животноводческих помещениях, он уже не удивился. Понимал, что при громадном числе раненых, оседавших, в основном, во фронтовых тылах, невозможно все медучреждения развёртывать в зданиях школ, клубов, домов культуры. Мало таких зданий уцелело.
В этом госпитале сердца Аллы и Владимира не просто забились в одном ритме. Так уж случилось, что только она могла влиять на принятие решений этим упрямым молодым парнем. Дело в том, что опытный военврач Раппопорт быстро установил причину слепоты раненого Зоткина на левый глаз: рентген показал, что осколочек в полсантиметра диаметром остановился в решётчатых пазухах почти за правым глазом. Из-за этого левый глаз воспалился и перестал видеть. Была опасность ослепнуть и на правый глаз. Поэтому доктор настаивал на срочной операции: «Левый глаз надо удалять, так как воспаление может распространиться и на правый глаз. Что делать с осколком – решим поздней». И что же врачу-хирургу ответил лихой боец? А вот что: «Удалять не дам. Ослепну – похороните». Врач, было, решил вразумить его шуткой: живых, мол, не хоронят. Да разве упрямого сибиряка переубедишь: «Я буду мёртвым», – ответил Владимир и зашагал в палату. И там он не находил себе места – его постоянно одолевали чёрные мысли: «Боли в голове усиливаются. Я не знаю, что делать: идти на операцию или, отказавшись от вмешательства хирурга, ослепнуть и умереть? Доктор сказал, что меня комиссуют. Это значит я инвалид. Ни на что не годен. Должен находиться в тылу, пропадать дома. А я с десяти лет мечтал быть военным. И стал им в семнадцать. Я радовался, что ехал на фронт. Я умею воевать с холодным расчётом, грамотно воевать. В Сталинграде и у Белгорода я подтвердил это умение в качестве автоматчика, разведчика, миномётчика, артиллериста. В ролях рядового и командира. Моё место в армии. Почему же меня собираются из неё выгонять? Разве воином может быть только тот, у кого по паре рук и ног, по два глаза и здоровая требуха? Ведь это нелепо! Досадно, что и Алка думает так же. Она сидит рядом, гладит мои руки, целует их. Называет их героическими. И просит, чтобы я смирился со всем, что мне уготовано. Во имя чего? Мне нужна жизнь без изъятий. Не хочу за неё цепляться только для того, чтобы видеть, как другие живут, чувствовать себя лишь присутствующим при жизни».
Все те дни Алла, едва освободившись от обязанностей госпитальной медсестры, спешила к Владимиру, уговаривала его подниматься с койки и идти с ней гулять по окрестностям Нового Оскола. А он и во время прогулок твердил одно и то же: «Глаз удалять не дам. А вдруг его удаление – ошибка? Если даже видеть не будет – пусть останется ради сохранения симметрии». И всё-таки смогла эта девчушка убедить его согласиться на операцию. А ведь в госпитале Алла служила едва ли пару месяцев – в начале лета 1943 года после окончания 1-го курса самолётостроительного факультета Московского авиационного института, где прошла ускоренный курс медицинской подготовки, она была мобилизована на фронт. И своего горя за недолгую жизнь успела хлебнуть: перед войной умерла мать; вот уж полтора года нет никаких вестей от отца, ушедшего на фронт в начале сорок второго.
На следующее утро в сопровождении Аллы он уверенно шагнул за полог, отгораживавший операционную от больничной палаты, и подставил голову для снятия бинтов. Попросил у Аллы зеркальце, в последний раз правым зрячим глазом взглянул на сильно заплывший левый. Без посторонней помощи лёг на операционный стол и по-военному скомандовал: «Режьте!»
Операция прошла быстро. Правда, осколок в голове тревожить хирург не решился. Но через три дня опухоль с лица спала, раны на виске и между лопатками стали затягиваться. Во время одной из прогулок на вопрос Аллы: «Что ты намерен делать?», Владимир твёрдо заявил: «Возвращаться в дивизию. Теперь мне ясно, что воевать могу. И пока не дойду до западной государственной границы – армию не оставлю. А если прогонят – один буду воевать. Оружие себе добуду». Алла назвала это мальчишеством и, не подумав, невольно обидела парня, напомнив рвущемуся в бой артиллеристу, что он – инвалид. И не просто одноглазый, а с железиной в голове. Взыграло самолюбие у Владимира, но любящее сердце тут же пригасило накал ответа: «Вот поэтому и буду воевать только до западной границы. Дальше не пойду, чтобы в Европе не смеялись, что в нашей армии служат инвалиды». Теперь ответ вывел из себя подругу. Она почти кричала ему в лицо: «Как можно утверждать такое?! Миллионы погибли, а ты разве бессмертный? Ведь доктор говорит, что после такого ранения ты жив остался благодаря счастливой случайности. Теперь твоё место в глубоком тылу. Ты должен вести спокойный образ жизни, оберегать свою психику от потрясений…», – девушка вдруг запнулась, и долго молчала, как бы что-то обдумывая в уме. Потом с лукавинкой в голосе попросила: «Поцелуй меня». И тут кавалер, может быть сам того не желая, проявил свою природную деревенскую непосредственность – начал объяснять любимой девушке, что целоваться ему ещё не приходилось, и как приниматься за такое дело он толком не знает. С едва скрываемой досадой Алла вернулась к прежнему разговору: «Тебе надо ехать в тыловой госпиталь. Там могут подобрать протез глаза». Этот совет ему показался стоящим. «О протезе мне как-то думать не приходилось. А ведь с ним я буду иметь обычный вид, и тогда легче станет разговаривать с формалистами», – промелькнула обнадёживающая мысль в раненной голове. Владимир неожиданно приблизился к возлюбленной и, сам того не осознавая, крепко обнял её и робко прижал свои губы к её красивым губкам. Потом резко отстранился и уточнил: «Это – за дельный совет».
Утром 20 августа 1943 года врач избавил Владимира от «чалмы», заменив её лёгкой повязкой, и принял решение о его эвакуации в тыловой госпиталь для долечивания и поправки. Настало время расставания влюблённых друг в друга бойца-артиллериста и санитарки-красавицы. Остаток дня и всю ночь до рассвета они, уйдя в степные окрестности Нового Оскола, упивались друг другом. Между страстными – до боли, до синяков, до одурения – поцелуями они говорили о планах на будущее. Владимир читал возлюбленной свои, непременно «военные» стихи, естественно, далёкие от художественного совершенства. Вот такие:
Людскую речь глуша окрест,
Артиллерийские полки,
С указанных штабами мест
Накрыв врага вдоль всей луки,
Где собирался недвижимо
Ждать нашу зимнюю погодку,
Огнём предельного режима
Заговорили во всю глотку.
Алле в тот день было неважно, о чём говорил ставший ей очень дорогим юноша в госпитальном халате, какие стихи он читал ей по памяти – главное, что он был рядом, и она стремилась крепко запомнить теперь такой родной для неё басистый голос. А он, почувствовав уверенность в себе, хвалился ей, что стихов у него много, а иные тянут то ли на поэмы, то ли на баллады. Пробовать перо начал в декабре прошлого года, в окопах Сталинграда. И «напробовал» уже несколько записных книжек. Темы – строго профилированы: война собственными глазами; о фронтовых дорогах, боевых товарищах, воинской доблести. В содержание произведений намеренно заложены даты, фамилии, факты. «Интересно будет прочесть лет через двадцать», – невольно вырвалось из уст девушки.
Утром следующего дня Алла вызвалась сопровождать до железнодорожного вокзала группу эвакуируемых в глубокий тыл раненых красноармейцев. Пока в санитарном эшелоне размещали лежачих раненых Владимир и Алла, крепко обнявшись, стояли на перроне Новооскольского вокзала и давали друг дружке клятвенные обещания: любить, хранить верность и часто писать письма. Паровоз дал прощальный гудок. Последний поцелуй, прыжок на ступеньку последнего вагона и протяжный девичий крик вдогонку: «Я буду ждать тебя, Володенька-а!»
Через сутки санитарный поезд, шедший сначала на юг – до уже печально знакомых Валуек, а от них продолживший путь на восток, прибыл на станцию Бобров, расположенную в сотне километров юго-восточнее Воронежа. Там в двухэтажном кирпичном здании школы (о чудо!), стоящем недалеко от озера, размещался Эвакогоспиталь № 410. А его глазное отделение находилось в полукилометре к центру города, в здании бывшей «Мужской гимназии» – ни тебе курятников, ни конеферм. Всё здесь было не так, как в прифронтовых госпиталях: в глаза бьёт умопомрачительная чистота: стены, потолки, простыни, наволочки и летние костюмы ходячих раненых – ослепительной белизны. Одно плохо – сюда Владимир приехал, кажется, напрасно: глазных протезов здесь нет. Бесцельно провалявшись на госпитальной койке глазного отделения более недели и выведав, что протезов даже не затребовали, твёрдо решил отсюда уматывать. «Рана на спине покрылась струпом, значит, затягивается. С получением военного обмундирования осложнений быть не должно. А документы о ранении (справки, история болезни) – зачем мне их получать? Поеду-ка я в свою 93-ю гвардейскую дивизию, там знают, где и когда я ранен. Личные документы при мне. Никто не упрекнёт меня за такое решение», – мысленно убеждал себя гвардии сержант Зоткин. И, будто бы находясь на партийном собрании, завершил свою мысль оригинальным лозунгом собственного сочинения: «НА ФРОНТ НЕ ДЕЗЕРТИРУЮТ!»
Окончательно убедив себя в необходимости возвращения в свою войсковую часть, Владимир решил сообщить об этом Алле. Писать пространные письма он не привык, поэтому уложился в десяток строк. Написал, что протеза для него в госпитале не нашлось, поэтому придётся воевать с повязкой на левом глазу. В любви не признавался; считал, что Алла и так знает, что он её любит. Правда, не удержался и, всё-таки, сделал приписку: «Мне в Новом Осколе было лучше». Свернув лист треугольником, в качестве обратного адреса он вывел на нём номер полевой почты своего гвардейского полка, будучи абсолютно уверенным, что к моменту Алкиного ответа вернётся в свою войсковую часть. И уже, было, собрался опустить его в госпитальный почтовый ящик. Вдруг, что-то остановило его. Взглянул на конверт-треуголку, почесал затылок и достал из кармана огрызок химического карандаша. Послюнявил его и… наискосок подписал каждый угол. Один – «Вера», второй – «Надежда», а третий, понятно, – «Любовь».
Трудности возвращения на фронт стали одолевать сержанта Зоткина с первых же шагов – военно-врачебная комиссия под председательством начальника госпиталя, военврача первого ранга Е.А. Рабиновича вынесла непреклонный вердикт: негоден к дальнейшей службе в армии. Сам Ефим Абрамович пытался убедить несговорчивого бойца: «Если руководствоваться лишь 2-й графой статьи 98, пункт “в” руководящего документа “Расписание болезней”, то этого достаточно, чтобы уволить тебя по чистой. А ты, батенька, ещё и с железной “начинкой” в голове. Что же ты хочешь от нас?» Но упрямый юноша не сдавался: «Товарищ военврач, пишите какие угодно статьи, но измените заключение». Однако, председатель комиссии был непреклонен. Отеческим тоном он подытожил разговор: «В каждой статье, дорогой, прямо указывается, каким должно быть заключение. Принимать своё мы не вольны». Все члены комиссии согласно закивали головами. Обозлённый таким единодушием, Зоткин резко вспылил, обозвав всю комиссию жалкими формалистами, для которых циркуляр – превыше всего. И с вызовом произнёс «прощальную» речь: «Человека, который не умеет воевать, но по вашим статьям не подлежит снятию с учёта, вы отправите в запасной полк, хотя он был в строю балластом и до самой смерти им останется. А меня вы отправляете домой, хотя место моё – на фронте. Всё равно я буду воевать! Обойдусь без ваших бумажек и заключений».
«Бумажек и заключений» ему так и не выдали, но и в сборах на фронт не отказали: вернули военную форму, даже новую гимнастёрку пожаловали вместо разорванной осколком. В канцелярии Зоткин получил продаттестат, а в перевязочной палате ему дали на дорогу бинт, чтобы менять повязку на глазнице. И зашагал он на железнодорожную станцию.
* * *
Пока сержант Зоткин мыкался по госпиталям, победоносно завершилась битва на Курской дуге (5 июля – 23 августа 1943 года). Силами Воронежского и Степного фронтов в те же августовские дни была успешно завершена и Белгородско-Харьковская наступательная операция с полным освобождением Харькова (завершающий этап Курской битвы). В этом огромном городе он и догнал свой 278-й гвардейский стрелковый полк. Шагая по Сумской улице, Владимир то и дело сталкивался с сослуживцами из своего артдивизиона. И каждый из них практически одинаково выражал своё удивление: «А я слышал, что ты умер от ран». В ответ он каждого поучал тоже одной и той же фразой: «Не верь ложным слухам». На возражение: «Как узнать, что ложно и что не ложно?» – иронично парировал: «Нутром должен чуять!»
К вечеру третьего сентября сержант Зоткин прибыл в родной дивизион. Обошёл всех боевых товарищей своего взвода, просил при объятиях сильно не тискать – рана на спине ещё не зажила. Потом отправился на доклад о прибытии для дальнейшей службы к командиру дивизиона, майору Осипенко. Тот встретил подчинённого мрачной шуткой: «Вот и хорошо. А собирался стреляться. Торопливость в таких делах ни к чему». Но узнав, что доблестный артиллерист вернулся на фронт без глаза, без медицинских документов, да ещё и признанный военно-медицинской комиссией негодным к службе, сильно пригорюнился: куда такого? Однако, порядком обстрелянный боец и своего командира смог убедить тоже: «Я что, прошусь в наводчики? Даже в заряжающие не набиваюсь. Я же командир взвода. Чтобы видеть поле боя и отдавать орудийным расчётам команду “Огонь!” – мне и одного глаза хватит. Я уже привык». Командир с доводами согласился и дал добро на возвращение в свою батарею. Да ещё пообещал запросить его документы из госпиталя. Молодой боец, было, запротивился: мол, обходился без них до этой минуты – обойдусь и в будущем. Гвардии майор, человек с довоенным житейским опытом, тут же поправил его: «Кончится война – тебя демобилизуют. Для назначения пенсии как инвалиду войны потребуются документы. У тебя же их нет. Значит, пенсии лишишься. А ведь ты получил увечье не в пьяной драке. Понимаешь это или нет?» – «Понимаю», – умерил свой пыл сержант Зоткин.
Шёл Владимир Зоткин в расположение своей батареи с чувством победителя и в уме как бы подытоживал свою фронтовую жизнь: «В этом месяце мне стукнет девятнадцать. Много это или мало? По-моему, для человека, прошедшего через две гигантских мясорубки, – у Волги и на Курской дуге – такой возраст солиден. Вряд ли у кого повернётся язык сказать, что этот человек зелен, не знает жизни, не имеет твёрдых убеждений».
Впрочем, думать пока приходилось о войне. Отныне, в стратегическом плане, воин Зоткин будет только наступать на запад, гнать фашистского зверя с советской земли. И лишь из тактических соображений, нет-нет, да и придётся иногда переходить в оборону.
Девятнадцатый день рождения сержанта Зоткина ознаменовался сразу двумя важными событиями: 1 – его стрелковый полк вышел к берегу Днепра в районе городка Кобеляки; 2 – он получил письмо от Аллы. Причём, второе событие явно затмило первое. На двух маленьких листочках из блокнота, исписанных с обеих сторон, девушка признавалась Владимиру в любви, желала ему кучу всяких благ, просила писать ей чаще, и сама обещала отвечать сразу же, и самое заветное – обещала ждать. Весь день душа именинника словно парила в облаках. Он бережно вложил в бумажник эти драгоценные листочки и сел писать ответ. Часто слюнявя химический карандаш (чтобы красивее вышло!), Владимир, неожиданно для себя строчил очень тёплые слова признания, поведал, что всё время думает лишь о ней одной, и только бой с фашистами может отвлечь от этих мыслей. И завершил на оптимистической ноте: «Как закончим войну, я обязательно найду тебя, и мы вместе уедем в мои родные сибирские края. Я знаю, тебе у нас понравится. Твой Володенька». Сложив письмо треугольником, аккуратно выведя адрес полевой почты Новооскольского госпиталя и ФИО получателя – Хрусталёвой Алле Никитичне, он пометил углы своим «фирменным» маркером – «Вера, Надежда, Любовь». И отнёс его старшине, который получает и отправляет письма всех солдат и офицеров батареи. Переполненный избытком светлых чувств, не удержался влюблённый сержант, подробно рассказал старшине, кому он отправляет послание. В ответ старшина оценил по достоинству: «Видно, девка стоющая. Не потеряй!»
Весь их артдивизион состоит из молодёжи – таких, как сержант Зоткин, чуть старше. За тридцать – только дивизионному командованию и штабным офицерам. А молодости, как известно, свойственна бесшабашность – даже на войне. Вот и воюют такие бойцы, словно играют в казаки-разбойники.
С вступлением Красной Армии на территорию Советской Украины наметился уверенный перелом в Великой Отечественной войне. Ставка Верховного главнокомандования провела очередные структурные преобразования фронтов. Степной фронт 20 октября 1943 года был переименован во 2-й Украинский фронт. И Владимир Зоткин был удостоен очередного воинского звания – гвардии старший сержант.
К началу ноября 1943 года 278 гвардейский стрелковый полк [теперь уже в составе 2-го Украинского фронта – прим. В.Ш.] с боями форсировал Днепр и занял оборону северо-западнее городка Пятихатки. Дальнейшее наступление пришлось отложить в связи с начавшимся сезоном затяжных осенних дождей. И только к концу ноября, когда мороз сковал слякоть фронтовых дорог, полку была дана команда выдвинуться в район села Мироновки, юго-восточнее города Александрии. И утро 5-го декабря началось с мощнейшего удара по позициям неприятеля наших «Катюш». За ними последовал слитный грохот сотен орудий ствольной артиллерии. Через час канонада прекращается и в атаку, покачивая орудийными стволами, ринулись танковые роты и батареи самоходной артиллерии. Это было начало изгнания фашистской нечисти с родной советской земли. Вслед за ними наступила пора двигаться стрелковым и миномётным подразделениям. Атаковать – не обороняться, дело пошло веселей. В качестве тягловой силы для транспортировки орудий бойцы взвода старшего сержанта Зоткина приспособили двух трофейных животных: высокого мула и коня-тяжеловоза породы першерона. Их, безымянных, получил артдивизион ещё при переформировании под Харьковом. Обозники, передававшие животных, поведали, что мула отловили в Донской степи после разгрома итальянцев, а коня отбили у немцев на Курской дуге. Так весёлые подчинённые Зоткина первому дали кличку Муссолини, а второго нарекли Гитлером. Фанерные бирки с этими кличками привязали к их хвостам. Комбат не возражал, но генерал Тихомиров резко возмутился: «Это оскорбления, а не клички – сейчас же переименовать!» Тогда бойцы изготовили своим помощникам новые бирки с надписями «Каурка» и «Серко». Всё равно, как ни называй, они одинаково не откликались ни на первые, ни на вторые клички. Но остроумная солдатская выдумка скрашивала однообразные будни войны. В этой же атаке один из незаменимых тягловых трудяг и пал в бою – налетевшая шестёрка мессеров методично расстреливала упряжку из авиапулемётов: подпрыгнув, рухнул на бок мул. Вместе с мулом, лежавшим на заснеженной земле, погиб и ездовой – рядовой Щиров. А командир взвода Зоткин в очередной раз был… ранен. Пытаясь увернуться от пулемётной очереди заходящего на штурмовку очередного мессера, Владимир Зоткин, прыгая в овраг головой вперёд, почувствовал, как левую ногу прорезала боль. Сняв сапог и размотав окровавленную портянку, он обнаружил выше пятки вдоль сухожилий продолговатую поверхностную рану. Перевязочным пакетом забинтовал её и… никуда не стал обращаться за медпомощью. Да, в общем, его не рана беспокоила – писем от Аллы уж больше двух месяцев не получал. А он их ей отправлял каждую неделю. Отсюда и появилась какая-то, не свойственная молодому сибиряку рассеянность. Так, идя однажды в атаку на немецкий пулемётный расчёт, командир взвода Зоткин… забыл свой автомат в землянке. Пришлось грозную огневую точку неприятеля атаковать с пистолетом «ТТ». Хорошо, подчинённый поделился одной ручной гранатой, и точка была подавлена.
А фронт неумолимо отодвигался на запад. Перед освобождением украинского городишки с неожиданным названием Новая Прага (8 декабря) по распоряжению начальника артиллерии 278-го стрелкового полка капитана Повстена старший сержант Зоткин принял командование артиллерийской батареей (офицерская должность!). Теперь у фашистов не стало сплошной обороны, какую они выстроили на правом берегу Днепра, и освобождение советских городов и территорий заметно ускорилось. Наступление наших подразделений идёт без остановок по три-четыре дня, отдых и сон – урывками, повара с горячей пищей постоянно отстают, сухпайки предательски не вовремя заканчиваются. А тут ещё ночью во время короткого сна какой-то «печенег» у Зоткина вещмешок умыкнул из-под спящей головы. А в нём – бритвенный прибор, зубная и сапожная щётки, и даже артиллерийская фуражка, за три сотни купленная на рынке в Харькове. Хорошо ещё, что полевую сумку с документами и Алкиными письмами из него вечером вытащить догадался. Как на грех, и рана на ноге загноилась – пришлось идти в батальонный медпункт. В целом, наступление на Кировоград новоиспечённому командиру батареи, в убыток вышло. Правда, вскоре основательно и обогатились за счёт… немцев. Два гвардейских полка – 278-й и 281-й – выбив неприятеля из села Вершино-Каменка, захватили: 2 подбитых танка, подлежащих ремонту, 14 вездеходов и грузовиков, 1 легковую автомашину, 7 мотоциклов, 50 лошадей, 18 орудий и 2 продовольственных склада. Наверное, отступающая к Кировограду немчура их тоже в сердцах «печенегами» величала.
После тяжёлых боёв у Новгородки, длившихся более недели, с 20 декабря подразделения двух вышеназванных гвардейских полков временно перешли к обороне, чем притянули к себе немало пехоты, артиллерии и танков противника. Тем самым облегчили задачу освобождения Кировограда силами 5-й и 7-й гвардейских армий, 53-й армии, а также 5-й гвардейской танковой армии и 8-го механизированного корпуса 2-го Украинского фронта. Утром 8 января 1944 г. Кировоград был полностью освобождён от немецко-фашистских захватчиков. Так победоносно закончилась Кировоградская наступательная операция.
Для активного участника этой операции старшего сержанта Зоткина прошедшие горячие дни ознаменовались двумя знаковыми событиями. Первое: в самом конце прошедшего 1943 года распоряжением замполита полка он был назначен парторгом батареи. Взамен младшего лейтенанта Юмадилова, который только партийные взносы собирал и никакой партийно-политической работы в батарее не вёл. Теперь у парторга Зоткина в подчинении стало целых три коммуниста. Второе: впервые за всё время с начала войны он испытал чувство охватившего его страха, когда во время миномётного обстрела он стоял в оцепенении во весь рост среди заснеженного поля и не помышлял залечь на землю. Раньше такого он не испытывал. Бывало, видел забившихся в угол окопа новичков с вытаращенными глазами, а какие чувства обуревали их – не подозревал. К описаниям чувства страха относился скептически, рассуждал: мол, мало ли что можно выдумать. Здесь, в поле у Новгородки и Владимир тоже испытал это чувство: вдруг повеет холодом, который мгновенно проникает в грудь и словно замораживает тебя изнутри на определённое время. То ли усталость после продолжительного напряжённого боя притупила чувство осторожности, то ли страх быть убитым и больше не увидеть свою любимую Аллу сковал волю молодого воина – он так до конца и не понял. Но в будущих боях, при массивных обстрелах его ещё не раз посетит это чувство.
Успешно проведённая Кировоградская наступательная фронтовая операция была составной частью Днепровско-Карпатской стратегической наступательной операции – одного из крупнейших сражений Великой Отечественной войны, проведённого с 24 декабря 1943 года по 6 мая 1944 года. Её целью было освобождение Правобережной Украины и разгром южного крыла вермахта. Для Владимира Зоткина это было уже третье крупнейшее в мировой истории сражение. И он, участвуя со своим 278-м гвардейским стрелковым полком 93-й гвардейской стрелковой дивизии 27-й армии [ранее, в Кировоградской наступательной операции 93-я дивизия участвовала в составе 7-й гвардейской армии, а до этого, с декабря 1943 г. находилась в составе 5-й гвардейской армии – прим. В.Ш.] 2-го Украинского фронта в Уманско-Ботошанской наступательной операции, также являвшейся составной частью вышеназванной стратегической наступательной операции, за 20 дней отшагал по просторам Правобережной Украины и Молдавии более 500 км боевого пути: Кировоград (05.03.1944) – Умань (10.03.1944) – Лодыжин (форсирован Южный Буг, 13.03.1944) – Могилёв-Подольский (форсирован Днестр, 19.03.1944) – Единцы (25.03.1944) – Костешты <=> Болотино (26.03.1944). Его полк первым вышел на берег реки Прут, по которой проходила государственная граница СССР с Румынией. Это историческое событие свершилось на двадцатикилометровом участке Костешты – Болотино 26 марта 1944 года – на 1009-й день Великой Отечественной войны. При «молниеносном» броске войск 2-го Украинского фронта была разорвана линия обороны группы немецких армий «Юг» на две части: правый фланг 1-й танковой армии вермахта был отброшен к северо-западу, а левый фланг 8-й армии неприятеля – к югу.
И при каждом привале на этом боевом пути Владимир отправлял Алле очередное письмо, но так ни одного в ответ и не получил.
На следующий день после выхода к государственной границе (27 марта) подразделения 27-й армии форсировали Прут и первыми вступили на иностранную землю – территорию Румынии. А к 7 апреля наши войска вклинились вглубь её территории на 50 км, и был взят первый крупный румынский населённый пункт Ботошани – жудец Яссы. До полного завершения Уманско-Ботошанской наступательной операции этот жудец [административно территориальная единица в Румынии, сродни округу или уезду – прим. В.Ш.] оставался зоной боевых действий 278-го гвардейского стрелкового полка. Здесь они проводили свои операции по уничтожению остервенело сопротивлявшихся немецко-фашистских частей, а также по разоружению изрядно деморализованных разрозненных румынских отрядов. Последние уже практически не оказывали сопротивления нашим войскам, потому их просто обезоруживали и отпускали по домам. Между боевыми действиями наши солдаты становились на постой и отдых в присмиревшие румынские семьи, те их кормили тем, чем сами были богаты – в основном мамалыгой и варёной бараниной. И, конечно же, угощали домашним вином, коего было в изобилии в каждом румынском дворе. Хозяева, знавшие русский язык, обычно интересовались, как живут люди в России в деревнях и мелких городишках при большевистской власти. Наверное, нутром чуяли, что после выдворения немцев с их земель и Румыния пойдёт по пути СССР. Во время одного из таких спокойных дней начала мая батарея старшего сержанта Зоткина расположилась в селе Котнари, на подворье какого-то румынского боярина, бежавшего на юг, в Бухарест. Там личный состав отоспался, за сколько лет помылся в настоящей (а не походной) бане, вволю испил винца, найденного в погребе боярского дома. И от нечего делать многие затеяли писать письма. Да ещё и на лощёной бумаге, которую оставил советским солдатам «гостеприимный» богатый румын. Сел за стол с листком бумаги (само собой, со своим неизменным химическим карандашом) и Владимир. Долго обдумывал, с чего начать своё послание любимой девушке: то ли с упрёков за долгое молчание, то ли с мечтаний об их совместной жизни после нашей победы над лютым врагом? Вместе с ним за столом приготовились к тому же занятию его подчинённые: Будкин, Коркин и Шевченко. Вдруг дверь в комнату отворилась, и в проёме показался связной из штаба полка. С набитым вещевым мешком за спиной, коротконогий, с добродушным лицом, он приложил руку к пилотке, и важно покашливая, шутливо скомандовал: «Вот, читайте!» Связной подошёл к столу, снял с плеча вещевой мешок, развязал его и вытряхнул из него несколько сот писем. «Все нам?» – деловито спросил Зоткин. Связной молча кивнул. Это были письма батарейцам, накопившиеся на полевой почте за время непогоды у Новгородки, за месяцы долгих маршей и тяжёлых наступлений на Подолии, в Молдавии и в Румынии. Для каждого артиллериста их было по два-три десятка, а Юмадилов получил свыше сотни треугольничков. Письма, адресованные Владимиру Зоткину, были, в основном, из дома. Одно – от отца, он воюет где-то в Белоруссии. Брат младший написал из военного училища – постигает ратную науку. Иван Костромикин, танкист, с которым вместе из госпиталя уезжал, черкнул, что формирует новый экипаж для новенького Т-34. Наконец, в руки ему попал треугольник с номером полевой почты госпиталя в качестве обратного адреса. Алкиной фамилии на нём не было. Сердце девятнадцатилетнего воина ёкнуло: трудно ожидать добрых вестей от такого послания. Но сообщение превзошло все его тревожные ожидания: кто-то из её госпитальных подруг, не вдаваясь в подробности, уведомлял, что Алла Хрусталёва погибла во время ночной бомбёжки ещё в конце сентября прошлого года. Глаза солдата закрыла пелена… В мозгу, наверное, рядом с неизвлечённым осколком, прочно «застряла» тяжёлая мысль: «И какой был бы толк от подробностей её гибели? Ничего они не изменят. Во всей Вселенной теперь нет моей Аллочки. Хоть триста лет проживу – больше её не увижу». Более полугода кралась по слякотным фронтовым дорогам вслед за наступавшим на врага воином-артиллеристом Владимиром Зоткиным эта тяжёлая чёрная весть, запрятанная в тетрадном листке бумаги, свёрнутом в небольшой треугольничек. И настигла его только в чужеземной стороне.
К середине мая 1944 года линия фронта в междуречье Прута и Сирета стабилизировалась, следовательно, мощь советского наступления иссякла. Войска перешли к обороне. Наступило относительное затишье. По просохшим дорогам стали подтягиваться отставшие тылы и артиллерия. Со второй половины мая армии 2-го Украинского фронта начали готовиться к участию в запланированной Верховным главнокомандованием на начало осени Ясско-Кишинёвской стратегической наступательной операции: проводились пополнение и перегруппировка сил, накопление боеприпасов и материально-технических средств. Но гвардии старшему сержанту Зоткину принять в ней участия уже не доведётся: датой окончания его военной службы стало 22 мая 1944 г.(5) Накануне этой даты его вызвали в штаб 278-го гвардейского стрелкового полка, находившегося в Тыргу-Фрумосе [городке, где со 2-го по 5-е мая 1944 года проходило тяжёлое сражение сил 2-го Украинского фронта с немецко-румынской группировкой, главную ударную силу которой составляли дивизия «Великая Германия» и дивизия СС «Мёртвая голова» – прим. В.Ш.], и зачитали приказ о его увольнении из армии, как имевшего тяжёлое ранение, в связи с чем он признавался негодным к дальнейшей службе. В течение дня ему сделали полный расчёт с выплатой денежного довольствия, выдали проездные документы до села Асино Новосибирской области – места призыва Владимира Матвеевича Зоткина на военную службу. В этот раз он не стал противиться решению военного начальства. Мысленно он оправдывал своё безропотное согласие на демобилизацию тем, что данное Алле обещание: «Буду воевать только до западной границы, дальше не пойду», – он выполнил. Прощаясь с однополчанами, Владимир твёрдо решил заехать в Новый Оскол…
Вот и корпуса бывшего птичника, ставшие палатами и операционными блоками «его» Новооскольского полевого госпиталя № 2410. Помещения, в котором размещалось хирургическое отделение, больше нет. На его месте – груда кирпича. У проходившей мимо молодой женщины лет двадцати пяти в белом халате Владимир спросил: «Где похоронены погибшие при бомбёжке госпиталя?». Женщина ответила вопросом на вопрос: «Вы кого-то ищите?» Немного помолчав в раздумье, Зоткин признался: «Мне бы найти могилку Аллы, – снова сделав паузу, уточнил, – Аллы Никитичны Хрусталёвой». Смерив его придирчивым взглядом, женщина тихо спросила: «А вы – не тот ли самый Владимир, раненый в голову, которого оперировали в нашем госпитале? – получив утвердительный ответ, продолжила, – это я вам написала о гибели Аллы, моей подруги. Был субботний день 25 сентября прошлого года, Алла осталась в госпитале на ночное дежурство. Ближе к полуночи налетели фашистские стервятники – бомбить вокзал. А пара немецких самолётов, то ли неправильно сориентировалась в темноте, то ли намеренно сбросила свои бомбы на госпиталь. Раненых, находившихся у нас на лечении, погибших при налёте, похоронили в братской могиле, там, в лесочке, метров пятьсот отсюда, а Аллу – в саду, что рядом с госпиталем. Любили её все в нашем госпитале, вот и решили схоронить в собственной могилке. Она там любила отдыхать в свободное время, в тени старой яблони с вязальными спицами в руках. Пойдёмте, я покажу». Владимиру вспомнилось, как под той самой яблоней он впервые неловко поцеловал Аллу, якобы «за дельный совет». Он взглянул на собеседницу и с грустью вымолвил: «Не надо меня провожать. Я знаю это место, сам найду». Прощально кивнув женщине, Владимир направился к небольшому островку цветущего сада, отчётливо выделявшегося на фоне буйного разноцветья прибрежной долины реки Оскол. Холмик, уже поросший луговым разнотравьем, с деревянной, окрашенной в цвет небесной лазури пирамидкой, завершающейся красной звездой, находился под цветущей кроной той самой – их с Аллой – яблони. Его цепкий взгляд выхватил надпись на пирамидке, наскоро выведенной ярко-красной, словно алой кровью, краской: «Медсестра Хрусталёва Алла Никитична 10/X.1924 – 25/IX.1943». Ужас сковал солдата: его любимую Аллу фашистские стервятники убили… боже мой, в самый день его рождения! Владимир медленно опустился на землю рядом с могилкой и так, не проронив ни слова, просидел около часа, не отрывая своего взгляда от надписи на пирамидке. Какие мысли роились в его израненной голове?
Может вспоминалось, как он, получив в свой девятнадцатый день рождения от Аллы очень тёплое письмо, написал ей столь же душевный ответ. Или всплыли в памяти такие нужные для него в тот день слова старшины-почтальона: «Видно, девка стоющая. Не потеряй!» И он был уверен, что послание шлёт конечно же живой любимой девушке, а получилось… потерял. Или как в немом кино замелькали счастливые мгновения их с Аллой столь быстротечного счастья. А может силился представить, какой была бы их встреча, останься она в живых. Наконец он вернулся к реальности, так же медленно поднялся с земли и побрёл в сторону реки. Там, в долине Владимир собрал большущий разноцветный букет полевых цветов и с ним вернулся к могилке. Бережно опуская его на холмик, впервые проронил живые слова: «Возьми, это тебе! – потом, тяжело вздохнув и немного помолчав, разговорился. – Вот, Аллочка, я сдержал слово: воевал только до государственной границы. Как вошли в Румынию, так меня и демобилизовали. Я даже и не возразил упёртым штабистам, как раньше тебе. Помнишь? А ещё ты хотела снова перечитать мои фронтовые записки и стихи лет через двадцать, помнишь? Так вот, я твёрдо решил: буду сочинять документальные повести на их основе. Блокноты у меня все сохранились, здесь они – в вещмешке. Я когда напишу свои произведения, обязательно приеду к тебе и прочту их для тебя». Он умолк. Долго солдат простоял ещё в молчаливом полузабытье у могилки любимой девушки. Наконец, встрепенулся, поправил гимнастёрку и произнёс короткую прощальную речь: «Ну вот, прощай, моя дорогая любовь! Не такой я себе представлял нашу долгожданную встречу».
Перекинув вещмешок через плечо, демобилизованный старший сержант Зоткин пешим ходом направился на железнодорожный вокзал, чтобы продолжить свой путь домой – в мирную жизнь.
* * *
На железнодорожную станцию Асино отвоевавший своё девятнадцатилетний фронтовик Владимир Зоткин прибыл в начале первого летнего месяца 1944 года. Первым делом он явился в Асиновский райвоенкомат и встал на воинский учёт. Попеняли ему за то, что в военном билете записи о ранениях есть, а самих медицинских документов из полевого госпиталя при себе нет. Однако, его без всяких проволочек направили в Новосибирский эвакогоспиталь № 1237 с хирургическим и глазным профилями. Являясь очень ответственным человеком, Владимир Матвеевич перед тем, как отправиться в областной город, прибыл в райком ВКП(б) и встал на партийный учёт. Там учли, что на фронте он был парторгом подразделения, имел отличную партийную характеристику, выданную ему заместителем командира 278-го гвардейского стрелкового полка по политической работе, и предложили начать мирную жизнь с партийной учёбы после выписки из госпиталя. В госпитале его досконально обследовали и, учитывая вполне удовлетворительное состояние здоровья демобилизованного солдата, удалять осколок из головы не стали. А вот глазной протез, вместо удалённого левого глаза, вживили удачно: если особо не вглядываться, то можно и не заметить, что глаз у молодого ветерана войны – искусственный. Впоследствии, в течение всей жизни Владимир Матвеевич Зоткин периодически ложился в госпиталь для ветеранов ВОВ с целью обследования поведения осколка в голове. Там же каждые 2 – 3 года глазной протез ему заменяли на новый.
Перед поступлением на учёбу Владимир Матвеевич успел съездить в соседний Алтайский край, в родное село Волчиха – навестить семью. Отец с фронта ещё не вернулся, брат продолжал свою учёбу в военном училище. Дома застал только сестрёнку да мачеху. И он почти на месяц остался помогать семье, работая в колхозе на заготовке сена. На заработанные трудодни семье Зоткиных колхоз выдал продукты питания в качестве натуроплаты, а самому фронтовику – немного денег. Для проживания в большом городе на первое время, до получения стипендии.
С 1-го августа 1944 года Зоткин В.М. по направлению Асиновского РК ВКП(б) был зачислен слушателем Новосибирской областной советско-партийной школы, где готовились кадры партийных, советских и пропагандистских работников районного и городского уровня. Через год он успешно окончит совпартшколу и его по распределению направили в соседний город Томск. Его первым местом работы в мирное послевоенное время стал Томский городской комитет ВКП(б), где он трудился инструктором в период с августа 1945-го по апрель 1947-го года. Весной того же года Зоткина В.М. с повышением переводят за 2 тысячи километров на восток – в село Нижний Цасучей, райцентр Ононского района Читинской области [ныне – Забайкальского края – прим. В.Ш.]. Там он в течение полугода [до ноября 1947 года – прим. В.Ш.]. занимал должность заведующего организационно-инструкторским отделом Ононского райкома ВКП(б). В структуре партийного аппарата в СССР это было важнейшее подразделение. В его функции входили: а) – контроль исполнения решений партии и правительства на местах; б) – подбор и расстановка руководящих кадров; в) – проведение инспекций и проверок низовых парторганизаций; г) – методическая поддержка и инструктирование нижестоящих партийных организаций. И товарищ Зоткин [так по-партийному обращались к нему начальство, коллеги и подчинённые – прим. В.Ш.] успешно тащил этот груз партийной работы в отдалённом сельском районе, находящемся в 250-ти километрах юго-восточнее областного центра Читы. И тащил бы дальше, да дали о себе знать фронтовые раны: в ноябре 1947 года пришлось оставить работу и вернуться в Томск для лечения, которое затянулось на целых 9 месяцев – до августа 1948 года. Стало понятным, что здоровье фронтовика не позволит ему трудиться на руководящей партийной должности с её ненормированным рабочим днём и постоянным нервным напряжением. И он подаёт документы на юридический факультет Томского государственного университета (ТГУ). Благо, ветераны Великой Отечественной войны принимались без вступительных экзаменов, на основании оценок из аттестата о среднем образовании по профильным предметам. К великой радости Владимира Зоткина для поступления на юридический факультет математика не требовалась, учитывались лишь оценки по русскому языку, литературе и истории. А по этим дисциплинам у него отметок ниже четвёрок в аттестате не было. Так 1 сентября 1948 года Зоткин Владимир Матвеевич стал студентом-первокурсником престижного на просторах Сибири вуза – ТГУ. В нём он успешно отучился три курса и первый семестр четвёртого. Однако, высокая интенсивность умственного труда, помноженная на суровый сибирский климат, серьёзно повлиявший на состояние здоровья студента Владимира Зоткина из-за ранения в голову, привели к невозможности дальнейшего обучения в стенах ТГУ. Врачи ещё со второго курса ему настоятельно рекомендовали переехать в южные регионы с более мягким климатом. Наконец, сдав зимнюю сессию, Владимир Матвеевич решился на переезд. Он хотел перебраться в одно из мест на юге страны, где ему довелось воевать: предпочтительно в Сталинград. Увы, в послевоенные годы на юге РСФСР государственный университет был только в Ростове-на-Дону (РГУ). И в нём тоже был юридический факультет. Так в январе 1952 года Владимир Зоткин стал студентом четвёртого курса РГУ. Через полтора года он успешно окончит университет и по распределению поступит на работу в Ростовский облисполком. В период с июля 1953 г. по март 1954 г. Зоткин В.М. занимал должность инструктора облисполкома, а затем был повышен до старшего инспектора, проработав в этой должности ровно девять лет – по март 1963 года. В конце 1962 в рамках экономической реформы Н.С. Хрущёва был восстановлен существовавший в 1920-е годы Северо-Кавказский совет народного хозяйства (Совнархоз – С.-К. СНХ) с центром в г. Ростове-на-Дону. И в марте 1963 г. Владимира Матвеевича переводят в этот территориальный орган на должность старшего инженера Управления делами С.-К. СНХ. В этот период снова заметно ухудшилось состояние здоровья ветерана ВОВ, которому ещё не исполнилось даже сорока лет. Он мог бы уйти на пенсию как инвалид ВОВ, если бы… тогда, в 1943-м, в госпитале послушно согласился на демобилизацию по ранению, взяв на руки необходимые медицинские документы. Но это же был Зоткин – 18-летний герой, сбежавший без них из госпиталя на фронт, в свою воинскую часть. Правда, командир артдивизиона майор Осипенко выполнил своё обещание: сделал запрос в эвакогоспиталь № 410 г. Борисова. Но никакого ответа оттуда не получил. Видимо, вслед за движением фронта на запад госпиталь тоже был передислоцирован в том же направлении. Больше попыток заполучить нужные медицинские справки и выписки майор не предпринимал, а боец Зоткин на этом настаивать и не думал. Поэтому по совету председателя врачебно-трудовой экспертной комиссии (ВТЭК) Зоткину В.М. надлежало оформляться на пенсию по инвалидности вследствие общего заболевания. А по законодательству СССР наличие непрерывного трудового стажа более 10-ти лет давало право участнику войны, заболевшему и ставшему инвалидом после её окончания, на доплату 10 % к основной сумме пенсии. Так вот, чтобы участнику ВОВ получать на тот период максимальную пенсию по инвалидности вследствие общего заболевания, равную 120 рублей в месяц [такую же, как и у инвалидов ВОВ – прим. В.Ш.] ему необходимо было проработать ещё хотя бы полгода. И Владимиру Матвеевичу предоставили такую возможность: предложили ему должность инженера технического отдела Северо-Кавказского совнархоза. Следует особо отметить, что приведённый мною послужной список В.М. Зоткина за перид с августа 1944 г. и до выхода на пенсию составлен на основании «Выписки из учётной карточки члена КПСС Зоткина В.М.» (ГКУ РО «ЦДНИРО» Ф. Р-18, Оп.53, Д.34, Л.124; Ф. Р-1225, Оп.1, Д.22, Л.52), предоставленной в ответ на мой запрос от 24.05.2024 г. Государственным казенным учреждением Ростовской области «Центр документации новейшей истории Ростовской области» (от 31.05.2024 г., № 33-54.1/74/30033). Так вот, таких должностей, как «помощник председателя облисполкома» и «начальник протокольного отдела Северо-Кавказского совнархоза» в вышеназванной выписке не содержится. Тем не менее, в ряде литературоведческих статей их ошибочно приписывают писателю-фронтовику Зоткину [например, здесь: Дон литературный. Писатели России. Шолоховский край. XIX-XXI вв./сост. Г.В. Губанов – Ростов-на-Дону, 2006. – с.229, ISBN 5-481-00623-5 – прим. В.Ш.].
Проработав в должности инженера техотдела Северо-Кавказского совнархоза с сентября 1963 г. по июнь 1964 г., он уволился и потратил более года на лечение в военном госпитале, различные комиссии и сбор нужных документов. В августе 1965 года он вышел на заслуженный отдых и решил основательно заняться литературной деятельностью. Стал систематизировать свои записи во фронтовых блокнотах, делал запросы в военные архивы, встречался с ветеранами ВОВ, воевавшими на разных фронтах, внимательно штудировал статьи видных военачальников Великой Отечественной войны (Г.К. Жукова, А.М. Василевского, К.К. Рокоссовского, И.С. Конева и др.), публиковавшиеся в «Военно-историческом журнале». И эта непривычная для Владимира Матвеевича сфера деятельности начала приносить свои плоды.
* * *
Первым напечатанным произведением В.М. Зоткина, основанном на личных воспоминаниях автора о военных событиях, связанных с разгромом армии Паулюса под Сталинградом, были фронтовые записки «У Волги». Их в 1968 году опубликовал печатный орган Союза писателей РСФСР литературно-художественный и общественно-политический журнал «Дон», с которым в те годы активно сотрудничали такие известные советские донские писатели, как Виталий Закруткин, Анатолий Калинин, Владимир Фоменко, Виталий Сёмин и Анатолий Софронов (У Волги: фронтовые записки // Дон. –1968. – № 2. – С. 116 – 145; № 3. – С. 11 – 128). Затем, строго с интервалом в три года в том же журнале публикуются и две другие документальные повести, отражающие боевой путь самого сержанта Зоткина: «На Курской дуге» (На Курской дуге: записки солдата // Дон. – 1971. – № 5. – С. 134 –158; № 6. – С. 162–186; № 7. – С. 122 – 158) и «Дороги солдатские» (Дороги солдатские // Дон. – 1974. – № 12. – С. 52 –154). И Владимира Зоткина заметили – как состоявшегося писателя-фронтовика. Выдающийся советский писатель Виталий Александрович Закруткин (1908 – 1984) в своей обзорной статье в «Литературной газете» о молодых ростовских писателях под названием «Начало литературной деятельности» уделил немало места и его творчеству (Литературная газета. – 1971. – 15 декабря, – С. 5). Буквально полтора месяца спустя эстафету от В.А. Закруткина принял известный ростовский журналист и критик Владимир Владимирович Тыртышный (1929 – 1997) [коллеги-журналисты называли его «щепоткой перца в стоячем болоте» – прим. В.Ш.], голос которого имел большое значение для людей самых разных творческих профессий. В своей статье «О себе, об однополчанах», опубликованной в ростовской областной молодёжной газете «Комсомолец», критик дал положительную оценку и писательскому мастерству, и самим произведениям Владимира Зоткина, к тому моменту опубликованным журналом «Дон» (О себе, об однополчанах // Комсомолец. – 1972. – 27 января). Столь мощная поддержка начинающего литератора должна была бы принести свои плоды: пора бы издать отдельными книгами его фронтовые повести. Ан, нет! Закусило удила Ростовское издательство (Ростиздат). Да так, что попало под жёсткую критику Ростовской областной писательской партийной организации. В отчётном докладе её партийного бюро за период с октября 1971 по октябрь 1972 гг. было сказано: «Ещё партийное бюро хотело бы сказать собранию о книгах Владимира Зоткина «У Волги» и «На Курской дуге». Проволочки с изданием этих повестей нам непонятны. Повести эти напечатаны в журнале «Дон», получили хорошую оценку многих наших писателей. А повесть «У Волги», к тому же, была положительно оценена на выездном секретариате в Саратове. Мы не можем признать состоятельными возражения Ростиздата, что это, де, не Ростов, а Сталинград или Курск. В этой аудитории нет необходимости говорить, что значил для Ростова Сталинград. В будущем году мы будем праздновать 30-летие со дня освобождения Ростова и победу под Сталинградом. И то и другое событие произошли почти одновременно. В. Зоткин – участник боёв за Сталинград и на Курской дуге. Кому же, как не ему писать об этом? Инвалид войны, Зоткин сегодня видит смысл своей жизни в том, чтобы рассказать об этих незабываемых днях, рассказать о погибших товарищах. Этого нельзя не учитывать, и мы просим Ростиздат учесть все эти факторы при решении судьбы повестей Владимира Зоткина» (ГКУ РО «ЦДНИРО». Ф.Р-1225.Оп.1. Д.22.Л.75).
И в плане материальной поддержки писателя ему подыскали посильную для его здоровья должность: с января 1972 года Владимир Матвеевич стал исполнять обязанности директора бюро пропаганды художественной литературы Ростовской областной писательской организации. Правда, находился он на этой должности всего лишь 10 месяцев – снова произошло ухудшения состояния здоровья и ему пришлось лечь в госпиталь в очередной раз. Подкосили его постоянные нервотрёпки с проволочками Ростиздата по изданию книг, которые продолжались и после обращения бюро писательской парторганизации. Но и этот дополнительный заработок был как нельзя кстати: он отложил эти деньги на поездку в город-герой Волгоград, где 2 февраля 1973 г. намечались большие торжества по случаю 30-летия победы в Сталинградской битве. Такое событие Владимир Матвеевич пропустить не мог. Тем более, на эти праздничные мероприятия особо приглашались ветераны, воевавшие в составе 97-й отдельной стрелковой бригады – непосредственного участника операции по пленению генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса и его штаба. И он, одевшись потеплее, поехал на этот грандиозный праздник Победы в Сталинградской битве, прихватив с собой несколько комплектов номеров журнала «Дон» с публикациями своих повестей о войне.
* * *
В тот памятный день ветеранов Сталинградской битвы на главном железнодорожном вокзале с особой теплотой встречали жители города на Волге. В Волгограде стояла безветренная погода, с пасмурного неба медленно сыпался лёгкий снежок. И в отличие от того победного февральского дня 1943 года с его лютыми морозами, на улице ощущался лишь лёгкий морозец. Все они – и приезжие, и коренные жители – в тот день называли себя сталинградцами. Построившись в походные колонны, участники юбилейных торжеств выдвигаются на площадь Павших Борцов. Здесь проходит торжественное возложение венков к Вечному огню. Затем ветеранов автобусами перевезли к подножию Мамаева кургана. И потёк десятиметровой ширины плотный людской поток по Центральной лестнице, преодолевая 200 ступеней на пути к монументу «Родина-мать зовёт!». Символично, что число этих ступеней в точности равно количеству дней Сталинградской битвы. Рядом с Владимиром Матвеевичем старательно вышагивала по этим ступеням миниатюрная, хрупкого телосложения женщина примерно его лет. В Зале Воинской Славы, куда первоначально устремился ветеранский поток, было значительно теплее, чем на открытом воздухе, и женщина распахнула своё зимнее пальто. Тут Зоткин обратил внимание, что её тёмная кофточка была увешана внушительным числом боевых наград – орден Красной Звезды; медали: «За отвагу», «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда», «За освобождение Харькова», «За освобождение Праги». Он мысленно восхитился своей соседкой в ветеранском строю: «А наградной “иконостас” у дамочки, пожалуй, внушительнее моего будет!». Попутно заметил, что и она периодически постреливает глазами в его сторону. И, похоже, желает заговорить с ним, но не решается. И только после возложения венков и цветов к Вечному огню в Зале Воинской Славы женщина решительно повернулась к нему и тихо воскликнула: «А я Вас, кажется, узнала!». Она долго, не мигая и не отводя взгляда, всматривалась в сосредоточенное лицо своего попутчика, потом продолжила: «Вы – Володя, да? – Зоткин молча кивнул ей в ответ. – Это я Вам тогда, у Кобеляк на Днепре рассказала о гибели моей подруги и Вашей девушки Катюши». Как удар током подействовала эта весть на стойкого ветерана. Окидывая пристальным взглядом правильный овал лица собеседницы, он силой воображения пытался «омолодить» его до облика той девчонки на пыльной приднепровской дороге в сентябре 43-го. Он тоже узнал её! Но от сильного психологического напряжения в голове его появился назойливо звенящий шум. Зоткин предложил бывшей фронтовой санитарке пройти в уютный парк, находящийся за монументом «Родина-мать». По пути к парку они представились друг другу. Подошли к встретившейся на их пути лавочке; Владимир Матвеевич рукавом своего пальто с усердием смахнул с неё снег и пригласил даму присесть. Оказалось, рядом с ним сидела легендарная Зинаида Петровна Степыкина, жительница города-героя Волгограда. Тогда, в годы Великой Отечественной это была Зина Санкина – старшина медицинской службы, медсестра в санитарном взводе 4-го батальона… 97-ой отдельной стрелковой бригады. Его бригады, в составе которой он получил боевое крещение на юго-западной окраине Сталинграда! Там, на Лысой горе у посёлка Бекетовка среди бойцов ходили легенды об этой 19-летней сестричке-санитарочке: крошечная пигалица, но безумно храбрая – под град пуль и плотные разрывы снарядов, не задумываясь, лезла оказывать помощь раненым красноармейцам. И только в битвах за высоту 145,5 (ту самую Лысую гору) с поля боя она вынесла около сотни наших солдат, сама была тяжело ранена в грудь и в ногу [а за всю войну на её счету – более двухсот вытащенных из огненного пекла раненых – прим. В.Ш.]. Как мир тесен – особенно здесь, в легендарном городе-герое на Волге!
Из долгого монолога Зинаиды Владимир понял, что с этой хрупкой женщиной они всё время шли где-то рядом – по одним и тем же солдатским дорогам. Как-то рассеянно рассматривая монумент «Родины-матери» с тыльной стороны, Зоткин мечтательно произнёс: «Повторить бы эти наши дороги солдатские. Просто пройти – без оружия, без канонады и стрельбы… Вспомнить павших боевых друзей и подруг». И вдруг он получил самое неожиданное предложение: «Володя, а давай начнём поход по нашим фронтовым путям-дорогам прямо сегодня? Едем сейчас же в Бекетовку, – Зинаида взглянула на миниатюрные часики, – через полчаса отсюда, как раз, электричка идёт. А я в Бекетовке живу, местная я. Покормлю тебя, потом съездим на нашу Лысую гору. Ты бывал на горе в послевоенное время? – получив отрицательный ответ, продолжила. – Там теперь большой мемориальный комплекс. Конечно, не столь грандиозный, как здесь, на Мамаевом кургане, но всё же есть обелиск, братская могила воинов 64-й армии. Земля там до сих пор изрезана окопами и траншеями, которые вы, ребята, рыли ещё в октябре сорок второго. И немцы тоже. Потом спустимся к Волге, посетим место, где располагался медсанбат, в котором службу несла твоя Катюша, – на неуверенное возражение Владимира о том, что, мол, не его она была, Зинаида только улыбнулась и с ехидцей парировала: – да брось, я всё знаю! Мы с ней – бекетовские, подруги с детства, в одном классе учились. Вместе нас и призвали. Правда, на фронте нас разлучили: меня – в санитарный взвод, а её – в медсанбат. Но в часы затишья я к ней часто бегала. Как говорят, два километра для собаки не крюк. У них с питанием было намного лучше, вот подруга меня и подкармливала». Помолчали, каждый думал о чём-то своём. Вдруг она оживилась и бросила на однополчанина неподдельно лукавый взгляд: «А помнишь, Володя, как ты с ребятами с передовой в медсанбат в баньку приходил? Так, то я кричала Катюше, что на нас идут в атаку вооружённые женихи!» Зоткин бросил на Зинаиду озорной взгляд и изумлённо воскликнул: «Так вот кто меня опозорил перед подчинёнными! – он поднялся с лавочки, встал перед Зинаидой Петровной по стойке «смирно», деланно отставил локоть левой руки и, указывая на него ладонью правой, выразил полное согласие с её планами. – Прошу Вас, мадам! Едемте снова штурмовать нашу высоту – сто сорок пять и пять!»
Весь остаток праздничного дня они провели на Лысой горе. Владимир Матвеевич отыскал тот окоп, где в горячке атаки, он, всего лишь младший сержант, поднял в наступление целую роту наших бойцов, заменив тяжелораненого командира роты, которое закончилось тем, что уничтожили почти отделение и взяли в плен целый взвод фашистских солдат. Потом спустились к Волге, Зинаида Петровна показала Зоткину то место, где располагался медсанбат, где он впервые увидел Катюшу. Нет больше медсанбата – там теперь жилые подворья бекетовцев.
Уже затемно ветеранская пара вышла к трамвайной остановке. Обоим так не хотелось расставаться, и она решила проводить своего боевого друга на вечерний поезд до Ростова. Уже стоя на перроне, старшина медслужбы Зинаида Петровна Степыкина предложила: «Ну что, старший сержант Володя, продолжим-ка нашу солдатскую поступь по дорогам нашей фронтовой юности? В начале августа в Белгороде тоже намечаются праздничные мероприятия, связанные с 30-летием Курской битвы и освобождения Белгородчины от фашистов. Меня уже пригласили. Гвардейцев 93-й стрелковой дивизии собирает полковник Мароль Пётр Маркович. Ну что, едем вместе?» Зоткин медлил с ответом – что-то сосредоточенно обдумывал, сморщив лоб. Решил уточнить: «Зина, я что-то не припомню такого командира нашей гвардейской 93-й. Генерала Тихомирова помню – он умер от воспаления лёгких прямо на командном пункте: всё откладывал свою госпитализацию. Границу с Румынией мы пересекли с комдивом Вронским Яковом Никифоровичем, полковником. Демобилизовали меня при генерале Золотухине Николае Григорьевиче. А полковник Мароль откуда взялся?» Пришлось старшине медицинской службы доходчиво разъяснить младшему по званию однополчанину, что под командованием Мароля дивизия закончила войну в Праге. «А на Курской дуге он был заместителем начальника штаба 237-й стрелковой дивизии, которая находилась в полосе обороны 38-й армии Воронежского фронта, – со знанием дела поведала она. – Ты вот что, черкни-ка мне свой адрес, я нашему комдиву напишу, и он пришлёт тебе приглашение. Ну как, махнём на нашу огненную дугу?» Зоткин молча расстегнул свой портфель и достал оттуда блокнот и наливную авторучку. А вместе с ними – и томики журнала «Дон». Протянул их Степыкиной: «Чуть не забыл! Это тебе, Зина! В них опубликованы мои документальные повести о том, как мы с тобой воевали здесь, в Сталинграде, и там – на Курской дуге. Принимаю отзывы и толковую критику, поскольку пробиваю их издание отдельными книгами. Пиши мне вот на этот адрес». По-фронтовому, крепко обняв неожиданно встретившуюся в Волгограде боевую подругу, ветеран Великой отечественной войны Зоткин Владимир Матвеевич, которому в тот момент ещё не исполнилось и полсотни лет, шагнул в тамбур купейного вагона…
Полгода до нового юбилея победоносного завершения исторического сражения на Курской дуге, окончательно лишившего фашистскую Германию стратегической инициативы, для писателя-баталиста Зоткина прошли в битвах… с чиновничеством от литературы за издание своих произведений в виде отдельных томов. Следует отметить, что все они закончились, в отличие битв на фронте, не в пользу писателя. Ростовское книжное издательство продолжало стоять на своём, мол, не наш это материал для печати, вот если бы в нём описывались бои за освобождение Ростова – тогда другое дело. А так, советовали пробиваться в Нижне-Волжское и Курское книжные издательства.
Из удручающего состояния Владимира Матвеевича вывело только получение в середине июля почтового конверта из Минска, а в нём – приглашение на торжества по случаю 30-летия победного завершения Курской битвы, подписанное полковником в отставке П.М. Маролем [Пётр Маркович Мароль – уроженец села Мелешковичи Мозырского уезда Белоруссии, после Великой Отечественной войны поселился в Минске, где преподавал на военной кафедре Белорусского политехнического института – прим. В.Ш.]. В приглашении было указано, что сбор ветеранов 93-й гвардейской стрелковой дивизии запланирован на 10 часов утра 3 августа 1973 года в Белгороде, на площади у Дворца культуры железнодорожников им. В.И. Ленина. В тот же день он отправился на железнодорожный вокзал для бронирования билета до города, в предместье которого он получил своё тяжелейшее ранение, кардинально изменившее его дальнейшую жизнь.
Утром последнего июльского дня, когда Владимир Матвеевич уже начал свои сборы в поездку на Белгородчину, в его ростовской квартире на Пушкинской неожиданно раздался телефонный звонок. В трубке отчётливо слышался знакомый напевный голос… Зинаиды Петровны Степыкиной: «Ну, фронтовой дружочек Володя, готов в поход на Курскую дугу? – получив ответ, что уже и билет до Белгорода на поезд «Северная Пальмира» приобретён, настойчиво потребовала. – Сдай-ка ты его назад, мы с тобой покатим на легковушке; нам, волгоградским ветеранам Курской битвы, городской Совет ветеранов выбил «Волгу», представляешь?! Так я настояла, чтоб одно местечко оставили для тебя. Твои журналы с повестями о Сталинградской и Курской битвах оказались кстати: в Совете ветеранов согласились, что ты – наш человек! В общем, второго августа на рассвете мы выезжаем, в твоём Ростове будем где-то в полдень, подъедем по твоему адресу. Три раза посигналим. Чтоб был готов!» Не допуская никаких возражений, трубка начала издавать назойливые короткие гудки. И Зоткину ничего не оставалось, как с досадой повесить трубку на рычаг: «Ну, девка-санитарка, уже всё за бойца решила!» – только и буркнул себе под нос «боец», и засобирался на железнодорожный вокзал – сдавать билет до Белгорода.
К дворцу культуры, который находился в самом центре Белгорода, волгоградские ветераны Курской битвы вместе с Зоткиным подкатили почти к самому началу торжественных мероприятий. Выходя из машины, Зинаида Петровна сразу заметила двух, оживлённо беседовавших у входа во дворец мужчин. Один из них был солидного возраста, высокий, сухощавый, в военной форме, с большим числом боевых наград на груди; второй – явно намного моложе, среднего роста, нормального телосложения в цивильном сером костюме. Взяв Владимира Матвеевича за руку, она потащила его к тем собеседникам. После дружеских объятий с полковником Зинаида представила их друг другу. Это и был тот самый командир 93-й гвардейской стрелковой дивизии, при котором старшина медицинской службы Степыкина встретила Победный май в Праге – Мароль Пётр Маркович. Вторым встречающим оказался заместитель главного редактора областной газеты «Белгородская правда» Потапов Александр Серафимович [тот самый легендарный журналист, который в годы горбачёвской перестройки станет главным редактором центральной газеты «Труд»; под его руководством «Труд» стал самой тиражной газетой мира – свыше 20 миллионов экземпляров в 1989 г., в связи с чем издание попало в Книгу рекордов Гиннеса – прим. В.Ш.]. Вот он, узнав, что Зоткин, простой сержант, написал документальную повесть о Курской битве, заинтересовался и попросил дать возможность ознакомиться с ней. Обещал, что если произведение «приглянётся» ему, то в своей газете он даст о нём редакторскую статью, а может и опубликует отдельные главы повести. Владимир Зоткин с готовностью вручил по комплекту томов журнала «Дон» за 1971 год [№№ 5, 6, 7 – прим. В.Ш.], где была опубликована повесть «На Курской дуге: записки солдата», и полковнику Маролю, и замглавреда Потапову. Затем они направились в Большой зал, где начиналась масштабная научно-практическая конференция, посвящённая 30-летию Курской битвы. Среди высоких гостей, в ней приняли активное участие дважды герой Советского Союза, лётчик-космонавт Георгий Тимофеевич Береговой и диктор Всесоюзного радио, народный артист СССР Юрий Борисович Левитан, голос которого стал одним из символов Великой Отечественной войны.
Ранним утром следующего дня участникам торжеств предстоял 40-километровый вояж на север от Белгорода. Там, на 624-м километре автомагистрали Москва – Симферополь на высоте 254,5 м [где произошёл перелом в Курской битве – прим. В.Ш.], в семи километрах от посёлка Яковлево им предстояло принять участие в открытии Мемориала «В честь героев Курской битвы» и зажжении Вечного огня, привезённого… с Мамаева кургана.
Ровно в 7:00 военный комендант Белгородского гарнизона отдал участникам торжественного мероприятия приказ: «Равняться – на память!» и над импровизированным полевым штабом был поднят Государственный Флаг СССР. Взору собравшихся на знаменитой высоте предстала величественная картина: на территории мемориального комплекса площадью свыше 5-ти гектаров расположен грандиозный монументальный ансамбль в составе: ступенчатого стилобата с 44-метровой стелой в форме изогнутой виде дуги танковой гусеницы c барельефами танкиста, артиллериста и лётчика, олицетворяющих единство всех родов войск в Курской битве, их стойкость и мужество; двух 122-мм артиллерийских орудий; 76-мм противотанковой пушки ЗИС-3; обелиска в форме меча с наименованиями фронтов и армий, возвышающегося в конце Аллеи Героев, на которой саженцы каштанов высадили Герои Советского Союза и Герои социалистического труда, прибывшие на открытие мемориала; макета самолёта-истребителя Як-3; танка Т-34; Вечного огня [позднее, к полувековому юбилею Победы в Великой Отечественной войне в составе мемориального комплекса появилась часовня Георгия Победоносца – прим. В.Ш.]. И над этим Мемориалом звучит «Реквием» – кантатно-хоральное произведение, специально написанное к этому событию лауреатом Ленинской и Государственной премий, народным артистом СССР, уроженцем Курской губернии Георгием Свиридовым, эмоционально утверждая величие подвига советских воинов, разгромивших немецко-фашистские полчища на Курской дуге. А на стилобате серебром отливают бьющие в набат слова из стихотворения белгородского поэта Игоря Чернухина:
Это поле победы суровой
Для потомков по праву равно –
Полю грозному Куликову,
Ратным доблестям Бородино.
Здесь под Белгородом в сорок третьем
Смерть презрев, по сигналу атаки
Шли солдаты наши в бессмертье,
Становились бессмертными танки.
После торжественного открытия грандиозного Мемориала был объявлен фронтовой завтрак: ветеранам Курской битвы и приглашённым гостям подавали перловку с тушёнкой в солдатских котелках и чай из самоваров. Не забыли плеснуть в стаканчики и наркомовские… 50 граммов коньяка [вместо 100 граммов спирта, как на фронте перед боем – прим. В.Ш.]. Наркомовские пошли «на ура». И только один участник Курской битвы сделал вид, что пригубил, и отставил свой стаканчик – бывший командир батареи, гвардии старший сержант Зоткин. Обратившим на это внимание соратникам виновато объяснил, мол, братцы, и рад бы – по такому грандиозному случаю, да осколок, до сих пор торчащий в голове, этому сильно противится. Все согласно закивали ему в ответ. А в 11:00 на площади у Вечного огня силами Яковлевского районного дворца культуры был дан концерт военно-патриотической песни, который начался с впечатляющей музыкальной композиции: баянист и два гармониста виртуозно сыграли «Катюшу» вперемежку с «Тёмной ночью». Ну, а завершился он знаменитой песней «Священная война» в исполнении хора районного дворца культуры с дивным названием «Песняры» [не путать самодеятельных исполнителей с всемирно известным белорусским вокально-инструментальным ансамблем с таким же названием – прим. В.Ш.]. Ровно в полдень председатель Белгородского облисполкома, торжественно зачитав текст телеграммы в Москву, что «обелиск будет стоять вечно», объявил об окончании официальных торжеств. Прощание с гостеприимной Белгородской землёй было недолгим, но тёплым и трогательным.
Под большим впечатлением от празднования юбилея Курской битвы (его битвы!) Владимир Матвеевич попросил своих спутников домой возвращаться другим путём: «Так, конечно, на сотню километров до Ростова будет дальше, чем была дорога сюда, через Горловку и Харьков, но мне очень надо побывать в Новом Осколе. Очень надо!» Просил ветеран с такой неподдельной грустью, что никому – ни ветеранам-волгоградцам, ни водителю – возражать не захотелось: надо, значит выедем из Белгорода в восточном направлении.
Уже ростовско-волгоградская делегация ветеранов отъехала от Яковлево с десяток километров в сторону Белгорода, как, до этого молча сидевшая на заднем сидении у окна Зинаида Степыкина, вдруг резко встрепенулась и голосисто воскликнула: «Да здесь же поворот на Озерово! Только-только проскочили! Может свернём налево? На указателе – всего-то 13 километров». Водитель резко затормозил и остановился на обочине. Только Владимир Зоткин понял истинную причину её восклицания. И извиняющимся тоном поддержал её: «А правда, товарищи, надо бы хоть на минутку заглянуть в этот тихий уголок Белгородчины. Нам с Зиной есть кого проведать в той деревушке!..»
Вскоре водитель притормозил у развилки, на обочине которой виднелся дорожный указатель «Озерово»: «Куда нам дальше, Зинаида Петровна? Налево? Направо?» Женщина вышла из машины, осмотрелась вокруг, потом нагнулась к открытому окошку: «Володя, выйди-ка сюда, я тебе покажу одно место». Ёкнуло сердчишко у ветерана-миномётчика, тревожно стало на душе, но он послушно вылез из легковушки и тяжёлой поступью зашагал вслед за Степыкиной, свернувшей направо. А в его голове с до сих пор сидящим фашистским осколком, который он «поймал» 30 лет назад буквально в паре десятков километров от места, где он сейчас находился, глухо застучало: «Неужели здесь? Неужели здесь? Неужели здесь?» Пройдя с полсотни шагов, Зинаида остановилась, подождала, пока Владимир поравняется с ней, и рукой уверенно показала на поросшую травой обочину дороги: «Вот здесь мы её положили. И дальше пошли вдоль вон той речки к месту её впадения в Северский Донец». Тяжело дыша, Зоткин долго стоял молча, уперев взгляд своего зрячего правого глаза в ту точку на земной поверхности, куда указала подруга Катюши. И вспомнилось ему, как тогда, в 43-м, он долго стоял на пыльной дороге в оцепенении после слов этой же самой Зины: «Мы положили её на землю у дороги и накрыли мокрой от крови шинелью. А на повозку сели двое раненых. И всё». В голове, как и 30 лет назад, вновь назойливо звенела эта последняя фраза: «И всё. И всё…». Из оцепенения его вывело только лёгкое прикосновение женской руки и шёпот: «Прости, боевой друг Володя, не сберегла твою Катюшу!» На придорожной полянке он собрал большой букет полевых ромашек и, припав на колени, опустил его на траву. На то место, где оставили бездыханное тело его первой любви. «Как же её фамилия была, а, Зина? А то, ведь, вдруг помру и знать не буду?» – неожиданно спросил Владимир. – «А ты любил девушку и не знал фамилии? – изумилась Зинаида, – впрочем, любят человека, а не его фамилию. Да и на войне всё так скоротечно! Бывает, и фамилию спросить не успеешь... Федотовой она была, Федотова Екатерина Яковлевна. ФЕЯ – сокращённо. Так её в школе мы то ли величали, то ли дразнили». Затем она повернулась в сторону машины и махнула рукой: мол, подъезжайте к нам. А Владимиру
предложила недалеко прогуляться пешком: «Я наводила справки, лет пять назад писала в Белгород, в областной военкомат, в их Совет Ветеранов – всё пыталась найти место захоронения Катюши. Мне ответили, что на правобережной окраине села Озерово Саженского сельсовета Яковлевского района находится братская могила советских воинов, погибших в боях с фашистскими захватчиками в 1943 году. Она должна быть слева от этой дороги метрах в трёхстах от того поворота, где мы остановились. Может быть там она лежит? Идём?»
Увы, среди двухсот шестидесяти двух фамилий погибших, захороненных в той братской могиле, Федотову Е.Я. они нашли. Там вообще значатся только мужские фамилии. Проходившие рядом с мемориалом две местные старушки обнадёжили: они уверенно утверждали, что в этой братской могиле захоронено и много неизвестных солдат. И не только солдат, но и местных партизан, и санитаров, в том числе женщин. И всё равно Зоткин недоумевал: «Как же так получилось, что Катя Федотова осталась в числе неизвестных?» – «Как, как?! – недовольно отреагировала Степыкина. – У нас же, санитарок, госпитальных медсестёр, хозяйственных служащих не было именных медальонов, как у бойцов – не положено. Красноармейская книжка была. Но её при убитом оставлять нельзя, живые однополчане должны были её доставить и передать в штаб своей воинской части. А то ты не знал?! Вот я и забрала Катюшину книжку из той шинели, которой прикрыла её вот там, где ты сейчас положил ромашки. Кого теперь винить, а?» Понял Владимир, что перегнул палку со своим нелепым вопросом, извинился и… побрёл к придорожной полянке – собирать ещё один букет ромашек. Вернувшись, он положил его к подножию памятника в виде скульптурной композиции из фигур… партизана и юной девушки с цветами в руке, склонённой к могилам храбро погибших воинов. На недоуменный вопрос Зинаиды, почему букет положил не на саму братскую могилу, Владимир нашёл неожиданный ответ: «Девушка на памятнике уж больно Катюшу напоминает. Похожа очень!» И, в путь – к месту упокоения ещё одного человека, не менее значимого во фронтовой судьбе сержанта Зоткина.
Через пару часов «Волга» въехала в посёлок Пригородный, неофициально считавшийся юго-западной окраиной Нового Оскола. Припарковались на площадке у административного корпуса Госплемптицезавода «Новооскольский». Стоя посреди этой площадки, Владимир Зоткин обвёл всё вокруг пристальным взглядом, цепляясь за здания, деревья, дальние холмы крутого мелового склона. «Как будто бы здесь, вот он птицезавод, похоже, находящийся на месте бывшего птичника, где размещался наш госпиталь. Но что-то не видно того сада, где она похоронена», – вслух рассуждал озадаченный ветеран. Выход нашла Зинаида – она показала Зоткину на приоткрытую дверь заводоуправления: «Володя, не мучься в догадках, зайди в контору, может кто-то подскажет». Он послушно побрёл к входной двери. Вахтёр, узнав, кто таков и зачем прибыл, несколько разочарованно объяснил: «Жаль, что прибыли к нам в выходной день – суббота, ведь, из начальства никого нет. Только вот один Евгений Иванович – заместитель директора по производству, находится на боевом посту, но он у нас на предприятии сравнительно недавно, как и я. Не знаю, сможет ли он ответить на ваши вопросы по захоронениям военных лет? Ну, пройдите к нему в кабинет. Там, в конце коридора».
За письменным столом сидел моложавый мужчина лет 35-ти и составлял какие-то документы. Выслушав посетителя о том, кто он и по какому поводу оказался у них на предприятии, тот посетовал, что здесь, в Новом Осколе он живёт всего пять лет, прибыл на племптицезавод по распределению после окончания Курского сельхозинститута, поэтому не в курсе, кого и когда перезахоронили, и, главное, где? Сообщил, что сегодня до обеда и у них были торжества по случаю юбилея победоносной битвы на Курской дуге: «У Братской могилы был торжественный митинг и возложение венков. Здесь недалеко, на краю заповедного леса. Всем этим делом заправлял парторг нашего предприятия. К сожалению, все уже давно разошлись по домам, а с меня Главк птицепрома срочно затребовал план повышения яйценоскости кур-несушек на нашем предприятии. Вот, сижу, выдумываю… А давайте-ка Уварову позвоним, парторгу нашему, Анатолию Кузьмичу?» Не дожидаясь ветеранского согласия, заместитель директора снял трубку и стал вращать диск телефонного аппарата, набирая нужный номер. На том конце ответили довольно быстро. Положив трубку на рычаг, хозяин кабинета сообщил обнадёживающую весть: парторг велел никуда не отлучаться, ждать его.
Через полчаса у заводоуправления остановился белый ВАЗ-2101, прозванный в народе «копейкой». Из неё вышел коренастый лысеющий мужчина лет сорока, подошёл к группе незнакомых людей, среди которых находился и заместитель директора промптицезавода: «Ну, знакомь, Евгений Иванович, кто к нам в гости пожаловал?» Тот ему кратко отрапортовал, что вот этот ветеран – Владимир Матвеевич Зоткин, он же писатель, сочинивший повесть «На Курской дуге», возвращаясь с торжественного мероприятия по случаю 30-летия Курской битвы в посёлке Яковлево, заехал к нам посетить могилу своей боевой подруги, медсестры госпиталя, что располагался в корпусах старой птицефабрики. Уточнив, все ли из прибывших ищут эту могилу, и получив отрицательный ответ, парторг мгновенно разрулил проблему: Зоткина пригласил к себе в жигулёнок, сказав, что предстоит поездка в завокзальную часть Нового Оскола, а замдиректора попросил проводить остальных гостей к мемориалу «Братская могила». И вахтёр заводоуправления тоже получил «партийное» задание от лидера птицезаводских коммунистов: «Сидорович, чтоб к возвращению товарищей ветеранов чай приготовил. И к чаю – что покрепче: у ветеранов битвы на нашей дуге сегодня праздник. Смотри, не подведи!»
По пути в город, не отрывая взгляда от дороги, Уваров рассказал Зоткину, что хорошо помнит ту могилу, в которой была похоронена молодая девушка, медсестра полевого госпиталя. Он, тогда выпускник Ютановского агромеханического техникума, поступив на работу в Госплемптицезавод «Новооскольский», практически ежедневно видел эту могилку. «Меня избрали комсоргом предприятия, и мы взяли шефство над братской могилой и над захоронением в саду при птицезаводе. А в 1957 году в высоких московских и белгородских кабинетах приняли решение о масштабном расширении нашего предприятия. Братская могила находится у кромки леса, она по генеральному плану развития не попадала в зону промышленной застройки, а вот территория сада при старой птицефабрике… Встал вопрос о перезахоронении. Решение принимал даже не город, – парторг оторвал от руля правую руку и ткнул указательным пальцем в потолок салона, – а областные инстанции в Белгороде. Не только по этой могиле. В те годы по всей области работала окружная комиссия по военным захоронениям. В её задачи входил поиск всех одиночных и групповых могил на окраинах населённых пунктов или вне их пределов, опознание останков и перенесение их либо в центральное братское захоронение, либо на кладбище в черте населённого пункта. Так что, выбор у нас, заводчан, был невелик – в любом случае останки медсестры надо было куда-то переносить. Я, часто останавливаясь у голубой пирамидки под яблоней, пытался представить её живой – ей же на момент гибели даже двадцати лет не исполнилось. Наверное, красивая была, – Анатолий Кузьмич на мгновение повернул голову в сторону рядом сидящего Владимира Матвеевича, – красивая, да?» Зоткин с минуту неотрывно глядел в лобовое стекло, затем каким-то обречённым голосом ответил: «Она была такой, каких больше нет. И никогда не будет… А погибла Алла – при ночном налёте вражеских бомбардировщиков на госпиталь. Ровно в мой день рождения – страшный «подарок» мне преподнесли фашисты, вовек им не прощу!» Несколько минут ехали молча. Потом парторг продолжил: «Вот представьте себе, сижу я в кабинете заместителя областного военного комиссара, который возглавлял ту самую комиссию по военным захоронениям, а он мне говорит, что комиссия пыталась найти родственников, фамилию не помню, Аллы Никитичны – никого. И спрашивает меня: “И какой смысл её перезахоронить персонально? Не логичнее ли её останки предать земле в братском захоронении вашего города на площади Революции?” А я как чувствовал, что со временем кто-то будет искать место погребения этой девушки Аллы. И выбил-таки у них решение: “На усмотрение органов власти города Новый Оскол”. Тут уж легче стало – заручился поддержкой первого секретаря горкома комсомола, убедив его, что она же комсомолкой была, – Уваров снова вполоборота повернулся к собеседнику, – точно была?» Долго Владимир Зоткин обдумывал, что ответить Анатолию Кузьмичу. Он ведь и сам не знал, успела ли Алла вступить в комсомол. А спросить – так особой надобности в том не было. Однако, резким голосом командира батареи уверенно рявкнул: «Была!» Парторг таким ответом остался доволен: ведь он не соврал своему комсомольскому начальнику тогда, 16 лет назад. В завершение своей исповеди, Анатолий Кузьмич уточнил: «Вот потому сейчас мы с вами едем на Центральное городское кладбище, где захоронен прах дорогой вам девушки Аллы, а не на площадь Революции». Владимир повернулся к водителю и спросил: «Мы можем где-то по пути купить цветов? Без цветов никак нельзя!» Парторг молча свернул влево и через десять минут затормозил у входа в Центральный городской рынок. По обе стороны от входа расположились дачники, продававшие самые разные букеты цветов. Зоткин уже купил у бойкой торговки примерно его возраста букет из восьми белых роз, протянув ей красненькую десятирублёвку. Однако, та негромко запричитала, что, мол, только начала торговлю и даже полтинника на сдачу ещё не наторговала. «Может возьмёшь на сдачу три букетика полевых цветочков? Внучка собрала, когда в лес за грибами ходили», – уговаривала она столь щедрого покупателя, сдёргивая полотенце, прикрывавшее рядом стоящую с ней плетёную корзинку. От увиденного Зоткин обомлел: корзинка была наполнена букетиками… из васильков и ромашек, перевязанных какими-то былинками – точь-в-точь, как тот букет, который он тогда, в знойном августе 43-го единственный раз подарил Алле. В его голове тут же мелькнула шальная мысль. Протягивая женщине ещё и трёхрублёвку, он потребовал: «А давайте мне их все! Если трёх рублей недостаточно, я добавлю. Сколько добавить?» Торговка вновь запричитала, о том, что не он ей должен доплатить, а она теперь ему обязана найти на сдачу целый рубль, но при этом не переставала расторопно совать в руки Владимира милые бело-синие букетики. В его руках оказалась целая охапка – чёртова дюжина даров белгородских полей. Сложив их вместе, он снова протянул цветы женщине и попросил связать их в единый солидный букет, успокаивая её при этом: «А сдачи, милая, мне не надо. Передайте внучке моё большое ветеранское «спасибо», она меня крепко выручила этими полевыми цветочками. Купите ей какой-нибудь гостинчик. Скажите – от гвардии старшего сержанта Зоткина Владимира Матвеевича, освобождавшего вашу землю от фашистов тридцать лет назад». Медленно поднимаясь с раскладного стульчика и тут же переходя на «вы», женщина протянула десятку назад: «Возьмите, мне грех с вас брать такие большие деньги. А внучке я и на трёшку хороший гостинец от вас куплю. Кому же эти цветы берёте?» Зоткин, отведя её руку с червонцем в сторону, ответил: «Они предназначены той, которая смогла заставить меня жить дальше и бить врага, а сама погибла – здесь, в Новом Осколе. Для неё теперь хоть все цветы этого мира собери – не хватит!»
Благодаря парторгу Уварову родную могилу Владимир Зоткин отыскал без труда. От самого входа на кладбище он увидел… точно такой же надгробный памятник, как и тот, что стоял над могилкой в старом саду рядом с полевым госпиталем: такая же пирамидка, выкрашенная в небесно-голубой цвет, увенчанная красной звездой, только теперь уже не деревянная, а капитально выложенная из кирпича и оштукатуренная. И на ней – всё та же, написанная кроваво-алым цветом надпись: «Медсестра Хрусталёва Алла Никитична 10/X.1924 – 25/IX.1943». А у изголовья тихо шелестела листьями на слабом ветру ещё не постаревшая яблонька. Владимира охватило чувство глубокой благодарности к людям, сохранившим первозданный облик могилы, столь дорогой его сердцу. Бережно опустив на могильный холмик пышный бело-синий букет и оставив в руках белые розы, тихим голосом Зоткин поздоровался: «Ну, здравствуй, дорогая! Вот я и прибыл проведать тебя». Потом он долго, не чувствуя хода времени, стоял над могилой в скорбной позе и что-то шёпотом говорил, говорил.... Анатолий Кузьмич не торопил его. Он отошёл на приличное расстояние и присел на лавочку у какой-то другой могилы. Оттуда он посматривал за ветераном, терпеливо ожидая его. Наконец он увидел, как Зоткин оживился и приступил к странному ритуалу: вытащил из букета одну розу, оборвал с неё лепестки и развеял их над могильным холмиком. А остальные он так же бережно положил рядом с полевым букетом у надгробного памятника. И зашагал к выходу некрополя. «Да, не каждому хватит духа: он ведь ей сейчас подарил семь белых роз – как будто живой любимой женщине! – вставая с лавочки, с изумлением отметил про себя парторг. – Восьмая, и вправду, была лишней».
По возвращении из Нового Оскола Уваров с Зоткиным ещё успели к праздничному застолью, которое организовал вахтёр Сидорович: из приоткрытой двери актового зала по всему зданию заводоуправления разносилась знаменитая «Катюша», исполняемая под аккомпанемент гармошки нестройным хором участников застолья. Взору прибывших представилась не совсем обычная картина: прямо посреди сцены стоял стол, щедро уставленный домашними яствами и разными хмельными напитками, самым «не бронебойным» среди которых была брага-медовуха. За столом, кроме гостей-волгоградцев и птицезаводчан – Евгения Ивановича и Сидоровича, восседали пожилой гармонист и миловидная женщина средних лет, между слов песни непрерывно предлагавшая мужчинам выпить «за победу» и закусить ею приготовленными разносолами. Увидев вошедших, Сидорович резво снялся с места и метнулся навстречу – докладывать парторгу о выполнении его поручения. Однако, тот его опередил: «Вижу, Сидорович, ты путёвый организатор мероприятия: супругу приобщил к делу, брата с гармошкой позвал. Выдвину-ка я тебя в победители соцсоревнования», – шутливо одобрил Уваров. И тут же обратил свой взгляд на женщину: «Семёновна, а нас с Матвеевичем угощением не обделишь?» Семёновна за словом в карман не полезла: «Ох, Анатолий Кузьмич, вас опасно обделять, вы – наш партийный бог, а гостя совесть не позволит оставить без угощения!» Что-то шепнув гармонисту, она затянула: «Пусть он землю бережёт родную, а любовь Катюша сбережёт!» И тут же стала наполнять до краёв два гранёных стакана самогоном «собственной выработки». Парторг отказался пить сам: «За рулём!». За Зоткина вступилась Зинаида Степыкина: «Ему нельзя, врачи не дозволяют – в голову был ранен человек, как раз здесь, на вашей земле».
Вскоре неформальное праздничное мероприятие подошло к завершению. Пришла пора прощаться. Особенно тёплым выдалось прощание Зоткина и Уварова, которых духовно сроднила могила Аллы: Владимир Матвеевич подарил Анатолию Кузьмичу комплект номеров журнала «Дон» с повестью «На Курской дуге» и приложил к нему листок со своими домашним адресом и номером телефона, на словах – пригласил к себе в гости; тот в ответ тоже просил не забывать их, новооскольцев, приезжать почаще в гости, а когда выйдут книги о войне, подарить их городской библиотеке Нового Оскола. Крепко, по-мужски обнялись на прощание – и в путь.
С рассветом следующего дня легковушка с волгоградскими номерами въехала в Ростов-на-Дону и притормозила на улице Пушкинской. Зоткин, было, пригласил к себе на утренний чай новых друзей-ветеранов, но те отказались: мол, хочется поскорее попасть домой. Стали прощаться на улице. Самым долгим вышло прощание с Зинаидой Петровной. Обняв друг друга за плечи, они вслух мечтали встретиться ещё не раз. Ведь впереди – много будет юбилеев их побед. «Какие наши годы, Володя!» – словно заклинание с придыханием произнесла старшина медицинской службы Степыкина. А действительно, какие? Зинаиде Петровне в июне того года исполнилось ровно пятьдесят; Владимиру Матвеевичу полтинник стукнет только осенью будущего года. Однако, для обоих ветеранов, не избежавших тяжёлых ранений, «какие наши годы» имели особое течение – они больше никогда не встретятся, хотя Ему судьбой было уготовлено прожить ещё три десятка лет, Ей и того дольше – почти полстолетия. С годами застарелые раны напоминали о себе частыми нестерпимыми болями, и медики запретили им переезды на дальние расстояния. Зинаида Степыкина продолжала участвовать в памятных торжествах, относящихся к Великой Отечественной войне, но только проводимых в родном Волгограде. Эта беспокойная женщина была частой гостьей в школах и других учебных заведениях, рассказывала юному поколению о своём боевом пути. После её смерти, наступившей в возрасте 99-ти лет, в 2022 году безымянный проезд, находящийся всего лишь в трёх километрах от той самой Лысой горы в сторону Волги, был назван улицей имени З.П. Степыкиной. Её боевому другу Владимиру Зоткину в этом плане явно не повезло: его именем не то, что не названа никакая улица в Ростове-на-Дону, нет даже мемориальной доски на доме, где жил этот храбрый воин-орденоносец и талантливый писатель-фронтовик..
А как же с обещанием заместителя главного редактора «Белгородской правды» Александра Потапова опубликовать в газете материал о зоткинской повести «На Курской дуге»? Не успел его выполнить Александр Серафимович: вскоре после торжеств по случаю 30-летия битвы на Курской дуге его с повышением переводят в Белгородский обком КПСС – заведующим отделом пропаганды и агитации. Через два года Потапов возвращается в редакцию «Белгородской правды»: сменяет на посту главного редактора фронтовика Никанора Никаноровича Вашкевича. Но уже через год его снова переводят на партийную работу. Теперь в Москву, в ЦК КПСС – инструктором Отдела пропаганды. Как тут выполнишь своё обещание, когда не принадлежишь самому себе: партия сказала – «надо!», коммунист ответил – «есть!». И только сменивший Александра Потапова на посту главного редактора областного органа печати белгородских коммунистов Вячеслав Борисович Чесноков сдержал слово, данное предшественником: напечатал большую редакторскую статью под заголовком «Записки сержанта Зоткина» (Чесноков В. Записки сержанта Зоткина // Белгородская правда. – 1976. – 29 июня).
* * *
Неизвестно, сколько бы ещё продолжались мытарства писателя Зоткина, связанные с изданием его повестей отдельными книгами, если бы деятельное участие в этом деле не принял… опять же Виталий Александрович Закруткин. Это он снабдил экземплярами номеров журнала «Дон», где были напечатаны повести коллеги Зоткина, московского литературоведа Тамару Дмитриевну Резвову (Никонову), которая в те годы являлась членом редколлегии еженедельника «Литературная Россия» [печатного органа Союза писателей РСФСР и Московской писательской организации – прим. В.Ш.] и редактором отдела национальных культур этой газеты. Она и выступила со своей литературно-критической статьёй «Земля и крута, и поката…», да не в своём издании, а взяла планку повыше – в ежемесячном литературно-критическом и библиографическом журнале «Литературное обозрение», органе Союза писателей СССР (Земля и крута, и поката... // Литературное обозрение. – 1975. – № 5. – С. 41– 43). И буквально в течение ближайшего года нашлось издательство, пожелавшее выпустить книгу Владимира Зоткина. Это было издательство ДОСААФ в Москве. Его выбор пал на документальную повесть «На Курской дуге», статью «Об авторе» к которой написал сам В.А. Закруткин (На Курской дуге. – М: изд-во ДОСААФ, 1976. – 190 с.; Закруткин В.А. Об авторе, там же, С.С. 188 –189). А поскольку журнал «Литературное обозрение» был непростой, его появление было связано с Постановлением ЦК КПСС «О литературно-художественной критике от 1972 года, то можно считать, что критическое слово в этом ежемесячнике было практически равнозначным мнению самого ЦК КПСС. А с этой руководящей и направляющей силой в СССР шутки были плохи: сразу же зашевелилось и Ростовское книжное издательство: решило не отставать от центрального издательства – тут же поставило в план издания на следующий 1977 год зоткинскую повесть «У Волги».
Вообще же, выход книги в одном из центральных издательств Советского Союза резко повысил интерес к литературному творчеству мощно ворвавшегося в советскую литературу донского писателя-баталиста Зоткина. Одна за другой в донской периодике начинают выходить литературоведческие статьи с положительными отзывами о его военной прозе: 1. Агуренко Б. Долгая память: мемуары сержанта В. Зоткина (газета «Вечерний Ростов». – 1976. – 11 июня); 2. Тыртышный В. Живое свидетельство (газета «Вечерний Ростов». – 1977. – 10 ноября);
3. Баранчикова В. Записки солдата (газета «Комсомолец». – 1977. – 15 ноября); 4. Рябышев Д. На переломе войны (газета «Молот». – 1977. – 20 ноября).
И Ростовское книжное издательство «капитулировало» – как и планировало, в 1977-м году выпустило-таки книгу Владимира Зоткина «У Волги» (Зоткин В. У Волги. – Ростов-на-Дону. Кн. Изд-во, 1977. – 240 с.), но лишь 7 лет спустя – и его «Дороги солдатские» (Зоткин В. Дороги солдатские. – Ростов-на-Дону. Кн. Изд-во, 1984. – 288 с.). Победил-таки чиновников от литературы Владимир Матвеевич Зоткин – знай русского солдата!
Победить-то он победил, но и победитель вышел «из боя» не без потерь. Все его произведения, напечатанные в советское время, благодаря стараниям цензуры пострадали от множества купюр и изъятий авторского текста. В те годы не допускалось опубликование в открытой печати сведений о Великой Отечественной войне, где фигурировало упоминание недостатков в работе партийных и государственных органов, просчётов в организации обороны; особо секретными считались объективные сведения о потерях личного состава и военной техники как в целом по итогам ВОВ, так и в отдельных битвах и в боях; содержались свидетельства о случаях мародёрства, дезертирства и других негативных явлениях на фронте и в тылу; запрещались любые материалы, противоречащие официальной версии событий или ставящие под сомнение успехи советского руководства; жёстко купировались откровенные повествования о страданиях людей во время блокады, окружения или поражения в боях с врагом; не допускалось упоминание проблем с эвакуацией, снабжением и другими аспектами организации обороны. В те годы считалось, что политика цензуры была направлена на создание единого героического образа Великой Отечественной войны, исключающего любые её негативные оценки.
Так в чём же особенность фронтовой прозы старшего сержанта Зоткина?
Сегодня на библиотечных полках легко отыскать множество свидетельств и воспоминаний о Великой Отечественной войне, оставленных потомкам известными на весь мир советскими полководцами – маршалами и генералами. Это – так называемая мемуарная военная проза. Есть в советской литературе и лейтенантская проза о войне – направление, возникшее в период хрущёвской «оттепели». К ярким представителям этого направления относят Юрия Васильевича Бондарева (1924 – 2020, младший лейтенант, роман «Горячий снег», повесть «Батальоны просят огня»), Василя Владимировича Быкова (1924 – 2003, старший лейтенант, повесть «Обелиск», повесть «Дожить до рассвета»), Бориса Львовича Васильева (1924 – 2013, капитан, повесть «А зори здесь тихие…», роман «В списках не значился») и других. Они предложили новый взгляд на Великую Отечественную войну – не через призму героизации, а под углом нравственных испытаний и человеческих судеб. Но сержант Зоткин одним из первых фронтовиков начал писать так, как война виделась глазами простого солдата (всего лишь командира орудийного расчёта), которому на момент демобилизации с фронта было только 20 лет. Такая проза отличается принципиально иным углом зрения на военные события – не сверху (стратегический обзор, масштабные батальные картины), а из солдатского окопа. Этот пласт военной прозы имеет свои ключевые особенности: автобиографичность, документальность, снижение пафоса, предельная правдивость, окопная перспектива, антигероика без антипатриотизма, нравственный максимализм, отсутствие «счастливого финала». И при этом – простота стиля и следование толстовской традиции (как и в «Севастопольских рассказах» Л.Н. Толстого, война показана «в настоящем её выражении – в крови, в страданиях, в смерти»). Этот пласт военной литературы по аналогии с лейтенантской прозой, следовало бы именовать солдатской (или сержантской) прозой. Это особый тип военной прозы – более горький и правдивый, чем лейтенантская проза. В ней повествуется о «чернорабочих войны», которые мечтали не о славе, а о сугубо простых вещах: куске хлеба, тепле и отдыхе. Зачастую в этих произведениях сами авторы значились среди действующих лиц. Поэтому Владимира Матвеевича Зоткина вместе с москвичом Вячеславом Леонидовичем Кондратьевым (1920 – 1993, на фронте – сержант, повесть «Сашка», рассказы «Встреча на Сретенке» и «Отпуск по ранению») и Евгением Ивановичем Носовым из Курска (1925 – 2002, на фронте – рядовой, повесть «Усвятские шлемоносцы», рассказ «Красное вино победы») следовало бы причислить к основоположникам этой самой солдатской прозы.
Владимиру Зоткину, конечно, не нравилось, что его выстраданные произведения вышли в свет с серьёзными купюрами, потому приходилось часто конфликтовать и с редакторами издательств, и с партийными органами, и с региональной организацией Союза советских писателей. И писателя Зоткина Владимира Матвеевича опытные аппаратчики всех мастей и калибров методично предавали забвению. Да так в итоге предали, что после его смерти, последовавшей в 2004 году, никто не знал ни дату кончины писателя-фронтовика, ни места захоронения. Никаких сведений о нём не оказалось и в Государственном архиве Ростовской области.
В год столетнего юбилея писателя Зоткина я поставил себе цель: найти могилу этого заслуженного человека. И вот, в жаркий полдень 10 июня 2024 года (практически в 20-ю годовщину со дня смерти писателя) я стоял у могилы Владимира Матвеевича Зоткина на Северном кладбище г. Ростова-на-Дону. На могильном памятнике выбиты даты жизни этого мужественного человека: 25 сентября 1924 г. – 07 июня 2004 г. В верхнем левом углу выгравирован орден Отечественной войны, что означает захоронение ветерана Великой Отечественной войны, но внизу памятника – надпись: «От сына и внука», что свидетельствует об установке надгробия семьёй писателя.
Незадолго до своей смерти писатель Зоткин совершил и второй свой подвиг – гражданский. Во многом себе отказывая, Владимир Матвеевич на свои средства по сохранённым рукописям издал полное собрание своих фронтовых произведений, восстановив в текстах все цензурные изъятия. Получился солидный двухтомник, вышедший в 2002 году в издательстве его альма-матер – Ростовского госуниверситета. В первый том под общим названием «Дороги солдатские» вошли восстановленные повести Зоткина «У Волги», «На Курской дуге» и, собственно, «Дороги солдатские» (Владимир Зоткин. Дороги солдатские. Документальные повести. – Ростов-на-Дону. Изд-во РГУ, 2002. – 496 с.). А второй том был написан Владимиром Матвеевичем в соавторстве с Владимиром Ивановичем Афанасенко (род. в 1951 году) – ростовским военным историком, старшим научным сотрудником Института социально-экономических и гуманитарных исследований Южного научного центра РАН, специалистом в области изучения проблем Великой Отечественной войны на Юге России. В нём изложен их совместный труд – «Смоленская битва» (Владимир Зоткин, Владимир Афанасенко. Смоленская битва. Историческое повествование. – Ростов-на-Дону. Изд-во РГУ, 2002. – 304 с.). Это произведение уже нельзя отнести к категории «угла зрения на военные события из солдатского окопа», в нём планка поднята практически до уровня мемуарной военной прозы. В «Смоленской битве» авторы детально анализируют двухмесячное сражение за Смоленск (10 июля – 10 сентября 1941 года). Авторы не были участниками той битвы, и даже не проживали в тех местах. Однако, работая над своими другими произведениями в Центральном архиве Министерства обороны РФ в г. Подольске, попутно находили архивные документы, касающиеся одной из важнейших операций начального периода войны, ставшей первой масштабной оборонительной операцией Красной Армии, серьёзно повлиявшей на дальнейший ход всей военной кампании 1941 – 1945 гг. Стратегическое значение Смоленской битвы заключалось в том, что оно сорвало немецкий план «Барбаросса», предусматривавший молниеносный захват Москвы. Под Смоленском впервые в ходе Второй мировой войны вермахт был вынужден перейти к обороне. Но
Владимир Зоткин из-за возраста вступил в борьбу с лютым врагом не с самого её начала, а только как бы со «второго тайма» – Сталинградской битвы. Вот и возникла у него идея окинуть собственным взглядом весь четырёхлетний период ВОВ.
В этом историческом повествовании авторы показывают: а) – стратегическое значение Смоленска на пути к Москве; б) – соотношение сил: группа армий вермахта «Центр» против войск Западного фронта РККА; в) – ход боевых действий: стремительное продвижение немецких войск, упорное сопротивление советских частей, контратаки и попытки контрударов; г) – причины временных неудач Красной армии (проблемы с командованием, связью, снабжением); д) – итоги сражения: оперативную победу Германии (взятие Смоленска) и одновременно стратегическую победу СССР – двухмесячная оборона Смоленска дала время на подготовку обороны Москвы. Особое внимание в книге уделено героизму советских солдат и командиров, а также последствиям сражения (большие потери с обеих сторон и значение обороны города для дальнейшего хода войны).
Анализ авторами был проведён беспристрастный, многим военачальникам от них перепало, и даже Верховному главнокомандующему Иосифу Виссарионовичу Сталину (Джугашвили) была дана нелестная оценка: «К началу Великой отечественной войны страной и компартией уже восемнадцать лет руководил Сталин, не обладая при этом никакой профессией, не имея никакого образования, если не считать незаконченного теологического. Поскольку он не имел профессиональных военных знаний и не обладал чувством предвидения, без которых государственный деятель и полководец немыслим, не мог он правильно оценить обстановку накануне войны, чтобы принять неотложные решения. Для этого ему не хватило подлинной государственной мудрости. Будучи полностью некомпетентным в конкретной военной проблематике, он знал, что после смерти Михаила Васильевича Фрунзе Вооружённые Силы страны возглавлялись людьми, не имевшими необходимых данных для замещения такого важного государственного поста, не были военными деятелями требовавшегося масштаба, авторитета, подготовки. Ворошилов был беспринципным интриганом, способствовавшим Сталину в уничтожении высших военных кадров Армии, Авиации, Флота. Тимошенко обладал превосходными волевыми качествами, здравым практическим умом, безупречной личной отвагой, но не был подготовлен в теоретическом, а также профессиональном плане для исполнения сложных, требующих больших знаний и опыта обязанностей Наркома обороны. В условиях мира Сталина оба устраивали».
Вот такое литературное наследие оставил нам донской писатель-фронтовик, гвардии старший сержант Зоткин Владимир Матвеевич. И за это ему «благодарные потомки» не удосужились даже мемориальную доску открыть на доме по улице Пушкинской города Ростова-на-Дону, где жил писатель. НИКТО НЕ ЗАБЫТ И НИЧТО НЕ ЗАБЫТО?!
А начиналось всё с того, что выпускник средней школы небольшого сибирского села Волчиха с первых дней войны начал обивать пороги государственных органов власти и военкоматов, требуя отправить его на фронт добровольцем. В тот момент ему ещё не исполнилось даже 17-ти лет…
Ссылки в тексте на источники:
1. Дороги солдатские / Зоткин В.М., Ростов-на-Дону, издание
2-е, ООО МПП «Танаис», 2002. – с.174.
2. Там же. – с. 410.
3. Там же. – с. 194.
4. Там же. – с. 272.
5. ЦАМО, ф.33, оп. 682526, д. 694.Учётно-послужная картотека. Шкаф 72. Ящик 24.
Вернуть из забвения
© Copyright: Калистрат Буравец, 2026
Свидетельство о публикации №226091900074
Свидетельство о публикации №226091900074
Рецензии