Гротвинский эксперимент. Глава 41

ГЛАВА 41
Степанов и Игрок проводили Маленькую взглядами, и в помещении снова воцарилась та особая, натянутая тишина, когда каждый звук становится пронзительно громким. Они вернулись к своему разговору, но теперь в нём чувствовалась иная тяжесть — словно невидимый груз лёг на плечи обоих, хотя нес его в первую очередь Степанов.
Он стоял у стола с рулеткой; рядом, почти прижавшись к нему, застыла Наташка Большая. Плечи опущены, взгляд упирается в пол, на лице — выражение обречённой покорности. Она уже заранее приняла худшее, только не знала, от кого: от Степанова или от Игрока. В этой покорности было что-то особенно горькое: не смирение сильного человека, а усталость того, кто слишком долго пытался держаться и наконец сдался.
Напротив, вольготно развалившись на стуле, сидел Игрок. Перед ним на зелёном сукне тускло поблёскивал жетон, который он перекатывал пальцами с механической ритмичностью. Тихий металлический перестук действовал Степанову на нервы, словно тиканье часового механизма бомбы — каждый щелчок отсчитывал мгновения до взрыва. Звук проникал под кожу, заставлял мышцы сжиматься в ожидании беды.
Степанов медленно повёл взглядом по складу и остановился на статуе «отца Х». Мраморное лицо с чуть прищуренными глазами сейчас  оценивало крепость его характера. Свет от прожектора под потолком падал на статую косым лучом, и тень от её вытянутой руки ложилась на пол неестественно длинной, изогнутой полосой — точно статуя тянулась к происходящему, желая вмешаться, но не могла. В этом искажённом силуэте чудилось почти живое — как если бы сама история пыталась дотянуться до него и шепнуть совет, которого он не мог расслышать.
Рядом висели знамёна со съездов партии: тяжёлые, выцветшие, с золотыми кистями, которые тихо шуршали, когда по складу гулял сквозняк. Этот едва слышный звук казался Степанову насмешливым эхом ушедшей эпохи, будто сами стены шептали: «Ты опоздал. Всё уже решено без тебя». На одном из знамён поблёкший лозунг читался лишь наполовину: «…единство народа…», и эта оборванная фраза повисла в воздухе, как незавершённое обещание, которое никто не собирался исполнять. Степанову показалось, что знамёна давят на него своей тяжестью — ведь каждое напоминало о том, как он опозорил память предков.
— Если вы, Степанов, покинете сообщество «камрадов» и присоединитесь к нам, «новым гражданам», остаток долга будет аннулирован, — сказал Игрок, продолжая «мучить» жетон. Металл тихо позвякивал на полированных ногтях, и этот звук казался издевательским отсчётом: так судьба методично ставила галочки напротив пунктов, по которым он уже не мог вернуться назад.
— Лично мне? — решил уточнить Степанов, хотя заранее знал, что скажет собеседник. Он уже видел эту сцену в десятке вариантов: где соглашается, где отказывается, где пытается торговаться. И каждый раз финал был одинаково безрадостным.
— Нет, с переподчинением нашей организации всего института «отца Х», во главе которого, конечно, вы останетесь! — сказал Игрок, явно получая удовольствие от разговора, который уже давно мысленно представлял себе. Его улыбка была слишком ровной, слишком рассчитанной — как у человека, привыкшего, что все вокруг играют по его правилам.
— И какая от этого перехода будет польза мне и институту? Наука, как я понимаю, вас не интересует, собственной идеологии у вас нет. Вы же обычные приспособленцы, конъюнктурщики! — раздражённо произнёс Степанов. Голос прозвучал резче, чем хотелось, но он уже не мог себя сдерживать. Внутри всё кипело от бессильной злости — злости на то, что приходится вообще вести этот разговор, что приходится взвешивать, как товар, то, что было смыслом его жизни.
— Но за нами молодёжь, будущее этой страны! — пожал плечами Игрок. — А руководство «камрадов» состоит в основном из ровесников «отца Х», они своё «отыграли». Их мечты о реванше эгалитаризма даже воплощать в жизнь некому. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько самодовольства, что Степанову захотелось схватить этот дурацкий жетон и швырнуть ему в лицо.
— А что вы будете делать с институтом, как видите его будущее? — спросил Завхоз. Он пытался говорить спокойно, но в голосе проскальзывала боль. Ему стало невыносимо жаль великого атомного института, в котором когда-то звучали споры о развитии, а теперь обсуждались проценты и «политические дивиденды».
— У института не может быть никакого будущего отдельно от страны, — спокойно ответил Игрок. — Институт нам нужен как общественно-политическая организация, символ военной мощи, жупел, которым можно размахивать перед лицом спесивых иностранцев, боящихся его возрождения. Также институт — узнаваемый символ на нашем будущем предвыборном плакате или агитке, чьё значение в умах обывателей трудно переоценить. Но пока не более того. Если у нас в стране будет развиваться наука, значит, и институт начнёт «расти». Если нет, то так и останется символом.
Степанов отвернулся и в ярости закусил губу. На мгновение перед глазами вспыхнула картина: он в своём рабочем кабинете, но лет десять назад. Тогда он был полон надежд, на столе лежали стопки свежих журналов по физике и чашка крепкого кофе. Казалось, что всё возможно. Теперь получалось, что даже получить возможность  дышать — уже компромисс.
Разочарование собственной жизнью накатывало волнами: наука и идеалы давно стали разменной монетой в чужой игре. Он устал от бесконечных сделок с совестью, от попыток сохранить хоть что-то стоящее в этом стремительно рушащемся мире. Каждый новый разговор был как шаг по крутому склону, и он не знал, где уже настолько опасно, что можно упасть.
Завхоз шумно вдохнул и выдохнул. Потом расслабился и стал думать. Что будет с ним, если он откажется? Если честно, перспектива выглядела ужасной. В эгалитаристическом учении человека как такового не существовало: общество представляло собой «человейник», в котором жизнь отдельно взятого индивидуума не принималась в расчёт. Скорее всего, «камрады» не пойдут на разговор с «новыми гражданами», а все связанные с проигрышем проблемы свалят на него, Завхоза. Что, в общем-то, справедливо, ведь это он «прошляпил» дело. Его наверняка убьют, а схватка за институт продолжится. И, скорее всего, с участием новых «заинтересованных лиц», которых, конечно, будет волновать не научная составляющая — до которой в нынешней стране никому нет дела, — а материальная база и политические дивиденды.
Может быть, согласиться на предложение Игрока? Тогда, во всяком случае, он ещё какое-то время останется «у руля» и продолжит делать хоть что-то полезное для науки и города. Но тогда его, как предателя идеалов эгалитаризма, уже точно пришьют камрады. Можно, конечно, безвылазно сидеть на территории института, окружив себя верной военизированной охраной, но всю жизнь прятаться всё равно не получится, да и управлять хозяйственной деятельностью оттуда не выйдет. Рано или поздно ситуация зайдёт в тупик…
Мысли метались, как загнанные звери в тесной клетке, и ни одна не давала опоры — все были одинаково пустыми, суетливыми, неспособными удержать его в равновесии. Степанов машинально провёл ладонью по рулеточному столу — и пальцы тут же прилипли к липкой поверхности. Это было масло — то самое, что капнуло с бутерброда, когда Игрок, придвигая фишки, резко толкнул поднос.
Степанов брезгливо поморщился — не из-за масляной плёнки на пальцах. Ему показалось, будто он прикоснулся к самой лжи, которой здесь пропиталось всё: и блестящие жетоны, и зелёное сукно, и даже воздух, тяжёлый от невысказанных угроз и фальшивых улыбок.
Пальцы сами собой принялись нервно постукивать по столешнице — лёгкие, быстрые удары, похожие на торопливый перестук часов перед чем-то неизбежным. Этот ритм выдавал внутреннее напряжение, которое Степанов тщетно пытался скрыть, стараясь держаться прямо и спокойно, будто всё шло по плану. Но стук, становясь всё громче в его собственных ушах, словно кричал: никакого плана нет, а есть только растерянность и страх перед будущим.
Он вспомнил о старом револьвере, который хранил в нижнем ящике стойки в баре. Никогда не думал о нём как о средстве защиты — скорее, это был молчаливый талисман, позволявший не впадать в панику при опасности. Теперь же сам факт, что у него есть выбор, пусть даже самый тяжёлый, странным образом успокаивал: этот выбор всё равно оставался его собственным, не навязанным ни Игроком, ни «камрадами», ни самой безжалостной логикой обстоятельств.
Эта мысль принесла странное, необъяснимое облегчение. В мире, где всё вокруг стремительно выскальзывало из рук, где решения уже старались принять за него, револьвер и его жизнь оставались единственными вещами, над которыми он сохранял полный контроль. По крайней мере, он мог решить вопрос относительно себя на своих условиях — пусть и ценой самого дорогого. И в этой мрачной определённости было почти утешительное: не надежда, но хотя бы отсутствие беспомощности.
В воздухе продолжала висеть вязкая тяжесть — та самая, когда слова уже сказаны, а последствия ещё не наступили, и между ними зияет пугающая пустота. Степанов почувствовал, как сухо в горле — будто сам воздух знал, что развязка близка, и намеренно сушил дыхание, подстёгивая его.
— Ну, пять минут прошло. Что вы надумали? — спросил Игрок, с ленцой глянув на часы. В голосе не было ни напряжения, ни интереса — только скука человека, привыкшего к тому, что все подстраиваются под него.
Степанову хотелось сказать, что ему невыносимо терпеть это унижение и что лучшее, что он смог для себя придумать, — пустить пулю в лоб. Но тут в коридоре раздались голоса, и на склад вошла взъерошенная Наташка Маленькая в сопровождении Лёхи и самых свирепых «быков» из его банды. Их вид не предвещал ничего хорошего: лица каменные, куртки тяжёлые, со спрятанными в них стволами.
Наташка Маленькая выглядела одновременно испуганной и решительной: глаза широко раскрыты, губы сжаты в тонкую линию — будто пыталась удержать в себе крик и не дать себе сломаться. Она быстро оглядывалась по сторонам, ища хоть какой-то выход, хоть малейшую лазейку, чтобы спасти сестру. В её быстрых, почти судорожных движениях чувствовалась отчаянная надежда, которая могла рассыпаться от одного резкого слова Лёхи или кого-то из присутствующих.
Лёха двигался так, что в каждом шаге чувствовалась грубая, прямолинейная сила. Он не тратил время на угрозы и предупреждения — просто не нуждался в них.
Игрок просунул пальцы в нагрудный карман пиджака, достал миниатюрную рацию и нажал кнопку. Телохранитель поднялся и извлёк пистолет из кобуры под мышкой, однако не стал снимать его с предохранителя и направлять на подошедших. Рацию Игрок положил на стол рулетки и, широко улыбаясь, развёл руки:
— Пацаны, какие-то проблемы? Я уверен, мы сможем договориться!
Столичная известность сыграла с ним злую шутку. Он решил, что слава крупного авторитета и определённая харизма защитят его от «мелкой шпаны», за которую справедливо принял Лёху и его людей. Поэтому и его телохранитель не спешил проявлять рьяность: привык, что «хозяин», как всегда, всё «порешает».
Но Лёха, как и всё молодое поколение расплодившихся в стране бандитов, перешёл к делу без промедления. Широкий шаг вперёд — и удар, от которого Игрок, скорее растерявшись от неожиданности, чем от силы кулака, рухнул со стула. Удар прозвучал громко, как щелчок хлыста, и на секунду в помещении возникла пауза — та самая, когда звук ещё не успел осесть, а смысл уже дошёл до всех.
Лицо Игрока мгновенно побагровело, глаза покраснели от напряжения и боли. Из разбитого носа потекла тонкая струйка крови, медленно сползая по подбородку и капая на воротник рубашки. Он попытался вскочить, но Лёха уже был рядом: руки двигались быстро, как у боксёра, нанося короткие, хлёсткие удары, от которых воздух словно разрывался.
— Не дёргайся! — рявкнул Лёха, и в голосе не было ни злорадства, ни удовольствия — только деловитость человека, который делает привычную, неприятную, но необходимую работу.
Игрок вскрикнул, когда кулак снова врезался ему в бок, — и этот вскрик был не столько от боли, сколько от осознания, что его власть, его авторитет, его «репутация» здесь ничего не стоят. Он попытался схватить Лёху за руку, но тот легко увернулся, и движение вышло неуклюжим, даже жалким.
Каждый удар отдавался в стенах склада, и казалось, что даже статуи и знамёна вздрагивают от этой грубой, звериной ярости. Тени метались по стенам, искажаясь и вытягиваясь, будто пытались убежать от происходящего.
Лёха накинул Игроку на голову плотный чёрный пакет. Резким, отточенным движением туго скрутил края у шеи — так, что воздух перестал поступать. Игрок рванулся, пытаясь сорвать удушающую преграду, но в тот же миг подручные Лёхи намертво зафиксировали его руки, рывком подняли и поволокли извивающееся, сопротивляющееся тело к выходу.
Тот же безжалостный приём повторили и с телохранителем — тот так и не успел воспользоваться пистолетом: чёрный пакет в мгновение скрыл лицо, и уже через секунду его, обездвиженного, потащили вслед за хозяином. Каждое действие выглядело отточенным, отработанным до автоматизма: один держал, другой фиксировал, третий контролировал руки жертвы. В этой слаженности было что-то пугающее — расчётливая эффективность механизма, который знает своё дело и не испытывает ни страха, ни сомнений.
К дверям склада подъехали машины — потёртые, с тонированными стёклами, скрывающими то, что происходило внутри. Лёха схватил за руку Маленькую, его подручный — безвольно стоящую возле колеса рулетки Большую. Лёха посмотрел на Завхоза. Тот смотрел ему в глаза, ожидая решения. Лёха ничего не решил, процедил сквозь зубы нечто похожее на «позже» и направился к выходу, уводя с собой всех людей и обеих Наташек. Маленькая при этом быстро тараторила, что ради их любви сестру следует помиловать.
Степанов осмотрелся — он остался на складе один. Голоса снаружи стихли, раздался шум отъезжающих машин. В наступившей тишине было что-то особенно пугающее: мир на секунду замер, чтобы дать ему осознать, насколько он сейчас одинок и беспомощен.
Степанов подошёл к дверям и выглянул наружу. Улица была пуста — лишь ветер гнал по покрытому льдом асфальту обрывки газет и пустые пачки из-под сигарет, будто сметал следы чьей-то поспешной суеты. В этой пустоте было что-то зловещее: она не успокаивала, а, напротив, усиливала тревогу, заставляя воображение рисовать самые мрачные картины.
Он мысленно перебирал варианты. Скорее всего, Игрока и телохранителя увезут из города, накачают наркотиком и оставят в их машине на трассе. Утром их найдут представители закона, проведут осмотр и сухо запишут в протоколе: «Скончались от передозировки». Была и другая версия — более изощрённая, в духе Лёхи: запихнуть бесчувственные тела в их же легковушку, машину — в кузов фуры и отправить куда-нибудь на север. Километров через триста всё исчезнет навсегда в глубоко выкопанной яме — вместе с уликами, с памятью, с самой возможностью что-либо доказать.
От этих мыслей внутри всё сжималось. Степанов отчаянно пожалел, что стал свидетелем и непосредственным участником трагедии. Память о случившемся будет терзать его, как незаживающая рана: напоминать о себе при каждом шаге, при каждом взгляде на рулетки и карточные столы, при каждом тихом слове, сказанном об этой ночи вполголоса. Время было непростое, убийства стали почти обыденностью, и слышать о них приходилось чуть ли не каждый день. Но одно дело — сухие сводки или пересуды, и совсем другое — когда беда касается знакомых, а то и тех, кто тебе по-настоящему небезразличен. Судьба Наташек не давала Степанову покоя. Он «прикипел» к ним, как к родным, и, несмотря на поступок Большой, не желал им ни страданий, ни, тем более, гибели. А с Лёхи станется — он на всё способен, жалости не знает.
Степанов тяжело вздохнул: сейчас он ничего не мог изменить. Ход событий пошёл по собственному сценарию, и остановить его было не в его власти. Но кто со стороны мог бы вмешаться? Полиция Добнинска не станет никого спасать — ни за деньги, ни из служебного рвения. В этом городе давно укоренился негласный принцип, поддерживаемый «сверху»: чем больше бандиты уничтожают друг друга, тем спокойнее на улицах. При всём том, что охрана института ему подчинялась, общая субординация ведомства и определённые правила ею всё-таки соблюдались. Воевать с бандитами на территории города, вне своей юрисдикции, охрана не будет, даже если он вручит письменный приказ её начальнику персонально. Хоть ему  не отказывают в защите, где бы он ни находился, — и на том спасибо.
 Степанов мысленно вернулся к Лёхе — и чем больше он думал о нем, тем мрачнее становились выводы. Лёха, распалённый рассказом Маленькой, устроил настоящий ад — и в этом буйстве не было ни расчёта, ни дальновидности, одно слепое желание смести всё на своём пути. В его представлении мир делился на чёрное и белое: здесь его территория, его интересы, а все, кто мешает, — под корень, без лишних разговоров. Он не понимал, да и не хотел понимать, что Степанов и Игрок — фигуры иного масштаба, с иными ставками и расчётами. За каждым из них стояли не просто отдельные люди, а целые сообщества: Степанов опирался на «камрадов» — старую гвардию, для которой слово было крепче печати, а Игрок представлял «новых граждан», для которых сила заключалась в связях, деньгах и умении превращать хаос в ресурс.
Степанов не раз ловил себя на мысли, что Лёха словно нарочно не хочет видеть этой глубины, будто боится признать, что мир куда сложнее, чем ему кажется. Для него всё было линейно: есть враг — бей, есть выгода — бери. Он не умел и не желал просчитывать последствия на два-три шага вперёд, и в этом была его главная уязвимость. А ведь будь Лёха чуть рассудительнее, можно было бы договориться по-хорошему: дать ему долю Наташки Маленькой — пусть и небольшую, чисто символическую, чтобы потешить самолюбие, — и позволить немного поруководить в казино, изображая самостоятельность. Это, похоже, был единственный способ законсервировать ситуацию, временно нейтрализовать исходящую от него угрозу, не доводя дело до открытого столкновения. Конечно, надолго терпения Лёхи не хватило бы: рано или поздно он захотел бы иметь всё, без остатка, и снова полез бы на рожон. Но Степанов мыслил не годами — десятилетиями. Так же мыслили и «камрады»: они привыкли к долгим играм, к терпеливому выжиданию, к тому, что нужный результат приходит через цепочку мелких, тщательно выверенных шагов. И вполне могли потерпеть, пока Лёха сам не решит собственную проблему — а такие, как он, поднимающиеся лишь на кураже и бандитской удаче, рано или поздно сгорали в собственных разборках.
Если бы Лёха не вмешался, Степанов, остыв и всё обдумав, пусть и ценой унижений, мог бы попробовать через связи «камрадов» выправить аховое положение с крупным проигрышем. Пришлось бы многим поступиться, пойти на невыносимые компромиссы, проглотить обиды, сделать вид, что не замечаешь откровенного унижения. Но это была плата за выживание — и не только своё, но и тех, кто оказался втянут в историю. Зато все причастные наверняка остались бы живы. Или, по крайней мере, прожили бы дольше, чем при нынешнем положении дел. Теперь же из-за горячности Лёхи всё относительно спокойное существование казино пошло прахом. То, что с таким трудом выстраивалось последний год, рассыпалось за считаные минуты. Впереди маячили новые трупы, затяжные склоки и бесконечные хвосты, которые придётся распутывать не один месяц. Каждый неверный шаг теперь тянул за собой целую вереницу последствий — Степанов слишком хорошо знал, как быстро такие истории обрастают новыми участниками, новыми интересами, новыми претензиями.
Он поднял опрокинувшийся во время стычки стул и аккуратно поставил на место. Окинул взглядом помещение: ничего не выдавало недавней драки — ни выбитых стёкол, ни кровавых пятен, ни разбросанных вещей. Только липкий след от масла на столе да смятый край сукна напоминали, что здесь только что решались судьбы. Постояв немного, он направился к бару.
Сняв трубку телефона, Степанов связался с дежурным по институту и распорядился прислать за ним машину. Голос звучал ровно, без дрожи, будто он отдавал самый обычный приказ — хотя внутри всё сжималось от тягостного чувства. Потом набрал номер казино и попросил прислать штатного вышибалу — пусть посидит рядом, составит компанию. Ждать в одиночестве было невыносимо: тишина давила, каждый шорох отзывался в груди глухим эхом тревоги. Он прекрасно понимал, что впереди его ждёт жизнь на осадном положении — ночёвки в служебном кабинете, вздрагивание от каждого звука, постоянная оглядка. Перспектива тяготила необычайно, поэтому хотелось отвлечься человеческим присутствием, даже если это будет молчаливый, не слишком сообразительный вышибала. Тот, конечно, вряд ли способен на большее, чем собирать чаевые у игровых автоматов, — но хоть кто-то рядом.
Словно в ответ на его мысли, у входа послышался звук остановившихся машин. Сердце ёкнуло: а вдруг вернулся Лёха со своими? Всё внутри сжалось, и Степанов остро пожалел, что рядом нет никого, на кого можно опереться.
Но, к его удивлению, на склад вошли совсем незнакомые люди.