Жуи

Виктор-Жозеф Этьен де Жуи умер в Сен-Жермен-ан-Ле 4 сентября 1846 года, прожив восемьдесят один год. Но, как это часто бывает с людьми, чья жизнь была длинной, а слава — шумной, настоящее его лицо, настоящее имя — не то, что высечено на надгробии. Настоящее имя было Виктор-Жозеф Этьен. А «де Жуи» — всего лишь псевдоним, взятый по названию местечка под Версалем, где он родился октябрьским днём 1764 года. Он словно с самого начала знал, что литературная судьба потребует от него маски, и надел её с легкостью, почти с изяществом.

Мне всегда казалось, что в судьбе этого человека, как в старом зеркале, отразился весь сумбурный, кровавый и блестящий рубеж XVIII и XIX веков. Он успел побывать военным, отдать долг службе в Гвиане и Индии, чудом избежать гибели во время Террора, отказавшись произнести тост в честь Марата, и снова — уже при Империи — попасть под подозрение, с трудом оправдавшись. Его биография — это не просто перечень дат, а какая-то бешеная скачка сквозь эпохи, где за каждым поворотом могла ждать гильотина или, наоборот, слава.

Особенно поразил меня один эпизод из его индийской юности, который Стендаль, знавший Жуи лично, записал в своих «Воспоминаниях эготиста» с той беспощадной точностью, на которую способен только большой писатель. Стендаль рассказывает, как однажды Жуи с друзьями, спасаясь от невыносимой жары, забрёл в храм. Там они нашли жрицу — нечто вроде весталки. И Жуи, по словам Стендаля, «нашёл забавным сделать её неверной Брахме прямо на алтаре её бога». Индийцы, узнав о случившемся, прибежали с оружием, отрубили жрице кисти рук, а потом и голову, а одного из офицеров рассекли надвое. Жуи чудом спасся. Эта история — дикая, страшная, почти невероятная — вдруг приоткрывает какую-то тёмную бездну в человеке, который впоследствии писал изящные комедии и глубокомысленные новеллы. Не отсюда ли, из этого липкого ужаса, из этой смеси кощунства и животного страха, произросла его позднейшая страсть к анализу человеческих слабостей и иллюзий?

Вернувшись во Францию, он оставил военную службу — под предлогом многочисленных ран, но, думается, на самом деле устав не столько от ран телесных, сколько от ран, наносимых подозрениями и доносами. Литература стала для него убежищем и оружием одновременно. Он начал с «Антенского пустынника» — серии очерков, где с насмешливой, чуть поверхностной, но всегда живой наблюдательностью описывал нравы парижского общества начала XIX века. Успех был огромным. Его «Пустынник в провинции» и «Пустынник в Гвиане» читались так же жадно, как сегодня читаются самые острые колонки в интернете. В нём видели умного, язвительного бытописателя, который умеет схватить самую суть эпохи — её тщеславие, её мелкие страстишки, её великие иллюзии.

Но настоящую свою суть, как мне кажется, он раскрыл в драматургии и новеллистике. Его пьесы  ставились на лучших сценах Парижа. Он подражал Вольтеру, это правда, — гонялся за глубокомысленными сентенциями, как писали критики. Но подражание это было не рабским. Он привносил в свои драмы нечто своё: больше эмоций, больше живой, почти физиологически ощутимой социальной критики. Публика аплодировала его остроте, а критики отмечали редкую способность создавать персонажей, которые не остаются на сцене, а словно бы переселяются в сердце зрителя, продолжая там свою тихую, но настойчивую жизнь.

А его новеллы  не просто сборник историй. Это галерея человеческих слабостей, амбиций и иллюзий, написанная с той степенью психологической глубины, которая и сегодня заставляет перечитывать эти страницы с ощущением узнавания. Он показывает, как личные переживания — любовь, измена, тщеславие — неразрывно связаны с общественными условиями. Женщина в его новеллах — не объект любования и не символ добродетели, а живое, сложное, противоречивое существо, чья судьба определяется средой, но не полностью ею исчерпывается.

Его остроумие было беспощадным. «Есть больше ложных друзей, чем настоящих, — писал он. — Отвернитесь на секунду, и они зарежут вас». Или вот ещё, с той же холодной улыбкой: «Какой бы добродетелью ни обладала женщина, каприз не теряет своих прав». В этих фразах — весь Жуи: циник, знающий цену людям, но не утративший интереса к их слабостям; моралист, который давно перестал верить в мораль, но продолжает говорить о ней с блеском, достойным лучших салонов.

Он был избран во Французскую академию. Его полное собрание сочинений вышло в 1823–1828 годах. Он знал шумный успех и горечь забвения. Но, перечитывая сегодня его страницы-я думаю о том, как мало, в сущности, меняется человеческая природа. Всё те же иллюзии, всё те же слабости, всё то же мучительное несовпадение между тем, чем человек хочет казаться, и тем, чем он является на самом деле. Жуи видел это с беспощадной ясностью. И, может быть, именно поэтому его строки, написанные двести лет назад, звучат так, словно они написаны вчера. Он оставил после себя не просто наследие — он оставил зеркало, в котором каждый, кто заглянет, рискует увидеть себя.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал