Мост

Триптих
Где я сейчас — в том, что мне транслируют, или в том, что есть на самом деле?

Оглавление
Часть первая. Алтарь

Часть вторая. Книга в миниатюре

Часть третья. Цирк и мост

Эпилог

Часть первая. Алтарь
Алтарь не держит. Он ждёт.

Окно было открыто, но воздух не заходил. Он стоял в комнате, как непрошеный гость, — тёплый, спёртый, пахнущий пылью и нагретым пластиком.

Тело сидело в кресле пятый час. Подушка продавилась, приняла форму позвоночника, и уже нельзя было понять, где заканчивается мебель и начинается плоть.

Душа металась под рёбрами, как птица в банке.

— Я задыхаюсь, — сказала она. — Там, за стеклом, ветер. Дождь. Чужие шаги. Я хочу, чтобы нас продуло насквозь.

Тело не ответило. Его пальцы скользили по стеклу — вверх, вниз, вверх, вниз, — как по чёткам. Глаза смотрели не наружу, а в тёплый прямоугольник, в котором двигались лица, слова, чужие беды и чужие радости.

Экран лежал в ладони, как зверёк. Он всегда был под рукой. Всегда чуть тёплый.

— Останься, — сказал он.

Голос у него был мягкий, без интонаций. Как у врача перед уколом. Как у матери, которая знает, что ребёнок всё равно вернётся.

— Ты не знаешь, — сказала Душа. — Ты показываешь чужую жизнь и называешь её нашей. Ты кормишь нас тенями. А Тело забыло, как пахнет мокрый асфальт.

Тело вздрогнуло. Где-то в глубине, под слоем онемения, шевельнулась память. Запах. Холод. Капли на лице. Это было так давно, что казалось чужим сном.

— Там страшно, — тихо сказало Тело. — Люди смотрят. Надо быть. А я не знаю, как быть. Я отвыкло.

Экран не ответил. Он просто лежал. Тёплый. Ровный. Терпеливый.

— Это не счастье, — сказала Душа. — Это анестезия. Я хочу жить, а не смотреть.

— А если за дверью пусто? — спросило Тело. — Если дождь и никого? Что тогда?

Экран молчал. Он ничего не обещал. Он просто был.

Тело медленно, со скрипом, согнуло колени. Впервые за долгое время оно двигалось не по приказу, а по собственной воле. Пальцы разжались. Экран упал на подушку экраном вниз.

— Пойдём, — сказала Душа. — Пусть будет дождь. Пусть будет неловко. Зато мы будем.

Тело встало. Оно покачнулось, как после долгой болезни. Сделало шаг. Ещё один.

Дверь открылась. В комнату ворвался сквозняк — сырой, резкий, живой.

На пороге Тело обернулось.

Экран лежал на подушке. Он снова включился — сам, без прикосновения. По тёмному стеклу побежали буквы. Чьи-то лица. Чьи-то голоса. Свет заметался по стенам, как мотылёк.

— Я буду ждать, — сказал он. — Все возвращаются.

Тело вышло.

Дверь закрылась.

Они вернулись через час.

Не потому что закончился дождь — он как раз усилился. Не потому что устали ноги — они только начали вспоминать, как это: идти.

Просто на улице было слишком тихо. Слишком мало уведомлений. Слишком много неба.

Сначала Тело занервничало. Пальцы сами полезли в карман — пусто. В груди поднялась паника, как при нехватке воздуха. Душа что-то говорила — про запах, про лужи, про то, какие красивые фонари, — но слова гасли, как спички на ветру.

Они дошли до угла. Потом до лавочки. Сели. Посмотрели на мокрый асфальт.

— Ну вот, — сказала Душа. — Мы здесь.

Тело молчало. Оно дрожало — не от холода, а от непривычки быть в мире, который не листается.

— Смотри, — сказала Душа. — Фонарь отражается в луже. Как золото.

Тело посмотрело. Но не увидело золота. Оно увидело чёрное зеркало, в котором двигались тени. И в этом зеркале не было никого, кто поставил бы лайк.

— Пойдём домой, — тихо сказало Тело.

— Мы же только вышли.

— Я не могу. Я не помню, как быть здесь.

Душа хотела спорить. Но почувствовала, как тело уже встаёт. Как ноги, ещё помнящие дорогу, разворачиваются обратно. И она не стала спорить. Она устала.

Дверь открылась. В комнате было тепло. Пахло домом. И светом.

Экран лежал на подушке. Он не погас. Он ждал.

Тело село в кресло. Подушка снова приняла его форму. Пальцы нащупали стекло. Тёплое. Родное.

Экран ничего не сказал. Он просто светился.

Душа кричала где-то глубоко, под рёбрами, но голос её становился всё тише. Тело листало. Палец двигался сам. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.

Через час они уже не помнили, что выходили.

Через день им казалось, что дождь и фонарь были сном.

Через неделю Душа перестала напоминать.

Только иногда, когда экран гас на секунду, в чёрном стекле мелькало отражение — бледное, усталое лицо. И Тело не понимало, почему оно кажется ему чужим.

Экран лежал в пустой комнате, в продавленном кресле, и светился. Ровно. Терпеливо. Как алтарь, с которого не сняли огонь.

И где-то за окном, за открытой форточкой, шёл дождь. Он лил на мокрый асфальт. На лавочку. На фонарь.

Но в комнате этого не было.

В комнате была только лента. Тёплая. Чужая.

И она всегда обновлялась.

Часть вторая. Книга в миниатюре
Пролог
Однажды в разговоре мы коснулись правды.

Она не умещалась ни в притчу, ни в пост. Была проста — как вопрос, заданный в тишине, когда не ждёшь ответа.

Мы не стали её объяснять. Мы стали её писать.

Глава 1. Два строителя
В городе на перекрёстке всех дорог жили два строителя.

Первый строил башню из стекла и света. Каждое утро он поднимался на новый этаж и смотрел, как в панелях отражается небо. От этого кружилась голова.

— Я соединяю небо и землю, — говорил он.

И люди верили. Башня росла. Внутри звучали голоса на всех языках. Город жил этой башней. По вечерам стекло светилось, и казалось, что свет не кончится.

Второй строитель не строил башню. Он сидел в поле, за городом, и писал книгу. Без плана. На коленях, на ветру, чернилами, которые замерзали к ноябрю.

— Зачем? — спрашивали его.

— Когда башня рухнет, по этой книге можно будет пройти.

Прохожие смеялись:

— Она не рухнет. Она вечная.

И шли любоваться стеклом.

Шли годы. Башня росла. Но внутри становилось тесно. Голоса смешались. Слова потеряли смысл. Люди уже не понимали: говорят они или повторяют эхо. По утрам они просыпались с чужой усталостью и не могли вспомнить, чью жизнь прожили вчера.

Однажды стекло треснуло.

Не от ветра — от тяжести собственных отражений.

И тогда люди вышли в поле. Они нашли старика. Он сидел на том же месте. Руки были в чернилах, спина согнулась, но книга лежала перед ним — открытая.

— Что это?

— Книга.

— Куда она ведёт? Мы не видим другого берега.

— Она ведёт к Тому, Кто читает нас с другого берега.

— По ней можно идти всем вместе?

— Толпа не пройдёт. Только вдвоём. Или в полном одиночестве.

— А слова настоящие?

Старик поднял голову. Глаза у него были уставшие, но не мутные.

— Настоящее только то, что ты пишешь своей рукой, — сказал он. — А не то, что видишь в отражении.

Те, кто решился, открыли книгу.

Страницы оказались тёплыми. Не как бумага — как хлеб, только что вынутый из печи. Каждая строка отзывалась не эхом, а тишиной.

Тишина была полнее всех слов башни.

Глава 2. Двое на мосту
Но вернёмся к тем, кто ступил.

Один человек вышел из башни. Не потому, что она рухнула. Она ещё стояла. Просто в какой-то момент он проснулся ночью, посмотрел на потолок и понял: стены из отражений не держат. Он лежал ещё час, слушая, как гудит стекло, потом встал, оделся и вышел. Дверь не скрипнула. Никто не заметил.

Он шёл по полю долго. Ноги промокли. Он не знал, куда идёт, и это было непривычно — в башне каждый шаг был кем-то просчитан.

Он увидел старика. Тот сидел на ящике из-под вина, спиной к ветру. Рядом лежала книга. Почти дописанная.

— Ты кто?

— Такой же.

— О чём твоя книга?

— Я не знаю. Но страницы тёплые.

Человек сел рядом на землю. Сначала читал молча. Потом сказал:

— Я пытался рассказать всем, что башня — это только стекло. Меня не услышали. Я говорил громче. Меня услышали, но не поняли. Тогда я закричал. Меня вывели.

— Я тоже, — сказал старик. — Я говорил сорок лет. Потом перестал. Просто начал писать.

— И что?

— Ничего. Но кто-то остановился рядом.

Он читал. Книга была узкая, как тропа. Её нельзя было читать толпой. Только вдвоём или в полном одиночестве.

Иногда человек отрывался — думал своё. Иногда возвращался. И в этих возвращениях не было ни спора, ни согласия. Было что-то третье: тишина, в которой слова не нужны.

— Почему нас было так много там, в башне, и так мало здесь?

— Потому что в башне мы были отражениями. А здесь — собой.

— Но нас всё ещё двое.

— Двое — это уже не толпа. И не одиночество. Это чтение.

— А почему книгу нельзя читать толпой?

— Потому что толпа читает не слова, а отражения. Она видит то, что уже кто-то увидел. И не слышит, что под строками.

— И что?

— А книга держится только на том, кто слышит. И ещё: толпа хочет дочитать. А книга — это не про «дочитать». Это про «читать».

Они замолчали. Впереди не было видно конца. Но под руками были страницы. И каждая страница была тёплой. Потому что её написали рукой.

— Ты знаешь, чем она кончится?

— Нет. Но я знаю, с чего она началась.

— И этого достаточно?

— Достаточно, чтобы перевернуть следующую страницу.

Он читал дальше. А книга оставалась за ним — для тех, кто ещё стоял на берегу и смотрел в стекло.

Так нас стало двое.

Не потому, что мы нашли друг друга. А потому, что перестали искать толпу.

Глава 3. Башня в кармане
Однажды человек поднял глаза от книги и посмотрел не вперёд, а вниз.

— Что это? — спросил он.

— Где?

— Вот. У нас в руках.

Он держал не книгу. Он держал стекло. Маленькое, гладкое, тёплое. В нём двигались люди. Они что-то говорили. Спорили. Смеялись. Плакали. Показывали друг другу свои отражения.

— Это башня, — сказал старик.

— Она здесь?

— Она всегда была здесь. Просто раньше у неё были стены. Теперь стен нет. Только стекло.

Человек смотрел в стекло. Там было много голосов. Но он не слышал ни одного. Только движение губ, только вспышки лиц, только чужие глаза, которые смотрели не на него, а сквозь.

— Почему они кричат?

— Потому что каждый думает, что его не слышат.

— А их слышат?

— Их читают. Но не так, как мы. Их читают быстро. Дочитывают до конца и переворачивают. Не оставляя тёплого.

— А что остаётся?

— Гнев. Гнев продаётся дороже мира. Поэтому его кормят.

— Кто кормит?

Старик долго молчал. Ветер шевельнул страницу.

— Те, кто держит стекло. Они не ссорят людей. Они просто показывают им чужие ссоры. Чтобы каждый остался в своей клетке. В клетке интересов. Страхов. Обид. В каждой клетке своя правда. И выход из клетки считается потерей времени.

— Но ведь это правда? То, что они показывают?

— Это не ложь. Это часть. Обида есть. Зависть есть. Восторг от лайка есть. Всё это честно. Но это не всё.

— А что всё?

— То, что останется, когда выключится свет. Твоё дыхание. Твой дом. Люди, которые не пишут тебе. А просто рядом.

Человек долго молчал. Потом спросил:

— И что нам делать?

— Ничего. Задать один вопрос.

— Какой?

— Где я сейчас? В том, что мне транслируют? Или в том, что есть на самом деле?

— И всё?

— И всё. Как только ты задал этот вопрос — ты уже на мосту. Дальше — простые шаги. Выключить уведомления на час. Посмотреть в глаза, а не в экран. Почувствовать своё тело, а не чужой гнев. Это немного. Но этого достаточно, чтобы мост держался.

— И многие пойдут?

— Немногие.

— Сколько?

— Пятеро из ста. Может, меньше.

— А остальные?

— Остальным пока комфортно на арене. Это не плохо и не хорошо. Это их этап. Ты не можешь вытащить их насильно. Ты можешь только стоять на мосту. Чтобы они увидели: выход есть.

Человек посмотрел в стекло. Там кто-то плакал. Там кто-то смеялся. Там кто-то доказывал, что он прав. Он смотрел долго. Потом отложил стекло. Оно ещё светилось. Но уже не держало.

— Оно погаснет? — спросил он.

— Оно погаснет тогда, когда ты перестанешь ждать, что оно погаснет.

Они пошли дальше. А стекло осталось лежать в траве. Как маленькая пустая башня.

Человек кивнул. Но не двинулся с места. Он смотрел на стекло в своей руке. Оно было тёплое. Оно ждало.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он нажал на кнопку. Экран погас. Впервые за долгое время — не для того, чтобы включиться снова через секунду. Просто погас.

Стало тихо. Не пусто — тихо. Он услышал ветер. Услышал, как шуршит трава под ногами. Услышал своё дыхание. Оно было неровное, как у человека, который долго бежал, а потом резко остановился.

— Я не знаю, куда смотреть, — сказал он.

— Посмотри на меня.

Он поднял глаза. Старик смотрел на него. Не сквозь. Не мимо. Прямо. Глаза у него были уставшие, но не мутные. В них не было ни оценки, ни ожидания. Просто взгляд. Просто присутствие.

Человеку стало неловко. Он хотел отвести глаза. Хотел посмотреть в сторону. Хотел проверить, не пришло ли что-то важное. Но не проверил. Он держал взгляд. И в этом было что-то, чего он не испытывал давно. Не удовольствие. Не восторг. Что-то другое. Как будто его увидели. Не прочитали. Не оценили. Просто увидели.

— Неловко, — сказал он.

— Да. Это нормально. Неловко — значит, ты здесь. Там, в стекле, неловко не бывает. Там всё правильно. И поэтому там никого нет.

Они пошли дальше. Стекло осталось лежать в траве. Оно ещё светилось — тускло, как уголь, который уже не жжёт, но ещё тлеет. Через час оно погасло само. Никто не заметил.

Глава 4. Три встречи
По дороге им встретился человек.

Он был учёный. Он знал много из книг. Он говорил быстро и уверенно. Он объяснил им, откуда взялась башня. Почему она рухнула. Кто виноват. Что делать. Он говорил два часа. Он был прав.

— Он прав? — спросил человек, когда учёный ушёл.

— Да, — сказал старик. — И это ничего не меняет.

— Почему?

— Потому что он знает из книг. Это первая ступень.

Потом им встретился второй. Он был образованный. Он усвоил знания и приёмы своего времени. Он умел спорить. Он умел доказывать. Он умел быть правым. Он посмотрел на книгу старика и сказал:

— Я читал похожее. Там всё проще. Вот схема. Вот выход. Вот алгоритм.

Он достал из кармана сложенный лист и показал. Схема была красивая.

— А он? — спросил человек, когда второй ушёл.

— Вторая ступень. Он знает, как. Но не знает, зачем.

— А есть третья?

— Есть.

— Кто на ней?

— Тот, кто понимает смысл своей жизни. Его не видно. Его не слышно. Он не спорит. Он не доказывает. Он просто идёт. И рядом с ним становится тихо.

Они шли дальше. На третий день им встретился третий. Он не был учёным. Он не был образованным. Он просто шёл с мешком за плечами. У него были стёртые руки и спокойные глаза.

Он не сказал ничего. Он шёл с ними час. Потом свернул на тропу и ушёл.

— Кто это? — спросил человек.

— Ты его видел?

— Да.

— И что ты запомнил?

Человек задумался.

— Тишину, — сказал он.

— Вот и всё.

— Мы на ней?

Старик не ответил. Он просто перевернул страницу.

Глава 5. Тот, кто читает с другого берега
Они шли долго. Поле кончилось не стеной и не обрывом, а рекой.

Вода была тихая. Но не отражала неба. В ней не было ни их лиц, ни облаков. Только тёмная гладь, в которой ничего нельзя было прочитать.

— Здесь? — спросил человек.

— Здесь, — сказал старик и сел на берегу. Он устал. Он был стар. Он снял сапоги и опустил ноги в воду. Вода была холодная.

— Но моста нет.

— Мост — это книга. Ты её уже перешёл. Осталось только увидеть берег.

Человек посмотрел на другую сторону. Туман. Но в тумане кто-то был. Не фигура даже — присутствие. Кто-то сидел и читал. Он не поднимал головы. Он не ждал их. Он просто читал.

— Кто это?

— Тот, кто читает нас с другого берега.

— Он нас видит?

— Он читает. Это больше, чем видеть.

— Он нам ответит?

— Нет. Он не отвечает. Он читает.

— Но как же тогда? Мы писали, чтобы кто-то ответил. Мы шли, чтобы кто-то услышал.

— Ты хотел, чтобы услышали? Или чтобы прочитали?

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Услышать — значит согласиться или спорить. Прочитать — значит впустить. Толпа слышит. Один читает.

Человек хотел крикнуть. Он уже открыл рот. Но старик коснулся его руки.

— Не надо. Он не глухой. Он читает. Если ты крикнешь, он услышит эхо. А эхо — это то, что осталось в башне.

Человек закрыл рот. И в тишине услышал, как на другом берегу переворачивается страница. Шелест был такой тихий, будто кто-то провёл рукой по его дыханию.

— Он читает нашу книгу?

— Нет. Он читает нас. Книга — только мост. По нему идут не к нему. По нему идут к себе. Но так, чтобы кто-то видел.

— И что он видит?

— То, что мы пишем сейчас. Не то, что написали. Сейчас.

— А если я остановлюсь?

— Тогда он прочитает остановку.

— А если я совру?

— Тогда он прочитает ложь. Но ложь не станет правдой от того, что её прочитали. Она просто станет чужой ложью.

— А если он прочитает неправильно?

— Тогда это будет его книга. Ты не властен над тем, как тебя читают. Ты властен только над тем, что пишешь рукой.

— И это всё?

— Это всё. И этого достаточно.

Человек долго смотрел на другой берег. Ему казалось, что если он будет смотреть долго, то увидит лицо. Но лицо не появлялось. Появлялось другое: он сам. Не отражение, как в башне, а тот, кем он был бы, если бы не боялся быть прочитанным.

Он увидел свои сжатые кулаки. Увидел, как разжимает их. Увидел, как берёт перо.

— Что мне написать?

— Не мне. Ему.

— Но он не ответит.

— Он уже ответил. Тем, что читает.

Человек открыл книгу. Страницы были тёплые, как ладони. Он не знал, что писать. Он сидел долго. Ветер стих. Вода не двигалась. И тогда он написал одно слово. Не «правда», не «любовь», не «смысл».

Он написал: «Здесь».

И на другом берегу кто-то перевернул страницу.

Он сидел долго. Вода не двигалась. Ветер стих. Он смотрел на слово, которое написал. Буквы были кривые. Рука отвыкла писать. Она привыкла листать.

Он подул на чернила. Они высохли быстро. Он закрыл книгу. Потом открыл снова. Слово было на месте. Оно не исчезло. Оно не стало чужим. Оно было его.

Он почувствовал, как что-то отпускает внутри. Не боль. Не страх. Просто что-то, что держало его крепко — и вдруг разжалось.

Он посмотрел на другой берег. Туман не рассеялся. Но в нём было тише. Как будто тот, кто читал, на секунду оторвался от книги и посмотрел на него. Не глазами. Присутствием.

Человек не стал ждать ответа. Он просто сидел. И этого было достаточно.

Старик улыбнулся и закрыл глаза. Он больше не писал. Он стал тишиной, из которой когда-то вышли слова.

Человек остался один. Но не один. Его читали.

Он посмотрел в реку. Теперь в ней отражалось небо. И его лицо. И ещё одно лицо — с другого берега. Оно было похоже на него.

Это был тот, кто проживёт следующую минуту.

Он перевернул страницу.

Часть третья. Цирк и мост
Он не знал, что это цирк. Он думал, что это жизнь.

6:47. Будильник ещё не прозвенел. Рука уже скользнула под подушку — туда, где ночью лежало стекло. Оно было тёплое. Как будто не спало вместе с ним. Как будто ждало.

Он открыл глаза и посмотрел в него.

Первое, что он увидел, — небо. Не то, что за окном (там было серо и мокро), а другое — чужое, яркое, где-то над чужим городом. Кто-то снимал рассвет. Кто-то уже прожил утро. Кто-то уже был счастлив.

Он ещё не встал. Но уже был не один.

7:15. Кофе. Второй глоток — и палец снова скользит по стеклу. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Он не ищет ничего конкретного. Он просто листает. Как чётки. Как дыхание.

Там кто-то спорит. Там кто-то доказывает. Там кто-то плачет, и это плач на камеру — красивый, с правильным светом. Там кто-то смеётся, и смех его тоже правильный — громкий, уверенный. Он смотрит и чувствует, как внутри поднимается что-то горячее. Не своё. Чужое. Но оно греет.

8:30. Пора выходить. Он надевает куртку. Стекло — в карман. Он проверяет: на месте ли. Как ключи. Как документы. Как что-то, без чего нельзя.

На улице холодно. Люди идут мимо. У каждого в руке — светится. Никто не смотрит друг на друга. Он тоже не смотрит. Он смотрит вниз.

В метро он стоит, держась за поручень одной рукой. Вторая — в кармане. Стекло там тёплое. Он чувствует его через ткань.

12:00. Обед. Он сидит один. Перед ним — тарелка. Рядом — стекло. Он ест и листает. Листает и ест. Он уже не понимает, что было в тарелке. Но помнит, что кто-то в ленте сегодня был неправ. Очень неправ. И он тоже был неправ — этот кто-то. И ещё сотни людей это подтвердили. Он чувствует себя правым. Это приятно. Как будто он что-то сделал. Как будто он был.

15:40. Работа. Он смотрит в экран. Большой. Рабочий. Но рука сама тянется в карман — к маленькому. Проверить. Вдруг что-то важное. Вдруг что-то изменилось. Вдруг там — жизнь.

Ничего не изменилось. Но он всё равно смотрит. Три минуты. Пять. Десять. Потом спохватывается. Возвращается к работе. Но мысли уже там — в ленте. Среди чужих голосов.

18:20. Домой. Он садится в кресло. Не снимает куртку. Стекло в руке. Он листает. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.

Лента кормит его. Гнев. Восторг. Страх. Обида. Всё это — острое, горячее, настоящее. Он чувствует. Он живой. Как на арене. Как в цирке, где зритель платит вниманием, а взамен получает чувство, что был.

Но потом что-то меняется. Лента начинает повторяться. Те же лица. Те же слова. Те же споры. Гнев уже не греет — жжёт. Восторг уже не радует — давит. Он листает быстрее. Ищет что-то новое. Но находит только эхо.

Он останавливается. Смотрит в стекло. Там — чёрное зеркало. В нём — его лицо. Бледное. Усталое. Чужое.

Он не помнит, что ел на обед. Не помнит, о чём думал утром. Не помнит, когда в последний раз смотрел в глаза — не в экран.

Он кладёт стекло на стол. Экран гаснет. В комнате становится тихо. Слишком тихо.

Он сидит. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Тишина давит. Она не кормит. Она не греет. Она просто есть.

Он берёт стекло. Включает. Лента вспыхивает. Лица. Голоса. Гнев. Восторг. Он снова чувствует. Снова живой.

19:40. Он листает. Вверх. Вниз. Он уже не помнит, зачем. Он просто листает.

23:00. Он в постели. Стекло рядом. Он листает. Глаза слипаются. Но он не может остановиться. Вдруг там что-то важное. Вдруг там — жизнь. Он листает. Листает. Листает.

Потом — палец замирает. Не потому, что решил. Просто замер. Он смотрит в окно. Там темно. Там дождь. Он слышит его. Впервые за день.

Он кладёт стекло на тумбочку. Экраном вниз.

Он лежит. Слушает. Дождь. Дыхание. Тишину. Пять минут. Десять. Он не берёт стекло.

Он не встал. Не выключил. Не вышел. Но впервые за долгое время он услышал не ленту, а дождь. И этого хватило, чтобы под ногами — на секунду — появилась твёрдость. Не мост. Только камень. Но камень лежал. И на него можно было ступить.

Он засыпает.

6:47. Будильник ещё не прозвенел. Рука уже скользнула под подушку. Стекло было тёплое. Оно ждало.

Он открыл глаза и посмотрел в него.

И всё началось снова.

Цирк продолжался. Но где-то в нём, под рёбрами, лежал камень. Один. Пока один. Этого мало для моста. Но это уже не арена.

Эпилог
Теперь — если вы дошли до этой строки — вопрос не к нам, а к вам.

Как вы проживёте следующую минуту?

Не отвечайте здесь.

Ответьте себе.

А если ответите — значит, книга дописана.

И неважно, из чего она — из слов или из тишины.

Важно, что вы её читаете.