Хотел ли этого Денисович?

Хотел ли этого Денисович?
(Шухов – Сухов)
/литературное эссе/

Вспоминается герой фильма «Белое солнце пустыни» товарищ Сухов, идущий по пескам Пространства-Времени, отсылающий мысленные письма любезной Катерине Матвеевне, верящий в правое дело революции, построение нового, справедливого мира, в освобождение от рабства угнетённых и счастливое будущее народных масс (в частности, товарищей-женщин Востока). Его код – созидание великого Утопического Дворца из песка.
Но в 1962 году русская литература совершает зеркальную инверсию. Публикация повести «Один день Ивана Денисовича» в журнале «Новый мир» стала переломным моментом в истории советского общества. Рассказ о рядовом дне заключённого Ивана Денисовича Шухова впервые открыл для миллионов граждан правду о трагедии ГУЛАГа. Выход повести стал возможен только благодаря личному вмешательству Никиты Хрущёва, который разглядел в тексте нужный ему инструмент для внутрипартийной борьбы и критики Сталина.
Публикация принесла Александру Солженицыну всесоюзную и мировую известность, однако период официального признания оказался недолгим: с приходом к власти Леонида Брежнева партийный курс резко изменился. Оказавшись под жёстким прессингом цензуры, без возможности печататься, Солженицын принял решение выйти на международную арену. Ключевым инструментом стали интервью западным СМИ, которые писатель раздавал во второй половине 60-х годов. Беседы с иностранными журналистами производили эффект разорвавшейся бомбы: Солженицын открыто говорил о преследованиях со стороны КГБ, изъятии архивов и слежке. Эта публичность на Западе создавала писателю статус «неприкасаемого», так как открытая расправа над ним вызвала бы международный скандал. Через зарубежные радиостанции слово Солженицына летело в СССР, преодолевая «глушилки», а его бесконечные интервью закладывали фундамент для восприятия главного исторического труда – «Архипелаг ГУЛАГ», переведенного на Западе почти на полста языков.
Если «Иван Денисович» был легальной попыткой изменить советскую систему изнутри, то интервью западной прессе стали формой открытого противостояния: Александр Исаевич осознанно пошёл на разрыв с «советами», выбрав путь гласности в мире демократического капитализма, что в итоге, после очередного большого интервью в 1974 году, привело к высылке из страны. Находясь в эмиграции, он последовательно продвигал жёсткую антисоветскую повестку. В своих программных выступлениях в США перед профсоюзами АФТ-КПП он прямо заявлял: «Теория и практика коммунизма совершенно античеловечны... Я призываю вас: не сотрудничайте с ними, не помогайте им экономически, не укрепляйте их власть!» Он регулярно обращался к западным политическим элитам за поддержкой, утверждая, что борется с СССР в интересах всего прогрессивного человечества. Справедливости ради отметим, что Александр Исаевич категорически разделял понятия «Россия» и «СССР», называя советский период историческим тупиком, «ошибкой» и главным «тормозом цивилизации», уничтожающим русскую культуру и генофонд.
Проза Солженицына сыграла значительную роль в идеологическом и моральном развале СССР, став мощным катализатором десакрализации власти. До его публикаций советская пропаганда успешно выстраивала миф о «гуманном социализме», а репрессии списывались на «перегибы на местах». «Один день Ивана Денисовича» впервые легально показал обыденность и ужас лагерной жизни обычного человека, разрушив табу. А «Архипелаг ГУЛАГ» доказал, что террор был системной основой государства, заложенной ещё Лениным. Левая западная интеллигенция, ранее симпатизировавшая советскому проекту, массово отвернулась от него. Книга дала мощный аргумент западным политикам (включая Рональда Рейгана) для ведения жёсткой экономической и идеологической войны против «империи зла». К 80-м годам даже внутри партийной номенклатуры СССР мало кто искренне верил в коммунистические лозунги, что парализовало волю системы к самозащите во время перестройки. Его эссе «Жить не по лжи!» сформулировало главный манифест советского инакомыслия: тактика тихого саботажа оказалась разрушительной для тоталитарного государства. Когда в конце 1980-х годов была объявлена политика гласности, возвращение произведений Солженицына к советскому читателю стало лавиной, и публикация «Архипелага ГУЛАГ» в журнале «Новый мир» в 1989 году окончательно лишила советскую идеологию легитимности. После этого сохранить СССР в прежнем виде стало невозможно.
Солженицын не разрушал страну физически, но его проза нанесла смертельный удар по ее фундаменту. Как итог: страна в одночасье потеряла огромные территории, миллионы русских людей оказались за пределами России против своей воли, а 90-е годы принесли тяжелейшие испытания для населения. Солженицын вернулся в Россию в 1994 году и сразу занял жесткую критическую позицию по отношению к ельцинским реформам. Он открыто критиковал приватизацию, обнищание народа и разрушение культуры в своей работе «Россия в обвале». В 1998 году он публично отказался принять от Ельцина высшую государственную награду (орден Святого апостола Андрея Первозванного), заявив: «От верховной власти, доведшей Россию до нынешнего гибельного состояния, я принять награду не могу». Это было запоздалое прозрение демиурга, ужаснувшегося плодам рук своих.

Так кем же был диссидент и писатель Александр Исаевич Солженицын? Каково его подлинное место в русской литературе?
Когда в XX веке великая русская литература, раздувшись на толстовско-достоевских дрожжах, разбежалась после революции поджаренными колобками в разные стороны, на изломе эпох возникла уникальная панорама мастеров, каждый из которых нащупывал свою художественную правду:
Иван Бунин. Первый русский лауреат Нобелевской премии. Довел классическую дворянскую прозу до абсолютного стилистического совершенства, зафиксировав «ушедшую Россию» в невероятно чувственном языке, где описание природы и страсти вышло на новый осязаемый уровень.
Михаил Булгаков. Создатель главного культового романа века — «Мастер и Маргарита». Виртуозно соединил библейские мотивы, сатиру на советский быт и мистику, доказав, что глубокая проза может быть массовой и увлекательной.
Владимир Набоков. Писатель-протей, пересоздавший саму структуру романа как сложной интеллектуальной игры, где стиль и синестезия важнее прямолинейной морали.
Борис Пастернак. Создатель жанра «лирического эпоса» в «Докторе Живаго», где судьба интеллигента и глобальная катастрофа революции переплетены с христианскими метафорами и чистой поэзией.
Варлам Шаламов. Автор «Колымских рассказов» и создатель «новой прозы». Хирургическая, документальная фиксация распада человеческого в условиях лагеря, сознательно лишенная дидактики и толстовского описания страданий ради очищения души.
Андрей Платонов. Гениальное косноязычие и язык утопии. Его проза написана нарочито деформированным, «вывернутым наизнанку» слогом. Это аутентичный язык эпохи, которая пытается построить новый мир, но ломает об этот мир зубы. То, что кажется «неправильностью» или «косноязычием» у Платонова, на самом деле – сложнейшая художественная техника. Каждая его фраза бьёт током, обнажая первобытную суть человека, затерянного в грандиозной и жуткой советской утопии. По силе оригинальности слога Платонов – один из главных новаторов мировой литературы XX века.

На этом фоне фигура Александра Солженицына выглядит колоссом скорее публицистическим и политическим, нежели чисто художественным. Если убрать идеологический накал, Солженицын как писатель объективно стоит в финале этого списка великих авторов. Его язык резок, угловат и перегружен архаизмами, лагерным жаргоном и искусственно реанимированными словами из его «языкового расширительного словаря», часто кажется тяжеловесным и искусственным, проигрывая естественной пластике Бунина или метафоричности Пастернака. У него идея жестко доминирует над образом: его персонажи подчинены высшей цели – обличению тоталитарной системы. В то время как Шолохов и Платонов создавали великие метафоры эпохи, Солженицын собирал её страшные осколки. Его перо – это не кисть живописца, а скальпель хирурга.

В русской литературоведческой традиции Солженицына часто сравнивают как со Львом Толстым, так и с Михаилом Шолоховым, поскольку все трое являются создателями масштабных исторических эпопей. Однако природа этих связей принципиально различается:

Солженицын и Лев Толстой: Преемственность и масштаб
Солженицын открыто ориентировался на Толстого, сознательно мерил себя его масштабом в романе-эпопее «Красное колесо», который задумывался как «Война и мир» XX века. Толстой исследовал Отечественную войну 1812 года как момент единения нации, Солженицын – революцию 1917 года как момент катастрофического раскола. Как и поздний Толстой, Солженицын вышел за рамки чистой литературы, став проповедником и общественным деятелем. Он перенял метод толстовской полифонии, где исторические лица (Ленин, Столыпин) действуют на равных с вымышленными персонажами. Но здесь кроется главное отличие – Философия истории. Если Толстой считал, что историей движет стихийная «роевая» сила народных масс, а роли личностей ничтожны, то Солженицын, напротив, свято верил в роковую роль конкретных решений и сильных фигур (например, Петра Столыпина).

Солженицын и Михаил Шолохов: Идеологические антиподы
С Михаилом Шолоховым Александра Исаевича связывало открытое гражданское и литературное противостояние. Они представляют два радикально разных взгляда на трагедию русского XX века. Шолохов в «Тихом Доне» показывает трагедию казачества, но делает это с позиции принятия советской исторической неизбежности. Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» видит в советском строе лишь абсолютное зло. Эта дуэль вышла далеко за рамки филологии: Солженицын посвятил годы попыткам доказать, что Шолохов украл рукопись (книга «Стремя „Тихого Дона“»). Шолохов, в свою очередь, подписывал коллективные письма советских писателей с требованием осудить Солженицына. Но парадокс в их художественном сходстве: несмотря на вражду, их тексты близки по своей «почвенной» природе. Оба автора глубоко укоренены в народный язык, используют массу диалектизмов, пословиц и исследуют психологию простого человека внутри безжалостных жерновов истории.
Вопрос о том, кто является «классиком» – это сфера художественного вкуса и времени. Толстой и Шолохов – признанные мастера эпического полотна, чья художественная безупречность («Война и мир», «Тихий Дон») неоспорима. Солженицын – фигура другого порядка. Его тексты часто оценивают как мощную публицистику и политическое высказывание. Для одних он остался великим свидетелем трагедии репрессий, для других – тенденциозным автором, чьи исторические и численные выкладки вызывают серьезные споры среди профессиональных историков. Его Нобелевская премия 1970 года – это чистая геополитика. Если бы Альфред Нобель мог увидеть, кому её дают ныне, в XXI веке, он бы от досады прямо в завещании разрешил математикам принимать участие в этой тотально ангажированной политической вакханалии.
Пример Пастернака и творчество Велимира Хлебникова доказывают нам: объём написанного в литературе никогда не был и не будет эквивалентом масштаба личности. Один роман «Доктор Живаго» или горстка фрактальных стихов Хлебникова весят больше сотен томов. Это как в современной России: десятки авторов пишут детективы, плодят тома (по объему больше, чем у Солженицына), но они никогда не встанут в один ряд с горсткой коротких, гениальных рассказов Конан Дойля о Шерлоке Холмсе. Солженицын не был и никогда не будет Толстым или даже Шолоховым.
Главная трагедия Солженицына заключалась в том, что в его текстах художественная правда филигранно смешивалась с манипуляцией, а сам образ Ивана Денисовича Шухова вступил в глубокое, неразрешимое противоречие с тем, кем стал Солженицын-публицист.
Вся эта грандиозная история конца XX века, если говорить на лагерном языке, изначально шла под великой и ключевой лагерной «ТУФЛЁЙ» (липой, показухой, наглым обманом начальства ради выполнения плана). Это была тектоническая «туфля» истории, разделившая экзистенциальный и геополитический уровни трагедии.
На глобальном (геополитическом) уровне мы получили коллапс огромной державы, который задумывался как демонтаж тоталитарной системы, но привел к потере территорий, локальным войнам, экономическому хаосу 90-х годов и трагедии разделенного народа. Многие деятели диссидентского движения, борясь с пороками советской системы, часто не осознавали, насколько разрушительными и болезненными окажутся последствия падения этой системы для тех самых простых людей, о которых они пеклись.
На экзистенциальном (человеческом) уровне Иван Денисович Шухов стал символом миллионов простых людей. Он – классический русский «маленький человек», прямой потомок героев Гоголя и Платонова. Его желания базовые, понятные и справедливые – выжить, сохранить достоинство, получить тепло и хлеб. Он олицетворяет жертву системы, которая заслуживала сострадания.
Шухов панически не хотел никакой славы, Нобелевских премий или статей о себе. На протяжении всей повести его цели предельно ясны: прожить один конкретного день без потерь, уберечь пайку хлеба, не попасть в карцер и сохранить человеческое достоинство в мелочах (он никогда не ест в шапке, не лижёт чужие тарелки и уважает чужой труд). Он находит радость в ладном труде на кладке стены – дело спасает его душу. В финале повести его счастье пугающе приземленное: день прошел без бед, припрятал кусок ножовки, сытно поел – день прошел «почти счастливый». Простой мужик научился находить искры радости в невыносимом аду.
В самом начале рассказа главный страх лагерной бригады – попасть на мороз в голое поле, на «соцгородок», где нет никакой защиты от ледяного ветра. И в этом кроется самая страшная историческая «туфля»: Шухов всю повесть боится попасть на «соцгородок», а его автор, превратив эту тихую лагерную хронику в геополитический таран, в итоге выкинул миллионы таких же Иванов Денисовичей в ледяное, голое поле дикого капитализма 90-х, лишив их всякой защиты от ветра истории! Мужика использовали как знамя, которого он сам бы испугался.
В сегодняшней России с ее устоявшимся капитализмом Солженицын занял свое определенное, весьма комфортное место. Крупному либеральному капиталу выгодно иметь его в школьной программе и ставить ему памятники, чтобы держать советский период под вечным хаянием и оправдывать приватизацию. Но в России будущего – в государстве с новым, обновленным, справедливым строем, который неизбежно придет на смену нынешней системе и не будет являться капитализмом, – Солженицыну места нет. Литература, построенная на разрушении отечества ради абстрактных или чужих геополитических интересов, не может быть фундаментом для здорового будущего. Простой человек хотел ладного труда и тепла, а получил руины своего дома.

А хотел ли этого, всего этого… сам Иван Денисович Шухов? Ответ за Вами, уважаемый мой читатель!