Взрывной бутерброд, или Как я заминировал весь кла

После урока труда, где мы делали птичек из шишек, у нас осталось много материалов. Целый ящик: шишки, жёлуди, палочки, пластилин и, самое главное, клей. Не обычный клей-карандаш, а настоящий. В тюбике. Папин. Он называется «Момент». Папа его прячет в гараже, чтобы я не трогал. А я взял. Тихонько. На один вечер. Потому что мне надо было доделать птичку дома — Зоя Фёдоровна сказала, что моя работа требует «доработки». Это она так вежливо говорит «переделай».
В общем, я принёс клей в школу. Не для птички. Для другого. У меня была идея. Великая идея. Я хотел склеить Петькин пенал, который рассыпался на пять частей. Петька мучился с ним неделю, склеивал скотчем, но скотч не держал. А тут — «Момент»! Папа говорит, что этим клеем можно даже машину приклеить. Правда, потом нельзя отклеить. Ну и ладно. Пенал-то не машина.
Я открыл тюбик на перемене. Запах был... специфический. Как будто смесь бензина, лака и чего-то ещё, чего я не знаю. Голова закружилась. Петька сказал:
— Снигирёв, ты чем это воняешь?
— Клей, — гордо сказал я. — Настоящий. «Момент».
— Ты с ума сошёл? Тут же все задохнутся!
— Не задохнутся. Проветрится.
Я начал клеить пенал. Капнул каплю. Потом вторую. Потом третью. Пенал начал склеиваться. Но и мои пальцы начали склеиваться с пеналом. Я подумал: «Ладно, потом отклею». Потом я подумал: «А может, не надо было столько капать». Потом я подумал: «Ой».
Клей начал растекаться. По парте. По полу. По моим штанам. По штанам Петьки. По Ленкиному ранцу, который она зачем-то поставила рядом с моим столом.
— Снигирёв! — закричала Ленка. — Ты мне ранец испортил!
— Не испортил. Улучшил. Теперь он блестящий.
— Он липкий!
— Это временно. Пока не высохнет.
— Когда он высохнет?
— Не знаю. Папа говорит, что «Момент» сохнет быстро. Или никогда. Одно из двух.
Тут из класса пошёл запах. Такой сильный, что прибежала Ирина Викторовна.
— Что здесь происходит? — спросила она.
— Мы клеим, — честно сказал я.
— Чем вы клеите?
— «Моментом».
Ирина Викторовна побледнела. Она открыла окно. Потом второе. Потом дверь. Потом сказала:
— Снигирёв, это токсичный клей! В нём химические вещества! Им нельзя дышать в закрытом помещении!
— А мы не дышим. Мы клеим.
— Вы дышите! Вы все дышите! Вы только что все надышались!
Тут Вовка Сидоров, который всё это время сидел у окна, сказал:
— Ой, мне плохо.
— Вовка, тебе плохо от клея? — спросила Ирина Викторовна.
— Нет. Мне плохо от бутерброда. Я его вчера забыл в портфеле.
Все посмотрели на Вовку. Вовка достал из портфеля бутерброд. Он был зелёный. Не потому что с огурцом. А потому что с плесенью. Плесень была пушистая, с синими прожилками. Она была похожа на маленького зверька. Вовка посмотрел на неё с удивлением.
— Он был с колбасой, — сказал Вовка.
— Теперь он с плесенью, — сказала Ленка. — И с клеем. Потому что Снигирёв тут всё залил.
Ирина Викторовна открыла окно ещё шире. Потом посмотрела на меня. Потом на тюбик клея в моей руке. Потом на пенал Петьки, который теперь был не пенал, а произведение искусства. Потом на штаны Петьки, где красовалось белое пятно. Потом на ранец Ленки, который блестел, как новогодняя ёлка.
— Витя, — сказала она. — Ты знаешь, что ты натворил?
— Я хотел помочь, — сказал я. — Петькиному пеналу.
— И что, помог?
Я посмотрел на пенал. Он был склеен. Намертво. Пять частей превратились в одну. Правда, к парте. И к моим пальцам. И немного к Петькиной руке.
— Помог, — сказал я. — Теперь он никогда не развалится. Никогда-никогда.
— А Петька как его от парты отклеит?
— Отрежет. Ножницами. По кускам.
— По кускам?
— Ну да. Или отнесёт домой вместе с партой. Можно ведь и так учиться. Сидеть за своей партой с пеналом и никуда не ходить. Удобно!
Ирина Викторовна вздохнула. Она часто вздыхала в тот день. Наверное, раз десять вздохнула.
— Петя, — сказала она. — Тебе очень жаль?
— Очень, — сказал Петька плаксивым голосом. — Я теперь с пеналом на руке жить буду. Как с браслетом.
— Это не браслет. Это пенал.
— Тем более.
Ирина Викторовна забрала у меня тюбик. Сказала:
— Ты больше никогда не приносишь в школу ничего, что липнет. Понял?
— Понял.
— Ни клей. Ни жвачку. Ни мёд. Ни варенье.
— А если это часть урока?
— Тогда учитель скажет.
— А если это шапка-невидимка из клея?
— Не делай шапку-невидимку из клея.
— Хорошо.
На следующей перемене мы с Петькой пошли в медпункт. Просто так. Подышать свежим воздухом. Медсестра тётя Оля посмотрела на наши руки — мои склеенные с пенала, Петькины склеенные с моими — и сказала:
— Это что за чудо?
— Наука, — сказал я.
— Какая наука?
— Химия. Мы открыли новый вид соединения. Организм-пенал.
— Организм-пенал? — переспросила тётя Оля.
— Ну да. Я и Петька стали одним целым. И пенал с нами. Мы теперь — триединый разум.
— Витя, — сказала тётя Оля. — Я тебе открою секрет. В школе есть спирт. Мы сейчас всё отклеим. Пальцы — отдельно. Петьку — отдельно. Пенал — отдельно.
— А жалко, — сказал Петька. — Мне понравилось быть триединым.
— Мне тоже, — согласился я. — Но у нас разные дома. Если мы будем ходить друг к другу, придётся склеиваться каждый день.
— Это проблема, — сказал Петька.
Тётя Оля отклеила нас. Пальцами она работала быстро. И немного ворчала. Но ворчала по-доброму.
Потом мы вернулись в класс. Ирина Викторовна сказала:
— Витя, твоя мама придёт. Я позвоню.
— Зачем?
— Чтобы поговорить о клее. И о бутерброде. И о том, что ты залил Ленкин ранец.
— Это не я залил. Это клей. Он сам.
— Клей не сам. Клей — в твоих руках. Значит, ты.
Логично. Не поспоришь.
Мама пришла после уроков. Она посмотрела на пенал, приклеенный к парте. Потом на ранец Ленки, который всё ещё блестел. Потом на меня. Потом сказала:
— Витя, я так и знала. Я зашла домой, увидела, что тюбик пропал, и сразу поняла — это Снигирёв.
— Мама, я хотел как лучше.
— Я знаю. Ты всегда хочешь как лучше. Но лучше получается, когда ты хочешь как надо. А как надо — это не брать папин «Момент». Никогда. Слышишь? Никогда.
— Слышу.
— Повтори.
— Никогда не брать папин «Момент».
— Хорошо.
Мама поговорила с Ириной Викторовной. Ирина Викторовна сказала, что я — хороший мальчик, но «с изюминкой». Мама вздохнула и сказала:
— Знаю. Изюминка на изюминке. Целый кекс.
Что такое «изюминка», я не понял. Но понял, что это не ругательство. Это что-то вроде похвалы. Только странной.
Дома я сказал папе:
— Пап, а «Момент» — это научный клей?
— Научный, — согласился папа. — Если головой думать — научный. Если не думать — катастрофа.
— Я подумал, — сказал я. — Немного.
— Немного — это уже катастрофа, — сказал папа. — В следующий раз думай много. Или вообще не думай. Тогда катастрофа будет, но не с клеем.
Я не понял, что папа имел в виду. Но решил, что это мудро. Папа у меня мудрый. Он может сломать телевизор магнитом и потом объяснить, почему это было правильно.
На следующий день Петька пришёл с новым пеналом. Купила мама. Обычный, не склеенный. Пять частей. Петька сложил в него ручки и сказал:
— Снигирёв, знаешь, что я понял?
— Что?
— Что дружба — это не когда пенал склеен. Дружба — это когда ты хочешь помочь, даже если потом всё липнет.
— Философия, — сказал я.
— Что?
— Неважно. Это папа так говорит. Хорошая штука.
Вот такая история. С тех пор я клей в школу не ношу. Никакой. Ни «Момент», ни «Секунду», ни «Супер-клей». Потому что у настоящего изобретателя должен быть не клей, а голова. Голова, которая иногда думает. Хотя бы немного. Хотя бы иногда.