Случайный день

СЛУЧАЙНЫЙ ДЕНЬ

(Автор просит читателя помнить о том, что все герои рассказа являются вымышленными персонажами, любые совпадения случайны,а описанные события никогда не происходили и являются художественным вымыслом автора).

Подъезжая к Пензе, я хотел как можно быстрее уехать. Я знал, что поезд отправляется в 12 дня, но все-таки опоздал на него. А виной всему был этот трясучий автобус. Когда он довез меня до вокзала – поезд только-только отходил, я даже видел его, медленно со свистками набиравшего ход. Но в какой-то мере я и рад был случившемуся. Тряская дорога уже порядком мне надоела, и можно было, никуда не спеша, побродить по Пензе. Следующий поезд был только в 10 вечера.
Без вещей, выйдя из вокзала, я легко шагал по старому городу. День выдался морозный, но солнечный. Сережкин полушубок и шапка были теплыми, и я с удовольствием оглядывал знакомые и вместе с тем давно не виданные мной места, как будто открывал посылку от старого знакомого. Дворянская… Универсам…
«Нет, в Пензе ничего не меняется, - думал я, широко шагая. - Хотя нет. Кукольный театр перенесли на другое место».
Думая поесть, там, где ел во времена своей учебы, я направился к «Парусу». Совершенно случайно, на противоположной стороне улицы, среди прочих голов прохожих появилась губастая физиономия Марата, а вскоре я убедился, что и сам «Революционер» заметил меня. «А шуба и неожиданная лисья шапка не помогли скрыться от его маленьких, но неглупых глазок», - с удовольствием подумал я. Губы Марата расплющились в огромную улыбку, и было видно, что он искренне рад встрече. Мне было не трудно понять его, ведь случайно встретить кого-нибудь из знакомых на улицах этого города и прежде было редкостью.
- Здорово!
- Здорово!
- Ты как здесь?
- Проездом. – Я развел руками. – Еду в Харьков на учебу. Самолеты все улетели, поезда ушли. Вот гуляю по старым местам. Думаю что-то перекусить в «Парусе». А ты? Как?
- Да я что? - Марат махнул рукой. – Живу скучно, но собираюсь жить весело. Коплю деньги.
При последних словах он похлопал по карману своего пальто, как будто там действительно могли быть какие-то значительные деньги.
Мы разговаривали на ходу и таким образом очутились у старого доброго «Паруса». К великому моему удивлению, он не работал. На ветру трепетал угол приклеенной бумажки со скупым сообщением, что кафе закрыто по причине прорыва труб.
- Фюить. – Присвистнул Марат. – Пойдем, Саш, ко мне. Попьем чай. Уже чем-нибудь, да накормлю.
Через дорогу был простенький ресторан, по крайней мере, над заведением красовалась именно такая вывеска и, используя последнюю возможность улизнуть от Марата под благовидным желанием перекусить где-нибудь, я направился туда. Но татарин не отступал ни на шаг.
Ресторан работал, даже слишком. Было людно и накурено. Перед гардеробом толпились люди.
- Что ж, говоришь, пообедать у тебя? – Недоверчиво спросил я, видя этакое столпотворение.
- Пообедать, пообедать. – Замахал руками Марат, улыбаясь. – Никого нет сейчас. Я один. Мы с женой разводимся… фиктивно…
- Как это? – Удивился я.
- А так. Я большой план сочинил. – Марат подкреплял свою речь выразительной жестикуляцией. - Эх. Мне б для этого плана еще 6 000 рублей. Не хватает, понимаешь. Коплю. – И он озабоченно закивал головой.
Мы шли дворами, которые по-прежнему, по-стариковски смеялись белыми сугробами, наметенным возле них, снова радовались зиме.
Марат продолжал рассказывать на ходу, но мне после раннего автобуса было сложно уразуметь, все тонкости его хитроумного плана по получению квартиры, и я только кивал головой и односложно отвечал. Мы зашли в подъезд, затем в темную квартиру, дверь в которую из подъезда была высокой и старинной. Почему-то в этот раз его жилище мне показалось гораздо теплее и уютнее.
- Свет перегорел, извини. Вот здесь снимай и на кухню.
В кухне на плите из большой кастрюли торчала огромная нога какого-то животного. Марат хлопотал у холодильника.
- На плите вот мясной суп, а в холодильнике есть еще борщ тоже с мясом и молоко. Да… Хлеба нет, но есть пирог.
- Не. Борщ не надо. А вот это что у тебя? – Я ткнул в кастрюлю с ногой. – Какой-то поросенок. Вроде же ты свинину не ел.
- Да нет. Это гусь. – Невозмутимо ответил Марат. – Жена вчера сготовила.
- Давай гуся. Пусть будет гусь. – Весело ответил я.
Желудок радостно приветствовал появление гуся и пирога. Я уминал их за обе щеки, а Марат продолжал разглагольствовать:
- И когда мне дадут квартиру, я намерен заселить в нее мать, а по продаже ее маленького домика, добавив шесть тысяч, куплю себе совсем большой дом. А там можно будет еще раз заключить брак. Хе…хе…хе.. Фиктивный.
И он залился своим негромким смехом.
- Марат, но когда ты разведешься, кто же будет тебе готовить такие вкусности? – Спросил я, уплетая гуся и тыкая ложкой в суп.
- Э… Так я же только временно. А потом снова заключу фиктивный брак с ней же. А может и с другой. – Глазки его хитро сузились. - Когда у меня будет большой дом – да! Тогда можно и с другой.
И он снова заулыбался.
Зная, как ему надоела жена и вся его теперешняя жизнь, я не разубеждал его, и не выражал какие бы то ни было сомнения. «Даже если у него ничего не получится, то хоть есть надежда на лучшее, мечта. – Думал я, по-прежнему, вполуха слушая его рассказ. - До тех пор, пока не постареет. И то чувство честолюбия, которое наполняет его сейчас, не давая в сердце места даже для любви к женщине, уступит тогда место желанию жить спокойно с тем комфортом, который, впрочем, всегда у него был».
Поев, я заметил, что Марат все же собирается куда-то идти, и сам поспешил проститься. Мы вышли вместе, у подъезда крепко пожали друг другу руки, и он пошел по тем же делам, от которых я его оторвал, а я направился в училище. Морозный воздух и сознание того, что я нахожусь в намного лучших условиях, чем обычно, вернули мне прежнее хорошее настроение, и я начал насвистывать какой-то слышанный мной мотив, и он не оставлял меня до самого училища. В художественном училище почему-то было необычайно тихо и как-то пусто. На стенах в открытых мастерских висели дипломные работы. Сами студенты были новые и какие-то тоже спокойные. И вообще все показалось мне милым и каким-то несерьёзным. И даже не верилось, что два-три года назад я сам учился здесь и даже ругался с преподавателями. Мне показалось, что сейчас я бы этого, скорее всего, не делал, но, выйдя из мастерской, я увидел двоих из них. «Злые, чем-то недовольные», - отметил я про себя, и, спешно свернул в другой коридор, чтобы не повстречаться, как будто они могли и сейчас сделать мне что-то неприятное.
Был вечер, я оделся в гардеробе и вышел на крыльцо, а там обомлел от удивления. На ступеньках кружком стояли мои бывшие сокурсники Вешников, Леськин и Коля Берников.
Они стали бить меня по плечам, а я, радостный от встречи, смотрел на них и спрашивал всех по очереди.
- Ну как вы здесь?  Чем занимаетесь? Работаете?
- Чтож? Не видишь? – Хохотнул Вешников
- Может обратно в столовку? – Спросил Леськин, показывая на вход в училище.
- Да нет, я же на вокзал.
- Вот жалко, а мне в училище надо. – Его, разглядывающие мою шубу глаза, приобрели озабоченное выражение.
- А вы куда? – Кивнул я Коле и Вешникову.
- А нам по пути, - ответил Коля за двоих.
Мы неторопливо пошли к вокзалу и Коля начал подробно рассказывать, как Леськин пытается устроиться в училище преподавать, а я разглядывал Вешникова, шагавшего рядом со мной. Степа как-то вытянулся и опустился. Он постоянно смеялся злым смешком, и при этом были видны его наполовину выпавшие зубы. Сейчас он носил волосы до плеч и маленькую бородку и откуда-то приобрел привычку втягивать голову в плечи, какой я раньше за ним не замечал. «Будто даже не привычка, а какое-то естественное положение человека, который был тысячу раз бит, и от этого ему хочется все, что можно втянуть во внутрь самого себя, и он втягивает», - подумалось мне. «Да, искренности от таких людей не добьешься», - заключил я, и отчего-то тут же устыдился своих мыслей. 
У остановки трамвая около Кукольного театра Вешников приостановился и выдохнул:
- Ну все. Мне сюда.
Потом посмотрел на меня своим пытливым взглядом и проронил словно нехотя:
- И у меня был такой же полушубок, а теперь нету. Прожил.
И засмеялся меленько своим беззубым ртом. Пожал мне руку и как-то сразу растворился в толпе, как будто его и не было.
Всю оставшуюся дорогу я почти молчал, вспоминая грустное впечатление от встречи с ним, а Берников говорил без остановки. Больше про то, как он хорошо лепит и как его несправедливо в прошлом году срезали на экзаменах в Суриковском.
- А знаешь, я буду поступать в этот же институт еще раз. Но теперь уже наверняка. – Веско прибавил он.
- Да что институт, - промолвил я. - Я вот учусь, и что с того? Учатся там те, кто боится самостоятельности. Группа, в которой я учусь ярчайший пример этому. Я нигде не видел такого количества дураков, собранных вместе. Разве что в больнице.
- Э… Ты не понимаешь. – Остановил меня, махнув рукой, Коля.
Он все шел рядом, желая сопроводить меня до самого вокзала. Было уже совсем темно, но время у меня еще было, и я согласился на его уговоры пойти к нему на квартиру пить чай. Комната, которую он снимал, находилась в неказистом домике у самых перронных путей.
- Хозяина за пьянку посадили в тюрьму, - вещал он, немножко забегая вперед меня, - и теперь я живу вместо него в этой маленькой, ужасно холодной комнатке. Жить в ней, да к тому же, одному – удовольствие не из лучших, как ты понимаешь. Но это же только до института.
Я смотрел на него, и мне казалось, что у него есть только одно желание, желание страстное – поступить в институт. И это желание делало всех людей в его глазах конкурентами. Я уже першагнул эту планку, и конкурентом не был. И Коля простодушно рассказывал мне про свою цель, просто и честолюбиво.
- Да зачем тебе институт? – Отозвался я.
- Э… Ты не понимаешь. Вот ты же учишься. – И он засмеялся.
И я понял, что толком Берников и не представлял себе это. «Стать в своем воображении выше еще на одну голову над товарищами, теми, кто рядом», - грустно думал я, оглядывая его жилище. Коля  порылся на столе, стоявшем у окна, и вытащил из кучи какого-то хлама булку и большой кипятильник, а затем вышел в коридор за водой. Пока его не было, я коснулся пальцем выдавленной краски на его палитре, лежащей поверх всего хлама на подоконнике. Палитра была засохшей. Кисти тоже.
Коля вернулся, и мы стали пить чай с булкой.
Как прежде Марату, я не препятствовал ему излагать свои мечты об институте и не говорил ничего против.  Я понимал, что сейчас я для него необходим. Я был отдушиной, человеком, который когда-то был знаком с ним, и который сейчас уедет. Ему хорошо было встретить того, кто, в его понимании, представлял собой другую жизнь, жизнь интересную, наполненную и по сей день глубоким смыслом. Возможно, для этого ему и нужен был институт, чтобы эта жизнь снова настала.
И он жаловался мне, жаловался не столько на жизнь, сколько на всех сразу.
- Вот Жорка, пьет и не умеет не пить, – Говорил он про своего друга. – А человек хороший.
И все эти жалобы в устах Берникова, как-то незаметно сливались в одно.
Мы вышли к перронным путям. Пошел снег, мелкий и кружащийся.  А где-то внутри вокзала звучали едва слышные отсюда объявления, и далекий свисток паровоза предупреждал о приближающемся поезде.
На вокзале Коля никак не хотел уходить от меня, говорил без умолку, заглядывал в глаза и с радостью соглашался со всем, что бы я ни сказал. За десять минут до отправления, он как-то смяк, чувствуя, что сейчас ему придется идти одному по темным улочкам, в холод, в свою одинокую нору, с жестким и холодным диваном вместо кровати.
Я пожал ему руку и обнял его, а затем, не глядя вслед, юркнул в вагон.
«Быстрее уехать отсюда, от этих полоумных мечтателей, которые, хоть и неосознанно, видят счастье только в том, чтобы отдать себя под чью-то власть, - думал я, втискивая себя в толстом Серегином полушубке в вертикальное сидячее кресло. – А потом жизнь выталкивает их наружу, под этот снег, на холод».
И мне показалось, что никогда прежде я не уезжал из Пензы с таким удовольствием. А на выезде я увидел большой дом со светящимися окнами, основательный и добротный, и, засыпая, отчего-то  вспомнил широкое добродушное лицо Марата.