Глава 1 Город в объятиях жары

— Шара-бара-а-а, падхады-и-и! Шара-бара-а-а! Бутилька принма-а-м!

По улицам восточного города, лениво поскрипывая несмазанными колесами ползла повозка. Ишак мерно цокал копытами, а на двухколёсной арбе, покачиваясь в такт, сидел старик. Сухой, жилистый, точно корень старого карагача.
Его седая бородка была подстрижена с той особой тщательностью, какая бывает лишь у людей, привыкших к долгому ожиданию. Голову венчала чустская тюбетейка, поверх которой, по обычаю, был намотан белый платок. Он казался знаком прожитых лет. Сразу было  видно — перед вами человек, видевший столько рассветов, что давно перестал их считать, а заодно и все базарные сплетни за последние полвека.

Старик одет в полосатый ватный чапан. Вещь поистине незаменимую на Востоке. Летом он спасал от зноя, а зимней порой, когда мороз пробирал до костей, берёг тепло. Рукава халата давно залоснились, а из-под распахнутых пол виднелась выцветшая рубаха. Тонкие, почти птичьи ноги в остроносых калошах, припорошённых серой пылью, безвольно свисали с края арбы.

Прокопчённый азиатским солнцем, старик казался частью самой этой земли. По тёмному, изрезанному морщинами лицу бежит струйка пота, но он даже не пытается её смахнуть. Солнце выпивает влагу быстрее, чем рука успевает дотянуться до лба. Сонно кивая головой, старик изредка подгоняет ишака короткой плетью. Тягуче, с той особой распевностью, что слышна лишь на восточных базарах, время от времени, выкрикивает:

— Шара-бара-а-а, падхады-и-и! Шара-бара-а-а! Бутилька принма-а-ам!

Голос его плывёт над городом, как дым от далёкого костра, и растворяется в зное. Наступила чилля.  Сорокодневная жара, когда солнце, словно разъярённый эмир, не сходит с трона.  Город превращается в раскалённый медный таз, в котором плавится даже тень. Духота, тяжёлая и липкая, как патока, облепляет дома, въедается в стены, просачивается в щели, не оставив ни единого уголка для прохлады. Даже ночь не приносит облегчения.

Жители современного микрорайона, заворачивались во влажные простыни, становясь похожими на коконы, где вместо шелкопряда томились измученные зноем люди. Но сон, этот капризный гость, обходил их стороной. В ночной тишине звенел комариный писк — тонкий, настойчивый, будто натянутая струна, готовая лопнуть от напряжения. Эти неугомонные твари, не ведая ни страха, ни жалости, просачивались сквозь малейшую щель, словно призраки, изгнанные из ада и решившие отыграться на живых.

Начиналась битва, достойная пера летописца. Человек вскакивал, хлопал себя по плечам и щекам, бормоча проклятия, но стоило ему опуститься на подушку, как новые полчища, с победным гулом бросались в атаку. К рассвету несчастный напоминал карту сражений, где каждый укус был кровавой отметиной поражения.

Лишь когда восток окрашивался в цвет нежной девичьей щеки, возвещая рождение нового дня, измученные бессонницей люди проваливались в забытье. Короткое и хрупкое, оно было как утренний лёд на кувшине с водой. Бледная луна таяла в небе. Верхушки деревьев едва заметно вздрагивали от утреннего вздоха ветра — короткого, как молитва грешника, мгновения прохлады. Но это облегчение длилось лишь миг.

Солнце, взойдя в зенит, принималось за своё беспощадное дело. Асфальт дымился, словно сковорода под лепёшкой, а стены домов пыхали жаром, будто жерла тандыров, в которых печётся хлеб для самого шайтана. Воздух густел, становился плотным и тяжёлым. Во рту пересыхало, словно в колодце, забытом караваном. Потная одежда прилипала к телу, как вторая кожа. И тогда, в довершение всех бед, на город обрушивался гарм-сир — сухая и обжигающая, как дыхание самой пустыни, песчаная буря.

Новый городской район, открытый всем ветрам, первым подвергался пыльным бурям. Сначала всё казалось безобидным. Ветерок лениво шевелил верхушки деревьев, и ты уже готов поверить в долгожданную свежесть, но обман длится секунды. Небо мгновенно густеет,  из земли, словно из ниоткуда, вырастает плотный пыльный столб. Бешеный смерч подхватывает сухую траву, обрывки газет, забытые на балконе тряпки и с яростью швыряет всё это в небо.

Горожанин и моргнуть не успевал, как буря, вдоволь покуражившись, вдруг затихала, будто вспомнила, что у неё ещё куча дел. Оставив после себя лишь песок на зубах да красные, слезящиеся глаза — «сувенир» от разгулявшейся стихии.

Город изнывал под тяжёлой пятой зноя. Даже дети, чьи ноги не знают покоя, превращались в сонных мух, едва волоча ступни по раскаленной земле. В поисках спасения мы забивались в тенистые углы дворов, расстилая покрывала на пыльной, как спина верблюда, почве.

Посреди двора, словно мудрый старец, возвышался огромный тутовник. Чудом уцелевший свидетель недавней суетной стройки. Его широкая крона, подобно щедрому халату, укрывала чахлые саженцы, а в тени, сквозь узорную листву, пробивались золотые блики. Время от времени с глухим, словно отдалённым звуком, на асфальт падала спелая ягода, оставляя тёмное влажное пятно. Над этим сладким пиршеством лениво кружили осы, не имея сил даже на то, чтобы жалить.

Двор погрузился в истому. Шумные воробьи, окончательно разморенные жарой, притихли. Изредка чирикая, словно вспоминая о прохладе утренней зари. Иногда вместе с ягодами на землю падали пустые коконы шелкопряда, лёгкие, как забытые сны. Под сенью старого дерева дышалось куда вольготнее, чем в душной коробке квартиры. Но даже там царила ленивая послеполуденная апатия, в которой время, кажется, и вовсе останавливало свой бег.

Я растеклась по земле, как варенье на солнце, и лениво наблюдала, как день с тяжёлым вздохом клонится к вечеру. Казалось, он тоже устал и мечтает поскорее сдаться сумеркам.

— Сколько тебе лет? — внезапно раздалось прямо над ухом.

Я вздрогнула так, будто меня поймали за чем-то очень неприличным. Например, за тем, что я просто сижу и ничего не делаю. Рядом стояла девчонка. Рыжая, вихрастая, с косичками, торчащими в разные стороны. От носа до худеньких плеч она была усыпана веснушками — словно кто-то щедро брызнул на неё оранжевой краской, а потом махнул рукой: «Да ладно, и так сойдёт!»

Мы часто резвились обливая друг друга струёй воды. Брались пустые флакончики из-под шампуня. Тайком от мамы раскаляли на газовой плите спицу. Тык-тык — и в крышечке готова дюжина дырочек. Наполнишь такую брызгалку водой, закрутишь покрепче — и ты уже не просто ребёнок, а настоящий повелитель фонтанов.

Главное — подкрасться, окатить кого-нибудь с ног до головы, а потом улепётывать, весело визжа и уворачиваясь от ответных струй. И небо над головой бесконечно синее, и счастье такое же простое, как вода в пластиковой бутылке.

— Семь, — говорю я, оживая, — а в прошлом году было шесть.

— Мне тоже когда-то было семь. Давно, ещё в детстве, — девчонка неопределённо машет рукой, будто детство — это место, куда можно указать пальцем. Кончики её косичек щекочут худые плечи, и она смешно дёргает ими. Потом осторожно опускается на край моего покрывала.

— Как тебя зовут?

— Гуля, — отвечаю я, смущаясь.

— Знаешь, Гуля, а я уже совсем взрослая! Мне восемь, я уже во втором классе учусь! — она выпячивает грудь так гордо, что кажется, будто сейчас заиграет торжественный марш.

Я молчу и прячу руки за спину, будто они виноваты в том, что я ещё не во втором классе. А что тут скажешь? Мне не восемь. И я всего лишь первоклашка. В голове — пусто, как в школьном коридоре на каникулах, и сказать мне решительно нечего.

— А ещё я в классе самая умная! — заявляет девчонка. Она глядит на меня с таким вызовом, словно хочет окончательно сразить наповал.

Она бесцеремонно схватила моего мишку. Завертела его в руках, разглядывая со всех сторон. Ощупала ухо и проверила, не скрипит ли лапа. Даже нос понюхала — будто искала скрытый дефект.

Я смотрю на неё с опаской, но всё же не выдерживаю и робко спрашиваю:

— А кто тебе это сказал?

Она пожала плечами, не поднимая головы от игрушки:

— Никто. Пока никто не сказал.

Девчонка задумчиво замолкает, а потом роняет так просто, будто это очевиднее, чем восход солнца:

— Я сама знаю.

Я молчу. Она тоже молчит. Тишина между нами становится густой, как кисель. Я кошусь на неё с недоверием, и это недоверие, кажется, даже можно потрогать. Оно висит в воздухе, как забытый на вешалке шарф.

Молчит она, по всей видимости, подозревая исходящее от меня недоверие, и молчит уже с каким-то упрямым достоинством.
Женька — так зовут мою новую знакомую — немного помолчала, обдумывая что-то своё, а затем решила блеснуть оригинальностью.

— А я знаю, почему у мальчиков плавки, а у девочек купальники!

Женька расплывается в такой торжествующей улыбке, будто только что разгадала тайну Вселенной и теперь вправе требовать Нобелевскую премию по детской логике. — Потому что мальчики плавают, а девочки купаются!

Я на секунду замерла, пытаясь уложить в голове эту стройную, но подозрительно безупречную теорию. В её словах была какая-то своя, особенная математика. Женька не дала мне и минуты на размышления и тут же подбросила в костёр своей гениальности новую искру:

— А ещё мальчики плачут, когда им больно, а девочки — когда им нравится!

С этими словами она задрала нос чуть ли не до небес и искоса поглядела на меня, проверяя, достаточно ли широко у меня раскрылись глаза от восхищения.

Я не стала прятать улыбку. Напротив, теперь я разглядывала её с откровенным интересом. Женька определённо нравилась мне. Пожалуй, это был самый подходящий повод, чтобы подружиться с такой смышлёной девчонкой. Кто знает, может, уже через неделю мы будем вместе изобретать новые законы и, конечно, доказывать их всему двору.

Наш разговор обрывается на полуслове. С улицы доносится тот самый протяжный, тягучий крик — будто сама жара решила подать голос:

— Шара-бара-а-а! Падхады-и-и! Бути-и-илька принима-а-ам!

Стоило этому кличу прозвучать, как мы будто по тайному сигналу, срываемся с места. Мы несёмся наперерез скрипучей арбе, толкаясь и перебивая друг друга восторженными воплями:

— Шара-бара приехал!

Для нас он был не просто старьёвщиком, а чем-то средним между лавкой на колёсах и добрым сказочным волшебником. Можно сказать, почти что Дедом Морозом, только вместо подарков у него был мешок всякой всячины. Разница лишь в том, что Дед Мороз заглядывает к нам раз в год, когда в гостиной пахнет хвоей и мандаринами. И появляется он строго по расписанию, как почётный гость. А «шара-бара» возникал в нашей жизни так же часто и радостно, как воскресенье. Лучший на свете день, когда можно наконец выспаться, забыть про школу и считать, что жизнь удалась уже потому, что никто не зовёт тебя завтракать.











Продолжение читать здесь http://proza.ru/2026/09/22/731