Линия разлома. Глава третья

«Игра без правил»


Затуманенная морозным паром дверь трактира захлопнулась за чиновником с сухим металлическим лязгом.

Семен Петрович выждал ровно десять секунд — время, за которое сбежавший успевал одолеть трактирное крыльцо и ступить на хрустящий снег. Затем, тяжело переваливаясь на «больную» правую ногу и держась за засаленный борт сюртука, Невежин выскользнул следом.

На улице Иркутск обжег легкие сорокаградусным сухим холодом. Газовые фонари на Большой улице горели тусклыми, желтоватыми пятнами, вокруг которых кружилась ледяная пыль.

Телеграфист шел быстро, почти бежал, сутулясь и глубоко упрятав подбородок в выцветший поднятый воротник. Он то и дело воровато оглядывался, отчего его тень на белых сугробах ломалась и прыгала, словно спугнутая ночная птица.
«Бежит, как загнанное животное, — отметив про себя Невежин, слегка уменьшив дистанцию. — Не профессионал. Любитель, сдуру подрядившийся на чужую войну. Такие ломаются от первого же прикосновения».

Они миновали мыльно-салотопенные переулки и повернули к Знаменской церкви. Здесь город затихал, погружаясь в глухую, деревянную сибирскую ночь. Телеграфист свернул в узкий проход между двумя двухэтажными бревенчатыми пятистенками, занесенными снегом по самые окна.

В глубине двора темнел покосившийся двухэтажный флигель. Чиновник взбежал по обледенелым деревянным ступеням крыльца, судорожно звеня ключами в кармане.
Невежин подошел к крыльцу бесшумно. В этот момент сковывавшая его «мещанская» сутулость и прихрамывание исчезли без следа. Спина выпрямилась, шаг стал мягким, хищным, пружинистым.

Телеграфист уже отпер тяжелую дубовую дверь и ступил в темные, пахнущие мышами и мерзлой капустной листвой сени, как вдруг за его спиной бесшумно выросла плотная фигура.

Невежин шагнул в сени, левой рукой мягко, но намертво прижал дверь обратно к косяку, отсекая свет со двора, а правой — жестко, железным захватом, перехватил кисть чиновника вместе с ключами.

— Мама... — пискнул телеграфист, немея от ужаса, и дернулся было к карману.
В темноте сеней сухо  щелкнул взводимый курок тяжелого «бульдога», уткнувшегося чиновнику прямо под подбородок, в мягкую ткань его воротника.
— Не надо шуметь, раздался над самым ухом чиновника тихий, невероятно спокойный, почти ласковый голос Невежина. В этом голосе не осталось и капли костромского говорка. Это был чистый, холодный чекан петербургского Императорского Главного штаба. — В морозный вечер голосовые связки легко рвутся. А вы нам еще нужны с целым горлом.

Чиновник замер, превратившись в соляной столб.
— Кто... кто вы?.. — заикаясь, выдохнул чиновник. Его колени мелко и часто заколотились друг о друга.  У меня нет денег... Ей-богу, только пять рублей казненных...

— Деньги у вас есть -  «дорогой». В «Сибирском подворье», в нижнем ящике у кассира, — тихо проговорил Семен Петрович, чуть надавив стволом на кадык собеседника.  И азбука, которой вы полчаса назад отстукивали на скатерти. И депеша о прибытии петербургского ревизора, которую вы передали хозяину через полового.

Телеграфист издал горлом сухой, сиплый звук, словно из него разом выпустили весь воздух. Он бы рухнул на грязный пол сеней, если бы Невежин не держал его за грудки сюртука.

— Государственная измена, коллежский регистратор — шепнул Невежин прямо в его дрожащее ухо. — Статья двести пятьдесят вторая. Повешение. Без права на пересмотр. А супругу вашу с малолетним ребенком — в забайкальскую ссылку, как членов семьи государственного преступника. Без казенного содержания.

— Господи... Смилуйся... — Телеграфист всхлипнул, из его глаз, вылезших из орбит от ужаса, потекли слезы, тут же замерзавшие на щеках. — Они угрожали... Человек в волчьей дохе... Он сказал, если я не буду давать копии шифровок, он напишет донос про мои карточные долги в конторе... Меня бы выгнали! Без пенсиона!
— Замолчи, — сухо оборвал его Невежин, слегка ослабив хватку, но не убирая револьвер. — У вас есть ровно тридцать секунд, чтобы выбрать.
 
— Что... выбрать?
— Вариант первый: я оставляю вас здесь, а через час за вами приезжает конвой Забайкальского казачьего войска с ордером. Завтра ваше имя будет напечатано в «Губернских ведомостях» под заголовком «Иуда».
Регистратор, затрясся еще сильнее.

— Вариант второй, — продолжал Невежин, и в его голосе впервые зазвучали теплые, завлекающие нотки. — Вы прямо сейчас отпираете свою квартиру. Поите меня чаем. Выдаете мне все шифровальные ключи, по которым работаете с хозяином.  Завтра утром, вы отправите хозяину из «Подворья» депешу... которую я сам вам продиктую. И за каждую такую депешу мы будем платить вам вдвое больше, чем вы получаете от вашего покровителя. — А потом,  тихо переведем вас с повышением в Нижний Новгород.

Телеграфист судорожно глотал воздух, глядя на Невежина сквозь тьму сеней. В его глазах, еще секунду назад полных смертельного отчаяния, вспыхнул безумный, цепляющийся за жизнь огонек.

— В... Нижний?.. — пролепетал он. — И... никто не узнает?
— Ни одна живая душа, даю слово. Невежин опустил курок револьвера и спрятал оружие в глубокий карман. — Отпирайте двери. Ночь обещает быть длинной, а нам с вами нужно составить очень убедительное письмо для господина в волчьей дохе. Было уже за полночь когда коллежский советник покинул флигель на Знаменской.



Часы на звоннице Знаменского монастыря глухо и меланхолично отбили одиннадцать. Морозное утро трещало белизной, слепя глаза и вымораживая из воздуха последние остатки ночного тумана.

На другой день, после вербовки телеграфиста, Иркутск накрыл настоящий сибирский студенец — градусник у Губернаторского дома упал ниже тридцати пяти. Воздух стал густым, звонким и сухим, словно натянутая струна: казалось, задень его полой или рукавом — и он рассыплется мелкими ледяными иглами.

По лице, рассекая белесую морозную взвесь, неслись пароконные розвальни. Пара сытых сибирских саврасок шла ровной, спорной рысью. Из их раздутых, покрытых розовой наледью ноздрей с каждым тяжелым выдохом вырывались густые клубы пара, которые мгновенно превращавшиеся в иней на растрепанных мохнатых гривах и челках. Лошади казались сотканными из инея и серебра, а кучер в овчинном тулупе с высоким воротником выглядел неповоротливым ледяным истуканом — его борода и усы заиндевели, превратившись в монолитную белую корку.

В санях, глубоко запахнувшись в тяжелую волчью доху и прикрыв ноги ворсистой полостью, сидел Арданов, вспоминая прошедший день. Сутки были чрезвычайно насыщенны текущими делами. За отворотом  сюртука лежал вдвое сложенный лист на бланке Министерства внутренних дел / Главного штаба. Внешний вид вызывал уважение плотный верже с водяными знаками (двуглавые орлы) - сухая тисненая печать Особого отдела. Документ гласил: «Предъявителю сего, Штаба Сибирского военного округа Поручику Валериану Павловичу Арданову, поручено исполнение особо важного государственного поручения по охране и контролю сообщений Транссибирской рельсовой магистрали.

Всем гражданским и военным властям Иркутской губернии, полицмейстерам, начальникам станций и почтово-телеграфных контор предписывается оказывать Поручику Арданову полное и немедленное содействие, предоставлять по первому требованию транспорт, имеющиеся средства связи и конвой.

Задержание или чинение препятствий предъявителю сего листа будет рассматриваться как преступление против государственной безопасности в условиях военного времени».


Сани подбросило на раскатанном повороте у Знаменского моста и полозья снова запели свою скрипучую песню. Через несколько домов, розвальни встали. Поручик вылез. — Ну пошли лярва,  хрипло рявкнул ямщик -  дергая поводья. Сани сорвались с места и скрылись за поворотом.

Арданов поднялся на крыльцо, отворил дверь в сени. Морозный воздух заклубился по бревнам. Молча скинул тяжелую доху, размял застывшие пальцы и шагнул в натопленную комнату. На стол улеглась папка из серого картона с завязками, на которой красовался гербовый штамп «Иркутский Почтово-Телеграфный Округ. Конфиденциально».

— Вы были правы, Семен Петрович, — тихо произнес поручик, придвигая стул. — Ливанов Осип Васильевич. Чиновник четырнадцатого класса, старший телеграфист аппаратной системы Юза.

— Читайте, Валериан Павлович. Самые сухие выжимки.
— Тридцать два года. Из мещан города Тобольска, — отчеканил Арданов, перелистывая пожелтевшие страницы формулярного списка. — Служит восемь лет. Жалованье — тридцать пять рублей в месяц, плюс квартирные двенадцать. Казенной квартиры не имеет, снимает флигель у вдовы  на Знаменской. Женат на дочери коллежского секретаря, Софье Николаевне. Имеет дочь Марию, шести лет.

— Здоровье семьи? — не поднимая головы, спросил Невежин, делая быстрые пометки.
— Девочка больна, — Арданов вздохнул. — В карточке медосмотра казенного врача есть рапорт:  ребенок серьезно болен. Врач прописал лекарства и по возможности, рекомендовал сменить климат.   У телеграфиста таких возможностей не было и быть не могло, горестно закончил поручик.

— Теперь пороки, Валериан Павлович.
Арданов достал из кармана сложенный вчетверо листок папиросной бумаги: — Мой человек из сыскного отделения прокатился на Соломатовскую, к Захарову. Ливанов — закоренелый, бездарный игрок. Месяц назад в «штосс» он спустил казенные деньги, которые не успел провести по книге, а потом, пытаясь отыграться, подписал вексель какому-то проезжему барышнику на триста восемьдесят рублей. Вексель сгрузили кассиру из «Сибирского подворья».

Картинка идеальная. Японцы не покупал его за большие деньги. Они просто прищемили ему хвост векселем и растратой. Скажи они ему завтра прыгнуть в Ангару — он прыгнет, лишь бы вексель не попал к прокурору.

Невежин чуть заметно улыбнулся — холодной, рассудительной улыбкой хирурга, нащупавшего края опухоли.
— Мы заберем у него страх  и закроем его вексель из казенной суммы Департамента. Но взамен...  Осип Васильевич Ливанов, станет нашим самым верным, самым шелковым телеграфным ключом в Сибири.

— А теперь  Валериан Павлович,  давайте посмотрим, что за птицу запустили к нам в вагон.


«Допрос»

Каземат под зданием Иркутского станционного жандармского управления не отапливался — власти считали, что сибирский мороз лучше любой дыбы развязывает языки. Через узкое продуваемое окошко под потолком валила белесая снежная пыль, а от стен, выложенных плотным бутовым камнем, веяло могильным холодом.

На массивном дубовом табурете, прикрученном к полу, сидел кондуктор второго класса почтово-пассажирского поезда — Парфён Спиридонов. На нем не было ни тулупа, ни форменной шинели — только серый казенный жилет поверх пропотевшей косоворотки. Парфёна колотила непрерывная, мелкая дрожь, но не столько от мороза, сколько от въевшегося в кровь животного ужаса: губы его посинели, а на подбородке застыла соленая пена.

На столе перед поручиком Ардановым лежала вещественная улика: стеклянный аптекарский пузырек без этикетки, пустой шприц и стакан  резко пахнущий аптечной горечью.
— Что скажешь Парфен, спросил поручик.
— Такая тонкая работа, не для твоего ума… Кондуктор молчал.
— Казнь через повешение, Спиридонов, — чеканно ронял слова поручик, нагибаясь к самому лицу арестанта.
 
Кондуктор всхлипнул, бухнулся на колени и сипло протянул.
— Ваше благородие... Смилуйтесь! Не губите! Не знал я, Бог свидетель, не знал, что там отрава! Сказано было — сонная трава, чтобы господин чиновник крепче спал да до Иркутска депеш своих не проверял!
— Врешь, — подал голос Невежин из темноты. Голос Семёна Петровича звучал без гнева, почти обыденно, и от этого становилось еще страшнее.


 
Кондуктор закрутил головой, глотая морозный воздух мокрым, распухшим языком, и его прорвало. Показания посыпались сбивчивым, захлебывающимся потоком:
— На станции Красноярск... Трое суток назад! В поездном трактире, что за пакгаузами...

— Опиши его, — отрезал Арданов.
— Да как его опишешь, ваше благородие?! — запричитал Парфён, качаясь из стороны в сторону. — Высокий, плотный, в плечах сажень. А на нем — волчья доха. Тяжелая, из темно-серого волка, воротник до самых ушей поднятый, аж лица не видать, только глаза сквозь морозный пар блестят — сухие такие, не человечьи, словно у волка из чащи! И пахнет от него... не вином, не махоркой, а дорогим табаком и какими-то пряностями аптекарскими.

Невежин и Арданов переглянулись. В Сибири в волчьих дохах ходит каждый второй купец, промышленник или чиновник — лучший наряд для дальнего проезда на розвальнях. Идеальная маскировка: в такой дохе человек превращается в безымянный меховой столп.

— Как он с тобой заговорил? — спросил Невежин, сделав шаг из тени.
— Подошел к стойке, когда я один сидел, — кондуктор сглотнул пустую слюну. — Голос низкий, шуршащий, будто сухие листья ногами гребет. Говорит по-русски гладко, без «оканья», но слова роняет редко, будто каждое проверяет на зуб. Сказал, что знает про мой долг. Вынул из-за пазухи мешочек... а там десять царских червонцев золотом! И этот пузырек...

— А бумага с "Сибирским подворьем" откуда?
— Так это червонцы в ней были завернуты...
— Что он приказал?
— Сказал: «В Иркутск пойдет состав. В первом классе будет ехать господин в суконном пальто, с саквояжем на кожаном ремне. Сделай так, чтобы до Иркутска он из вагона не вышел. Всыплешь порошок в самовар, когда он чай затребует. А в Иркутске тебя встретят и дадут еще столько же.

— Почему не высыпал в самовар?
—  Дак вещь нужная, чего уж ее поганить...
— Якута, что дал тебе в руки мзду знал? Кондуктор перекрестился.
— Истинный Бог говорю, как на духу...
— Видел в первые...
 
— Как встретят? Где? — подался вперед Арданов.
— На перроне... Тот же господин в дохе… Если господин из вагона на носилках не выплывет — значит, я уговор нарушил, и жить мне до вечера...


Невежин подошел к столу, взял стеклянный пузырек и покрутил его перед глазами.
— Волчья доха, значит... — тихо проговорил Семён Петрович.
— Думаете, это сам резидент? — вполголоса спросил Арданов, отходя от забившегося в угол кондуктора.

— Нет, — качнул головой Невежин, и глаза его сузились. — Резидент такого уровня сам по станционным трактирам с червонцами не шляются. Этот «волк» — его глаза, уши и рабочие руки в Иркутске. Он контролирует движение по линии. Он знает расписание эшелонов  лучше, чем наш полицмейстер.

— Разошлите приметы по сыску, задействовать агентурную сеть. Особое внимание обратить на "Сибирское подворье" при выявлении объекта, установить негласную слежку. Докладывать не замедлительно.