Погружение. Четвертый рассказ тетралогии
Я помню себя с трёх лет. Не урывками, не вспышками — а той сплошной, вязкой, как смола, памятью, которая обволакивает события и хранит их не в хронологическом порядке, а в запахах, в оттенках, в отзвуках. Помню, как пахло молоко, убегающее на плиту, — сладким, тревожным, с примесью алюминия и чего-то чёрного. Помню, как мама звала меня — Лёвушка, — и в этом «Лёвушка» было столько мягкого, ласкающего, убаюкивающего, что оно заменяло колыбельную. Помню синие горошины на бабушкином платье — не просто синие, а васильковые, с чуть выцветшей белизной по краям, которая бывает только у очень дорогих памяти вещей.
Родился я в роддоме на Васильевском острове — в старом жёлтом здании бывшего доходного дома, где стены ещё помнили имперских акушерок, а ветер с залива приносил в открытые форточки запах моря и водорослей. Говорить я начал рано — мама утверждала, что в год уже болтал без умолку, а в два — зачитывал наизусть куски из «Мойдодыра», «Телефона» и «Доктора Айболита», которые мне без конца ставили на пластинке. Ходить — тоже рано, и бабушка, Анна, прошедшая Отечественную войну, голод и все прелести этого мира, качала головой: «Шустрый больно. Тут глаз да глаз нужен. Такой далеко пойдёт».
Она оказалась права — скорее в прямом, чем в переносном смысле.
В четыре года я ушёл из дома. Не потерялся, не заблудился — именно ушёл. Собрался — основательно, как мне тогда казалось: в карманы пальтишка засунул кусок хлеба, кулёчек соли, коробок спичек, фонарик и деревянный, выструганный дедом пистолет, — и отправился в деревню. Вернее, в ту часть посёлка, где стояли старые сараи, в одном из которых, по моим тогдашним расчётам, было значительно спокойнее, чем дома. Домашний дискомфорт — то, что взрослые назвали бы ссорами, напряжением, и бесконечными упрёками, — я ощущал кожей, впитывал, как губка, и не мог больше выносить ни минуты.
Машин на улицах посёлка практически не было. Три километра — расстояние, для взрослого ничтожное, — я преодолевал в спокойной, непринуждённой обстановке, разглядывая муравьёв на обочине, подбирая камушки и отстреливаясь из деревянного пистолета от прячущихся фашистов. План был прост и очевиден: сарай, сено, никаких криков, никаких «нельзя», и спать — сколько влезет, только тогда, когда захочется. Солнце стояло высоко, ветер пах полынью и пылью, и мир казался мне огромным, прекрасным, совершенно безопасным, близким и родным.
Практически перед финишем моего путешествия — а в четыре года это именно путешествие, сродни экспедициям Ермака Тимофеевича, — меня окликнула соседка, тётя Оля.
— Лёва! Ты куда это собрался?
Я, разумеется, со всех ног кинулся бежать наутёк. Не потому, что боялся её, — она была женщиной доброй, — а потому, что вмешательство в мои планы было невыносимо. Сердце заколотилось где-то в горле, ветер засвистел в ушах, и я бежал, бежал, пока не споткнулся о корень или о собственную ногу — теперь уже не вспомнить. Мир перевернулся. Обочина, небо, пыль — всё смешалось. И — удар. Головой о камень. Большой, серый, мшистый, вросший в землю у края дороги.
В глазах потемнело. Не так, как когда зажмуриваешься, — а по-настоящему, глубоко, бездонно. Тишина обрушилась на меня, как подушка, и я провалился в неё — без страха, без боли, без памяти.
Свет включился внезапно — резко, как лампочка в подъезде. Тётя Оля, причитая и бранясь, тащила меня к дому, держа за руку, а я пытался вырваться, упирался и сопротивлялся что есть мочи, и смотрел на проплывающие мимо заборы и думал, что они почему-то стали чётче. Резче. Словно кто-то протёр стёкла раствором нитхинола.
Дома, по понятной советской традиции, моя бабушка Анна хорошенько отходила меня офицерским ремнём — для восстановления разума, как она пояснила. Я не плакал. Я злился. Во-первых, было обидно — не за себя, а за сорванный план. Во-вторых, бабушкины действия были понятны и предсказуемы, как дождь в октябре, — она всегда так делала, когда я совершал что-то, по её мнению, опасное или предосудительное. Она воевала, она голодала, она хоронила близких, и её представления о воспитании были просты и незыблемы, как штык. Я никогда не злился на неё за это.
А злился я на тётю Олю. На её ненужное вмешательство. На её бдительность, которая разрушила мой превосходный план. На то, что она без малейших просьб о помощи не позволила мне достигнуть желаемой цели. Эта злость — тихая, бессильная, — кипела во мне, пока бабушка укладывала меня спать и гасила свет.
Сон не приходил. Я лежал, глядя в потолок, на котором плясали тени от веток за окном, и думал о сарае. О сене. О тишине, которой у меня так и не случилось.
И ещё — засыпая, я заметил, что дома что-то слегка изменилось. То ли синие горошины на платье бабушки стали более васильковыми — не выцветшими, а яркими, как васильки на золотом поле ржи. То ли запах приобрёл иную, незначительную особенность — словно к привычному букету пыли, сушёных трав и старого дерева прибавилась какая-то нездешняя нота. Совсем не тревожная — скорее любопытная.
Но всё это меня совершенно не тревожило. Я вздохнул, смирился со своим статусом — ребёнок, побег не удался, — и сладко уснул.
И пока я спал, пока за окном стрекотали сверчки и ветер трепал ветви старой яблони, — что-то внутри меня начинало меняться, едва-едва теплясь на почве моего сознания. А пока — только сон. Только тишина. Только васильковые горошины на платье бабушки.
Глава 2. Вредные привычки
Курить я начал рано — в пять лет. Не из баловства, не из подражания старшим, а из того особого, глубинного, почти врождённого любопытства, которое гнало меня вперёд с той самой минуты, когда я сделал первый шаг. Мой друг и сосед Миша — уже взрослый, семилетний мужчина, умудрённый опытом и знанием жизни, — стал моим проводником в этот мир. Мы подворовывали «Приму» и «Беломорканал» у его отца — жёсткие, грубые папиросы, от одного запаха которых у непривычного человека начинало першить в горле. Запах этот — смесь табака, горящей бумаги и чего-то неуловимо мужского, почти военного, — преследовал меня потом всю жизнь и всплывал в памяти каждый раз, когда я видел курящего человека.
Мы прятались за соседским хлевом — старым, покосившимся, пахнущим навозом и прелым сеном. Там, усевшись на необтёсанные брёвна, мы доставали добытые папиросы и закуривали. Дым обжигал горло, выбивал слезу, сворачивал лёгкие в судорожный, бесконечный кашель, но мы не сдавались. Мы давились, плевались, но продолжали — потому что так делали все. Рабочие, интеллигенты, герои кинофильмов, даже врачи на перекурах. Курение было не просто привычкой — оно было пропуском в мир взрослых, и мы, два маленьких шалопая, самозабвенно подделывали этот пропуск.
Когда же схитить курево было невозможно — а отец Миши, прошедший фронт, знал толк в конспирации и частенько перепрятывал пачки, — мы шатались по посёлку, собирая окурки. «Бычки» — так называли их взрослые, и это слово казалось нам ругательным, запретным, отчего собирать их было ещё интереснее. Мы вытаскивали из окурков остатки табака — жёлтые, сухие, с привкусом пепла и губной помады, если окурок был дамским, — и крутили самокрутные «козьи ножки» из газеты «Пламя», тонкие, кривоватые, вечно рассыпающиеся, но такие желанные.
Мы были настоящей бандой шалопаев. Нас было шестеро или семеро — точное число не имело значения, потому что состав наш менялся в зависимости от того, кого выпустили гулять, а кого посадили под домашний арест. Мы бегали по дворам, как стайка бродячих щенков, — стремительно, шумно, бестолково и совершенно счастливо. Играли в войнушку — и каждая палка становилась винтовкой, каждый камень — гранатой, каждый забор — рейхстагом, на который мы водружали воображаемое знамя. Играли в прятки — и прятались в самых немыслимых местах: в бочках из-под воды, в собачьих будках, в кронах старых яблонь. Играли в лапту и салки, в футбол каким-то резиновым обшарпанным мячиком, который едва прыгал, но который мы любили так, как любят только самые верные, самые преданные сердцу вещи.
Мы разводили костры. О, эти костры! Они были нашей страстью, нашей магией, нашей властью над стихией. Мы пекли картошку, выкопанную втихаря на соседских участках, — и чёрная, обугленная снаружи, белая, рассыпчатая внутри, она казалась вкуснее любого домашнего блюда. Мы раскапывали наследие войны — гильзы, патроны, пробитые каски, — и если удавалось отыскать много патронов, то мы целыми жменями бросали их в костёр, прячась от свистящих убийц за деревьями и камнями. Пули свистели, и в этом свисте мы слышали эхо тех боёв, что гремели здесь задолго до нашего рождения. Как никого не зацепило, - оставалось неразгаданной загадкой.
Однажды мы с Мишей развели костёр в колхозной трёхэтажной деревянной гостинице. В неё летом селили доярок, трактористов, студентов, приезжавших на работы, но дело было в ноябре, гостиница пустовала, и её пустые, гулкие коридоры манили нас, как запретный плод. Мы зашли внутрь — осторожно, оглядываясь, — и поднялись на третий этаж, где, как нам показалось, огонь будет гореть особенно ярко. Сложили костёр из старых досок, обрывков обоев и какой-то трухи, найденной в углах. Чиркнули спичкой…
Такого костра я больше в жизни не видел. Представьте себе трёхэтажный костёр — не фигурально, а буквально. Огонь взметнулся вверх, лизнул перекрытия, побежал по деревянным балкам, и через несколько минут вся гостиница пылала, освещая посёлок зловещим, оранжевым, пляшущим светом. Пожарная машина, разумеется, приехала — громкая, с мигалками, с людьми, которые тащили вёдра и шланги. Соседи сбегались со всего посёлка, и мы — мальчишки-зеваки, — разумеется, участвовали в тушении. Бегали с пустыми вёдрами, кричали, суетились, но всё было бесполезно — дерево выгорело дотла.
Причину так и не установили. Списали на проводку — старая, мол, была, замкнуло что-то. Взрослые долго обсуждали это на кухнях, качали головами, а мы с Мишей только ехидно переглядывались между собой. Мы стали сообщниками — не просто друзьями, а хранителями общей, опасной, жгучей, вернее сказать, жгущей тайны.
Мы частенько парашютировали животных. Самодельный парашют из полиэтилена — большой, прозрачный, хрустящий на ветру — крепился к кошке или собаке, и мы сбрасывали их с крыш сараев. Не всегда удачно для парашютов — те рвались, складывались, не раскрывались, — но ни одно животное не пострадало, не беря в расчёт его психологическое состояние. Кошка, приземлившись, смотрела на нас с тем особым, презрительным ужасом, какой бывает только у кошек, и убегала прочь, а собака, наоборот, возвращалась, виляя хвостом, словно просила повторить экспериментальный полёт.
Однажды, накурившись до головокружения — до того состояния, когда земля качается под ногами, а небо кружится, как карусель, — я решил парашютировать самого себя. Каштан, стоящий возле нашего дома, был моим любимым деревом. Я часто сидел на его ветвях, воображая себя лётчиком-истребителем, расстреливая вражеские «Мессеры» из воображаемого пулемёта. Теперь я решил, что пришло время покинуть кабину.
Я забрался на одну из самых верхних веток, привязал к себе парашют — большой, из плотного полиэтилена, найденного на стройке, — и прыгнул. Ветер ударил в лицо. Парашют затрещал. Раскрылся ли он — не помню. Помню только, как земля рванулась навстречу, как ветка хлестнула по лицу, как в глазах снова — в который раз! — потемнело.
Очнулся я уже дома. И на этот раз папа — сам, собственноручно, — отучал меня и от курения, и от прыжков с парашютом. Тем же офицерским ремнём, которым бабушка когда-то восстанавливала мой разум. Я хлюпал носом, глотал слёзы, но не плакал — по крайней мере, старался не плакать. Обида была глубокая, почти экзистенциальная: я же геройствовал, я же воевал, я же прыгал с парашютом, как настоящий лётчик-разведчик!
Засыпая — обиженно, с мокрыми ресницами, — я думал о победе в войне. О геройстве. О подвигах, которые совершали лётчики на фронте. О том, что когда-нибудь я тоже стану героем, и тогда все — и бабушка, и папа, и тётя Оля — поймут, что зря меня наказывали.
И ещё, засыпая, я заметил, что появился какой-то непривычный блеск в отцовских глазах. Не тот, что бывает от усталости или гнева, — а иной. Словно в глубине его зрачков зажглась крошечная, далёкая, почти невидимая искра. Я решил, что это от бесконечной работы — он был врачом-хирургом и, казалось, дежурил ежедневно, а дома появлялся лишь для того, чтобы хоть чуток вздремнуть и перевести дух перед новыми сражениями за жизни людей. Но искра эта — холодная, электрическая, почти инопланетная — засела в моей памяти, как заноза, и много позже я понял, что же это всё-таки было.
А вот курить после этой убедительной беседы я бросил уже навсегда.
Глава 3. Новые друзья
Когда мне исполнилось шесть лет, у родителей появилась новенькая трёхкомнатная квартира на другой стороне посёлка. Переезд этот, как теперь понимаю, был событием огромным — в Советском Союзе получить отдельное жильё означало перейти в иную социальную страту, вырваться из тесноты и скученности в простор, о котором мечтали поколениями. Но тогда я не думал об этом. Я думал о том, что друзей придётся искать заново.
Трудностей, впрочем, не было никаких. Дети знакомятся легко, как ручьи сливаются в реку, — без церемоний, без оценок, без той взрослой настороженности, что заставляет людей приглядываться друг к другу месяцами. Ты выходишь во двор, видишь незнакомого мальчика, спрашиваешь: «Ты кто?» — и через полчаса вы уже закадычные друзья, словно знали друг друга всю жизнь.
Лёша был моего возраста. Правильный, спокойный, уравновешенный — из тех детей, что никогда не лезут на рожон, но и не трусят, когда обстоятельства требуют смелости. У него были светлые, почти льняные волосы, выгоравшие летом до белизны, и глаза того неопределённого серо-голубого цвета, какой бывает у неба перед дождём. С ним мы ходили в лес по грибы — он знал все грибные места, все заветные полянки, все овраги, где прятались подосиновики и белые. Мы бродили часами, наполняя корзины, и воздух вокруг нас пах прелой листвой, мхом, особой, грибной сыростью, которая пробирается под одежду и остаётся на коже до самого вечера.
А ещё мы ходили на все местные пруды и озёра — ловить рыбу. Прекрасное и полезное времяпрепровождение, как говорила моя мама: и при деле, и на свежем воздухе, и с уловом домой возвращаешься. Мы вырезали удочки из орешника — длинные, гибкие, с самодельными поплавками из пробки и гусиных перьев, выкрашенных бабушкиным лаком для ногтей, и грузилами из старых гаек. Копали червей в навозной куче за коровником, набивали ими жестяную банку из-под консервов и шли к воде.
Однажды, ища подходящее место, чтобы забросить удочки на местном болотном озере — окружённом топями, истыканном корягами, чёрными и скользкими, как спины доисторических чудовищ, — я оступился. Берег, казавшийся твёрдым, вдруг подался под ногой, и я провалился глубоко в болотную топь. Холодная, чёрная, пахнущая гнилью вода сомкнулась вокруг меня, и я почувствовал, как невидимая сила тянет вниз — мягко, но неумолимо. Как выбрался — совершенно не понимаю. Помню только, что Лёша орал что-то с берега, протягивал мне палку, а потом вдруг я уже стоял на твёрдой земле, мокрый до нитки, дрожащий, но целый. В ушах звенело, в голове мутилось, но руки сами собой размотали удочку и забросили в воду.
Рыбалка в этот день удалась на славу. Клевали золотые караси — величиной с ладонь взрослого мужчины, с чешуёй, отливающей на солнце червонным золотом, с круглыми, удивлёнными глазами. Я принёс домой просто невероятный улов, и мама была счастлива, назвав меня настоящим добытчиком. Я стоял посреди кухни, смотрел, как она чистит рыбу, и чувствовал странную, ни с чем не сравнимую гордость. И ещё — что-то другое. Словно после того, как я выбрался из топи, мир стал чуть-чуть иным. Звуки — острее. Цвета — гуще. Запахи — глубже. Я не придал этому значения. Я был слишком счастлив, что стал семейным добытчиком.
Руслану было восемь, и сорви-головой он был не меньше, чем я. Вот уж с кем мы занимались настоящими раскопками военного наследия. Рядом с нашим домом был небольшой лесок — на вид обычный, с берёзами, осинами и кустами малины, — но в 1942–1944 годах бои там шли нешуточные. То фашисты оседали, то наши занимали высоты и укрытия, и борьба шла несколько лет за каждый клочок земли, за каждую траншею, за каждый овраг. Земля до сих пор была набита железом — как пирог начинкой.
Мы копались в этой земле с упорством археологов. Находили фуражки — истлевшие, но ещё сохранившие форму. Каски — пробитые пулями, ржавые, с остатками подшлемников. Гранаты — иногда целые, иногда расколотые, и мы, затаив дыхание, откладывали их в сторону, ещё не понимая, что смерть можно держать в руках. Старые ящики — из-под патронов, из-под провизии. Однажды мы даже обнаружили ящик со шнапсом и тушёнкой — настоящий, фашистский, с орлом и свастикой на боку. Шнапс пах резко, сивушно, обжигал горло и разливался теплом по всему телу. Вся местная детвора была накормлена и в стельку пьяна — мы сидели в овраге, передавая друг другу мутную бутылку, и чувствовали себя победителями.
Танковые гусеницы, обломки орудий, стволы винтовок, штыки — скрюченные, ржавые, но такие привлекательные для мальчишеских сердец. Бесчисленные сокровища. Что-то мы оттаскивали в местный музей, где нас уже прекрасно знали как бесценных добытчиков и даже как-то сфотографировали для местной газеты «Пламя». Я помню этот снимок — мы стоим, чумазые, гордые, с ржавой каской в руках, и улыбаемся той особой, победной улыбкой, какая бывает только у детей, уверенных в собственном бессмертии.
Но самое интересное мы складывали в наше тайное хранилище — в одном из подвальных помещений нашего дома. Там, в сырой темноте, пахнущей плесенью и кирпичной пылью, у нас была целая коллекция: гильзы всех калибров, проржавевший пистолет без курка, немецкий фонарик с разбитым стеклом, компас, стрелка которого навсегда застыла на северо-западе.
Однажды вечером, бродя неподалёку от местной больницы, мы с Русланом наткнулись на аптечный пункт. В стране разгорался кризис, и этот пункт не работал, а его окна были заколочены досками — косыми, наспех прибитыми, с ржавыми гвоздями, торчавшими в разные стороны. Проникнуть внутрь не составило труда — мы отодрали одну доску и пролезли в окно.
Внутри пахло иначе, чем в нашем подвале. Здесь стояли стеллажи и шкафы, а в них — в стеклянных, тёмных и прозрачных, банках, пузырьках и колбах — хранились бесчисленные порошки и жидкости. Жёлтые, красноватые, белые, зеленоватые — целая аптечная радуга, которую мы, разумеется, не могли оставить нетронутой. Мы крушили всё, как варвары-захватчики. Били банки друг о друга, швыряли о стены, и они разлетались с тем особым, тонким, звенящим звуком, который бывает только у аптечного стекла. Целебная пыль непролазным жёлто-белым облаком заволокла всё помещение. Сладковато-горьковатый запах — смесь йода, стрептоцида, каких-то древних, ещё довоенных микстур, — проник внутрь меня до самого предела. Я помню, как закашлялся, как закружилась голова. Помню, как Руслан схватил меня за руку и потащил к окну. А потом — темнота.
Я очнулся на берегу текущей рядом реки. Руслан умывал меня холодной водой, её же я и пил — жадно, захлёбываясь, чувствуя, как ледяная влага возвращает меня к жизни. Я ощущал странную заботу в руках этого сорванца — он, всегда грубый, всегда насмешливый, сейчас был нежен, как мать. Это было так неожиданно, так неправильно, что я запомнил тот момент навсегда.
В другой раз мы с Русланом откопали большую мину. Скорее всего, противопехотную. Она лежала в земле, как спящий зверь, — круглая, ржавая, с ещё читаемой маркировкой на боку. Единственный вопрос, который нас терзал, звучал так: «Она уже взрывалась или ещё пока нет?»
Мы оттащили её к костру, который развёл пастух местного стада коров и сейчас на лошади объезжал свои наделы. Бросили в огонь и поспешили укрыться в ближайшем овраге.
Время в детстве не такое, как после. Его длительность нельзя оценить секундами или минутами — оно тянется, как резина, или сжимается в точку, и нет никаких часов, способных измерить его истинный ход. Нам показалось, что прошло очень много времени. Мы уже убедили себя, что мина взорвалась во время войны — тогда, давно, в сорок третьем, когда здесь шли бои, — и побрели домой. Шли не спеша, обсуждая, где завтра будем копать. Солнце садилось за лес, и небо над посёлком наливалось какой-то особой, сизой тревогой, какая бывает только перед тяжёлой ночью.
И вдруг — взрыв. Оглушительный. Такой, что земля дрогнула, а воздух стал плотным, как вода. Шум в моих ушах пронзил всю черепную коробку — не звук, а именно шум, белый, всепоглощающий, вакуумный. Я обернулся и увидел летящего вслед за нами всадника с кнутом на лошади. Крики его были не слышны, но явно относились к нам и были враждебными.
Ни как я добрался до дома, ни как поел или уснул, ни следующего дня — я совершенно не помнил. Провал. Чёрная дыра в памяти, как та самая болотная топь, из которой я когда-то выбрался, но которая теперь поглотила целый кусок моей жизни. Мама потом рассказывала, что я пришёл сам, лёг в кровать и проспал почти сутки.
Но я-то знал — уже тогда знал, хотя и не мог сформулировать, — что ничего не проходит. Что каждый такой удар, каждый взрыв, каждое облако аптечной пыли оставляют во мне след. Меняют что-то. Сдвигают какую-то невидимую грань. И однажды — я чувствовал это всей кожей, всем своим существом, — однажды эти изменения накопятся до критической массы и произойдёт то, чего я ещё не мог вообразить или осознать, но уже томительно предчувствовал.
Глава 4. Падения
Сорванец, конечно, я был знатный. И непоседа — ещё более точное слово, которое мама произносила с той особой, усталой, испуганной нежностью, какая бывает у матерей, чьи дети ни дня не проводят без ссадин и синяков. Я просто не мог усидеть на месте, это было ниже моего достоинства. Не мог просто идти, когда можно бежать. Не мог просто стоять, когда можно куда-нибудь залезть. Не мог просто дышать, когда было просто жизненно необходимо — лететь. И эта неспособность к покою была не просто чертой характера — она была какой-то первобытной, дочеловеческой, доразумной силой, что гнала меня вперёд, вверх, вниз, в неизведанное, не считаясь ни с инстинктом самосохранения (хотя, может он просто ещё и не успел к этому времени выработаться), ни с законами физики.
С родителями мы частенько ходили в лес — за грибами, за ягодами, за вениками для бани. Лес был нашим вторым домом, нашей кладовой, нашей территорией, где всё располагалось на своих местах, каждое из которых нами было досконально исследовано. Я знал каждую тропинку, каждый овраг, каждое дерево, с которого можно было смотреть на мир сверху. И однажды, когда мне было уже девять лет — совершенно взрослый и независимый субъект общества, — мы поехали за орехами.
Год выдался невероятно урожайным. Орешник гнулся под тяжестью гроздьев, и они свисали с веток, как дорогие тяжёлые серёжки, маня, обещая, притягивая, как магнит. Все заготовленные мешки и пакеты мы набили быстро — но мне было невыносимо скучно просто рвать орехи с нижних веток. Это разрушало мои принципы о добыче и охоте. Добыча должна быть трудной. Охота — опасной. Иначе, какой в ней смысл?
Я выбирал самое высокое, самое увешанное орехами дерево, залезал на него, хватался руками практически за макушку — тонкую, гибкую, поскрипывающую под моим весом, — повисал всем телом и парашютировал дерево к земле. Ствол гнулся, как лук, ветки трещали, орехи сыпались дождём, а мои родные уже спокойно, на высоте своего роста, не напрягаясь, собирали их. Я был горд такими победами. Я был героем, добытчиком, покорителем вершин.
И вдруг я увидел его — высокий, красивый, богатый орешник. Он стоял на краю поляны, и его крона, усыпанная гроздьями, сияла в солнечном свете, как корона. Без раздумий — а раздумья вообще были не моим коньком, — я забрался на самую макушку. Тонкий ствол качнулся. Я повис. Земля внизу была усыпана прошлогодней листвой — мягкая, рыжая, пахнущая прелью. Я полетел.
Открыв глаза, я увидел небо. Солнце — бледное, осеннее, но ещё тёплое. И тревожные взгляды родных — мамы, отца, кого-то ещё, — что-то у меня высматривающие и выведывающие. Они спрашивали, сколько пальцев, какой день, как меня зовут, и я отвечал правильно, но голос мой звучал откуда-то издалека, словно рожден был вовсе не в моём горле.
Я не помнил ни удара о землю, ни боли. Только полёт — и тьму, которая сомкнулась, как вода. А потом — свет. И в этом свете что-то изменилось. Опять. Снова. Как тогда, после камня на дороге. Как после болотной топи. Как после аптечного облака. Мир стал чуть-чуть иным — и я не мог объяснить, чем именно. Может быть, краски стали гуще. Может быть, запахи — острее. А может быть, внутри меня что-то сдвинулось — на миллиметр, на миг, — и этот сдвиг был необратим.
В другой раз, всё в те же девять лет, я с дворовой шпаной изучал очередной долгострой пятиэтажного дома. Он стоял на окраине посёлка, серый, бетонный, с пустыми глазницами окон и торчащими рёбрами арматуры, — памятник человеческому размаху и человеческому же разгильдяйству. Стройка была заморожена, но для нас это означало лишь одно: гигантский, бесплатный, полный опасностей аттракцион.
Чего там только не было! Бетонные плиты, сложенные штабелями, как карты в колоде. Торчащие прутья арматуры — ржавые, острые, скрученные, подстерегающие. Бочки с замазкой для швов, имеющей специфичный резиново-химический запах — едкий, проникающий в ноздри и остающийся там навсегда, — но такой приятной на ощупь, да и на вкус тоже. Ящики с гудроном, горящим с характерными чёрными клубами дыма, густого и маслянистого. Ёмкости с карбидом алюминия — сокровищем, выделяющим водород при взаимодействии с водой, который так весело пенится и громко взрывается.
Старый башенный кран возвышался над стройкой, как железный жираф, и его стрела, застывшая в вечном наклоне, указывала куда-то в небо. Всё это было Клондайком, аттракционом, детским счастьем и наслаждением.
Под окнами, стоявшими ещё без стёкол, находились кучи песка и гравия — строители ссыпали их туда и забыли, а теперь они лежали, как сугробы, маня своей кажущейся мягкостью. Я забрался на крышу — разумеется, без страховки, без раздумий, — и посмотрел вниз. Пять этажей. Пять бетонных перекрытий. Пять пролётов пустоты. И я прыгнул. Без малейших колебаний. Просто шагнул в пустоту, чувствуя, как сердце замирает где-то в горле, как ветер свистит в ушах, как земля несётся навстречу.
Замирание сердца — полёт — тьма — свет — жизнь. Примерно таким был алгоритм моего взаимодействия с реальностью за те несколько секунд, что длилось падение. Я очнулся на куче песка — живого, целого, только в ушах звенело и во рту был вкус ржавых гвоздей. Дворовая шпана смотрела на меня с каким-то странным, почтительным ужасом, с каким смотрят на тех, кто пересёк грань и вернулся обратно.
И снова — этот звон в голове. И снова — этот сдвиг, почти неуловимый, привычное смещение граней или шестерёнок внутри меня. Я начинал привыкать к тому, что после каждого падения мир меняется. Или, может быть, меняюсь я — а мир остаётся прежним, только вижу я его иначе, или, что наиболее вероятно в таких историях, мне просто что-то мерещится.
Как-то в ноябре, мне было уже десять лет, я пошёл с мамой в магазин. Нужно было помочь притащить тяжёлую утварь — кастрюли, сковородки или бытовую технику, или что-то ещё, уже не помню. Ноябрьский снег припорошил землю — первый, грязный, жидкий, серый, тающий, едва коснувшись асфальта. Мы шли по тёмной улице, и мама держала меня за руку, и я чувствовал себя совсем взрослым — помощником, добытчиком, опорой.
Внезапно моё дыхание остановилось. Не в метафорическом, а в самом прямом, физиологическом смысле. Земля ушла из-под ног, и я провалился в черноту — вполне себе конкретную, не в ту, что бывает, когда закрываешь глаза, а в абсолютную, бездонную, всепоглощающую, заботливо распахивающую все свои глубины и тайны. Я не успел испугаться. Не успел закричать. Я просто исчез.
Сознание вернулось рывком — как включают свет в тёмной комнате. Я выбирался из люка — бетонного и холодного, крышка от которого была украдена местными собирателями металла для их же собственного пропитания или опохмела. Что лично для меня значения никакого не имело. Имело значение другое: я снова был, где и всегда, на своём жизненном месте. Снова выбрался. Снова вернулся. Мама даже испугаться толком не успела, вдохнула, выдохнула, а я уже рядом. Я снова был в этом мире, совершенно живым и здоровым, за исключением ссадин, ушибов и царапин, но они с меня никогда и не сходили.
И я подумал — нет, не тогда, а позже, много позже, — что, может быть, падения и есть моя судьба. Мой способ познания мира. Мой способ приближаться к той самой точке, где свет встречается с тьмой, где жизнь встречается со смертью, где человек перестаёт быть просто человеком и становится чем-то большим. Или чем-то меньшим. Этого я ещё не знал. Но я уже предчувствовал, что однажды одно из моих падений станет последним, тем единственным, после которого всё изменится уже окончательно.
А пока — ноябрь, снег, грязь, мамины причитания, вкус крови на губах и этот звон в ушах. Тонны шума в голове, его бесконечное вакуумное бряцанье. И где-то далеко-далеко, на самой границе слышимости, — тихий, едва различимый гул. Словно кто-то настраивал инструмент. Словно кто-то готовился играть симфонию, которую я ещё не слышал, но не сомневался, что дослушаю до самого конца.
Глава 5. Ещё несколько ляпов
Однажды мы с парнями воровали яблоки. Занятие это было столь же привычным для нашей неудержимой компании, сколь и бессмысленным: у каждого дома росли свои яблони, но ворованные яблоки всегда слаще и вкуснее. Таков закон детской физики, не поддающийся ни опровержению, ни логике. Сад в соседней деревне славился крупными, наливными, ярко красными плодами, и мы, разумеется, не могли пройти мимо.
Катился в осень август. Тяжёлый, душный, напоённый запахом прелой листвы, близкой грозы и скорого возвращения в школу. Мы перелезли через покосившийся штакетник и рассредоточились по саду, как диверсанты в тылу врага. Я залез на самое высокое дерево — туда, где ветки были тонкими, изогнутыми, колючими и гнулись под моим весом, а яблоки, ещё не тронутые червем, сияли в закатном свете, как гигантские рубины.
И вдруг — грохот. Не тот, что бывает от грома или от упавшего железа, а особый, ни с чем не сравнимый, раскатистый, как удар по наковальне. Выстрел. Звук знакомый по играм у костра с наследством Великой войны. Хозяин сада — дед лет семидесяти, с лицом, искорёженным, как старый дуб, морщинами, — стоял у калитки с ружьём в руках, и ствол ещё дымился. Дробь просвистела где-то в кроне, срезав несколько веток.
Я замер. Не просто замер — остолбенел, как греческий герой, взглянувший на медузу-Горгону. Тело стало чужим, непослушным, деревянным. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, даже моргнуть не очень то и получалось. В ушах носился по кругу тот самый звон — высокий, пронзительный, как комариный писк, — а время растянулось, как резина, и каждая секунда длилась вечность. Потом отпустило — так же внезапно, как и схватило. Я кубарем скатился с дерева и побежал. Как до дома добрался — не помню. Помню только, что уже в постели, укрывшись с головой одеялом, я всё ещё слышал этот звон — и он мне что-то нашёптывал. Что именно — я не мог разобрать.
Как - то раз в моих руках взорвался пугач. Не фабричный, сделанный в Китае, с которыми сейчас играет детвора, а самодельный — из медных трубок, выпиленных с деталей местного трактора. Конструкция была проста и гениальна: трубка, гвоздь, резинка от камеры, сера со спичек. Но нам, алхимикам поневоле, показалось мало. Мы раздобыли порох — настоящий, чёрный, пахнущий войной и приключениями. Где взяли — уже не помню, но в наших тайниках водилось всё.
Я набил трубку порохом потуже, вставил гвоздь, оттянул резинку. Чиркнул. Вспышка — и грохот. Совсем не тот, что бывает от спичечной серы, а боевой, настоящий, взрослый, от которого закладывает уши на несколько дней. Трубка разорвалась в моих руках, как граната. Медные осколки брызнули в стороны, и один из них — острый, как бритва Нева, — чиркнул по виску. Я сидел на земле, оглушённый, и смотрел на свои ладони — чёрные, обожжённые, в крови. Мир вокруг плыл в своём уже знакомом тумане. Кто-то кричал — кажется, Руслан. Кажется, он тащил меня к колонке, чтобы смыть кровь. А я думал о том, что взрыв — это тоже своего рода падение. Только не вниз, а внутрь. В самую сердцевину себя, где уже нет ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего, ни боли.
В конце августа того же года — мне было целых десять лет — меня оставили на море одного. Родители уехали по каким-то неотложным делам, на дегустацию местных вин, кажется, и я оказался предоставлен самому себе на целый день. Просто рай. Просто счастье. Море было тёплым, как парное молоко, ласковым, как сон, и я не вылезал из воды. Плавал, нырял, снова плавал — бесконечно, до изнеможения, до той сладкой усталости, когда тело уже не слушается своего хозяина, а душа поёт, как медуза, заботливо выложенная моими руками на камень, чтобы погреться. Я нырял глубоко-глубоко, туда, где вода становилась тёмной и холодной, где солнечный свет едва пробивался сквозь толщу, где в ушах начинался пугающий гул — низкий, утробный, как биение сердца земли. И в этом гуле мне слышались голоса, эмоции, интонации, отзвуки чувств.
Совсем не помню, как ночью проснулся в своей постели. Как я добрался до дому? Как шёл вдоль берега моря? Может кто-то подвозил или провожал? Провал. Ещё один провал в памяти, ещё одна чёрная дыра, в которую утекали мысли, часы, события. Мама потом говорила, что я пришёл сам, довольный, весёлый и утомлённый, лёг и уснул.
Как-то в юности я прыгал с парашютом. Настоящим, армейским, десантным. Ощущение полёта — непередаваемо. Простор, ветер, шум в ушах — именно тот, что преследовал меня с раннего детства. Я парил в небе, раскинув руки, двигался вправо и влево, разворачивался, управляя одолженными мне наукой крыльями, и мир внизу казался игрушечным, карикатурным, игровым, почти нарисованным. Счастье было таким полным, таким абсолютным, таким обволакивающим со всех сторон, что я даже приземлился. Как-то. Не на ноги, нет, — на бок, на спину, кубарем, но приземлился. И это уже было достижением.
Однажды, лет в семнадцать, меня слегка избили. Человек десять — для души, для развлечения. Был такой период жизни, когда молодёжь отвлекалась от проблем, как могла, а я, со своим острым языком и неумением вовремя промолчать, был идеальной мишенью. Берцы — тяжёлые, кованые, с металлическими носами. Мопедные цепи, свистящие в воздухе с тем особым, тонким звуком, от которого кровь стынет в жилах. Кастеты — тусклые, холодные, безжалостные. Всё это прекрасно и быстро летело в мою голову, я, конечно, пытался уклоняться, сопротивляться и отвечать, но тщетно – в меня летел нескончаемый град человеческой ненависти.
Очнулся я возле теплоцентрали. Ночь. Холод. Звёзды над головой — колючие, равнодушные, далёкие. На мне были джинсы и футболка — больше ничего. Счёт времени, даже если я и мог вести, то точно перестал. Час прошёл? Десять часов? Сутки? Не знаю. Помню только, что встал и побрёл домой, и каждый шаг отдавался в висках, и мир вокруг был серым, плоским, скомканным, как старая газета, как я сам.
Однажды меня оперировали. Какая-то весёлая проблема с сердцем — оно внезапно начинало колотиться, как проклятое, ни с того ни с сего. Стучит, бьётся, рвётся из груди, словно птица в клетке. Долгая, прекрасная операция — так сказал хирург, усталый, добрый, с взъерошенными, торчащими в разные стороны волосами, похожий на моего отца. Он улыбался, но глаза его были серьёзны. «Всё прошло хорошо», — сказал он потом. Я ни капли не сомневался, почти.
Из моего сознания исчезли какие-то куски. Не целиком — фрагментами. Словно невидимая рука взяла ножницы и вырезала из киноплёнки несколько кадров. Вот я был здесь — и вот я уже там, а что было между - не помню. Что именно удалили вместе с аритмией? Какие воспоминания? Какие способности? Какие чувства? Я не мог ответить. Но я чувствовал — где-то там, под наркозным туманом, под хирургическими инструментами, под ровным гудением реанимационного оборудования, — произошло что-то ещё. Что-то, чего не было, да и не могло быть, в медицинской карте.
И вот теперь я лежал в реанимации, смотрел в потолок и слушал писк кардиомонитора. Писк этот был ровным, убаюкивающим, почти родным. Я думал обо всех своих падениях — о камне, о болоте, о люке, о взрыве, о яблоневом саде и ружейном выстреле, об операции. Думал о том, что каждый раз, когда я возвращался, мир становился чуть-чуть иным. Или я становился иным. Или и то, и другое одновременно — как в квантовой физике, где наблюдатель и объект связаны неразрывно.
Где-то глубоко, на самой границе слышимости, всё ещё гудел тот самый гул. И теперь я знал, что он означает. Он означает, что я ещё не закончил. Что мои падения ещё не кончились. Что самое главное падение — впереди. И я ждал его. С ужасом. С надеждой. С тем особым, спокойным любопытством, которое появляется у человека, когда он понимает: всё, что было до сих пор, — лишь прелюдия. Лишь настройка инструмента. Лишь первые такты симфонии, которую он когда-нибудь услышит. Или исполнит. Или станет ею.
Глава 6. Любовь
Я влюбился. До беспамятства, до дрожи во всём теле, до той особой, сладкой, неизлечимой болезни, которую поэты воспевают, над которой циники подшучивают, а врачи бессильно разводят руками. Как мальчишка. Как последний умалишённый. Как человек, который всю жизнь считал себя неуязвимым для стрел Амура, а потом обнаружил, что эти стрелы — не метафора, а самая что ни на есть реальная, острая, калёная сталь, пробивающая грудную клетку, как масло, навылет.
Мария Дмитриевна. Маша. Машенька. Я повторял её имя на все лады, как заклинание, как мантру, как пароль, открывающий доступ в иную реальность. И ведь открывал — она действительно была иной. Не просто красивой — красивых я повидал на своём веку, — а именно иной, словно собранной из какого-то другого, редкого, более чистого, более совершенного материала.
Я помню, как впервые увидел её на кафедре. Она стояла у доски, исписанной формулами, — тонкая, как тростинка, с длинной изящной шеей, на которой пульсировала голубая жилка, — и говорила о квантовой запутанности. Говорила так, словно была там, внутри уравнения, словно сама была той самой частицей, частицей Бога, что одновременно существует во всех состояниях. Её глаза — тёмные, глубокие, с неповторимым, колдовским, загадочным, влажным блеском, какой бывает у женщин, слишком много знающих о мире, — смотрели сквозь меня и одновременно прямо в меня. Мне казалось, она видит каждую мою мысль, каждое моё желание, каждый мой страх.
Я влюбился не в тело её — хотя и тело было прекрасно. Эта талия — узкая, перехваченная, словно стебель цветка. Эти ножки — стройные, точеные, с грациозной, музыкальной соразмерностью, которая заставляет мужчину смотреть и не дышать. Эта упругая, аппетитная попка, обтянутая строгой юбкой, — она сводила меня с ума куда сильнее, чем любые откровенные наряды. Я ловил себя на том, что не могу сосредоточиться на лекции, потому что слежу за движением её бёдер, когда она проходила между рядами. Стыдно? Да. Но это было сильнее меня, несоразмерно больше, чем сам я.
Я влюбился в её ум. Горячий, интересующийся, любознательный. Она задавала вопросы, которые никому не приходили в голову. Она видела связи там, где другие видели хаос. Она читала Фейнмана и Шрёдингера, но могла часами говорить о Достоевском и цитировать Блока. Её мозг был устроен как-то иначе — не как у всех. Он работал на других частотах, на других скоростях, в других измерениях. И я, глядя на неё, понимал: вот он, настоящий интеллектуальный восторг. Вот оно – истинное наслаждение. Вот она, та самая женщина, с которой можно говорить ночь напролёт и не заметить, как рассвет окрашивает реальность новым днём.
Я стал её помощником. Ассистентом. Коллегой. Другом. Товарищем. Любовником — да, и любовником тоже, и это было так же естественно, как дышать. Наша близость была не просто физической — она была продолжением тех самых ночных разговоров, тех самых интеллектуальных споров, тех самых формул, которые она чертила на доске. Мы лежали в постели, и она, положив голову мне на плечо, рассказывала о микрохимеризме — о том, как клетки плода проникают в мозг матери и меняют её личность.
— Понимаешь, Лёва? — говорила она, и её глаза сияли ярче сверхновой звезды, светом, который я так любил и которого безумно боялся. — Есть миры по соседству, рядом с нашим, в этой самой комнате, просто мы их не воспринимаем, как не воспринимает радиоприёмник других станций, кроме той, что мы сейчас слушаем, но стоит нам настроиться на другую – эта пропадает. Нет, она остаётся, здесь, в этом самом месте, но приёмник её уже не воспринимает.
Я слушал — и не знал, смеяться мне или плакать. Она говорила такие вещи с той же уверенностью, с какой другие говорят о погоде. И я понимал: она не шутит. Она действительно верит в существование множества вселенных, она действительно собирается в одну из этих вселенных переместиться.
Я помогал ей в её странных экспериментах. Настраивал приборы — осциллографы, энцефалографы, те самые клетки Фарадея, что она собирала из выброшенного хлама. Записывал показания. Держал её за руку, когда она погружалась в изменённые состояния сознания — с помощью гипноза, с помощью медитаций, с помощью каких-то хитрых дыхательных практик, с помощью оргазмических переживаний. Я был её верным Санчо Пансой, её ассистентом, её тенью. И чем дальше, тем больше я терял её.
Она уплывала. Уходила. Разговоры становились короче. Секс — реже. Близость — растянутой и отдалённой, как свет далёкой звезды, который ещё виден, но самой звезды уже нет, причем, возможно, миллионы лет. Она лежала рядом со мной, но её глаза смотрели сквозь меня — туда, в те слои реальности, куда мне не было доступа. Я обнимал её, а она не отвечала. Я целовал её, а она не просыпалась. Я звал её по имени — Маша, Машенька, Мария Дмитриевна, — а она откликалась с задержкой, словно её душа возвращалась в тело не сразу, а частями, с большим запозданием.
Однажды я пришёл в лабораторию и нашёл её мёртвой. Она лежала на полу, у своего рабочего стола, и в руке её было зажато надкушенное яблоко — самое обычное, краснобокое, с капелькой сока на кожуре. На столе — записка. Всего несколько строк, написанных её торопливым, летящим почерком: «Не ищите. Я не умерла. Я ушла в другое измерение, где мне будет лучше».
Я бросился к ней. Истерика душила меня, как удавка, и я кричал — не словами, а тем самым беззвучным, запертым криком, который разрывает горло, но не выходит наружу. Я пытался реанимировать её — непрямой массаж сердца, искусственное дыхание, всё, чему учили лучшие анестезиологи-реаниматологи. Бесполезно. Её сердце не билось. Её глаза — космические, кармические, в которых я видел вселенную, — потухли, как экраны выключенных осциллографов. Я целовал их — эти мёртвые, холодные, нездешние глаза. Целовал лицо. Шею. Гладил её волосы, выл и ревел, как брошенный, раненый зверь. Она не возвращалась.
Тогда я взял яблоко, надкушенное, с отпечатком её зубов на слегка побуревшей мякоти. И съел его. Целиком, вместе с огрызком, вместе с косточками — потому что не мог допустить, чтобы от неё ничего не осталось. Потому что хотел, чтобы она была во мне, чтобы я отправился к ней. А потом — темнота.
Проснулся я утром в своей постели. Солнце стучалось в окно огненными кулаками, и занавески колыхались от сквозняка. Всё было обычным, привычным, реальным: чашка с остывшим чаем на столе, раскрытая книга на полу, старый осциллограф в углу. Но что-то — что-то было не так.
Я лежал и смотрел в потолок, и в голове моей крутилась одна-единственная мысль — сумрачная, привычная, как боль в давно сломанной кости. Всё, что со мной происходило, — все эти падения, взрывы, выстрелы, все эти любови и смерти, — всё это было не по-настоящему. Словно кто-то запустил симуляцию моей жизни. Словно я — персонаж компьютерной игры, в которой можно сохраниться перед опасным моментом и загрузиться заново, когда всё пойдёт не так.
Мария. Милая Машенька. Была ли она? Или она тоже — часть программы, строчка кода, красивая картинка на экране? И зачем я съел это яблоко? Чтобы проснуться — здесь, сейчас, в этой пустой постели? Или чтобы перейти на следующий уровень? И есть ли он вообще, этот следующий уровень?
Я не знал. И никто не знал. Но я точно помнил одно: где-то там, в другом измерении, женщина с тёмными, влажными от мыслей глазами всё ещё чертит формулы на доске. И я нужен ей. Как ассистент. Как коллега. Как товарищ. Как любовник. Как тот, кто никогда не оставит её одну — даже если она сама этого захочет. Даже если всё это — только игра. Даже если игра уже закончена.
Глава 7. Жизнь
Я зажил обычной замечательной общечеловеческой жизнью. Именно той, от которой я так отчаянно бегал в детстве — в сараи, в болота, в люки, в небо, — и которая в итоге приняла меня обратно, как принимает отец своего блудного сына: без упрёков, без вопросов, просто раскрыв объятия и указав на место, где можно наконец остановиться, пустить свои ещё не окрепшие корни. Оказалось, что именно этой обычности, этой простой, ничем не примечательной, но тёплой, как парное молоко, жизни мне и не хватало все те годы, когда я гонялся за вспышками, взрывами и падениями.
Жена — замечательная, добрая, заботливая, с мягкими, аккуратными руками и тихим голосом, который не требовал, не допрашивал, не пытал, а просто спрашивал: «Ты поел?», «Ты устал?», «Тебе холодно?», «Тебя что-то беспокоит?» — и в этих простых вопросах было больше любви, чем во всех стихах и романах, вместе взятых. Я встретил её не в институте, не на кафедре — скромную, независимую, с той особой, внутренней основательностью, которая бывает только у женщин, знающих цену хлебу, теплу и уюту. Она не цитировала Шрёдингера и не чертила формул на доске. Она пекла пироги с капустой, и запах этих пирогов, разливающийся по дому субботним утром, был для меня лучшей музыкой.
Трое детей — два парня-сорванца, копия меня в детстве, и лапочка-дочка, Настенька. Мальчишки разбивали коленки, лазали по деревьям, воровали яблоки у соседей и взрывали пугачи — и я, глядя на них, с ужасом и восторгом узнавал себя. Настенька была другой — спокойной, вдумчивой, с мамиными глазами и бабушкиной улыбкой. Она садилась ко мне на колени и требовала рассказать про звёзды, про атомы, про то, почему трава зелёная, а небо синее, и я рассказывал — долго, путано, взахлёб, — а она слушала, кивала и, кажется, понимала больше, чем я сам рассказывал.
Работа — ассистентом кафедры, потом доцентом, потом профессором. Студенты, лекции, конференции, диссертации — всё это текло сквозь меня, как река, и я сам был этой рекой. Я любил свою работу ровной, спокойной, неспешной любовью. Я знал, что я на своём месте — не потому, что я гений (гением я никогда не был), а потому, что умел думать и объяснять. Умел зажигать. Умел видеть в глазах студентов тот самый огонь, который когда-то горел в моих собственных.
Четверо внуков и три внучки. Дача, баня, шашлыки — настоящее лакомство, с дымком, с луком, с запахом, от которого слюнки текут у всех жителей в округе. Философские беседы по вечерам с соседями — такими же стареющими, седеющими, но всё ещё живыми, всё ещё жадными до мысли, до памяти. Мы говорили об истории, о философии, о поэзии, о физике, о медицине — обо всём, что составляло великую, необъятную, непостижимую, многогранную человеческую культуру, в которой я наконец-то нашёл своё место.
Каждое утро я подтягивался на ветви дуба, который всё больше возвышался около нашего дома. Я посадил его уже давно в день рождения нашего первенца. Тоненький, кривой саженец, который я принёс из леса и воткнул в землю, не особо надеясь, что приживётся. А он прижился. Вырос. Раздался вширь и ввысь. Его кора стала толстой, морщинистой, как кожа старого слона, а ветви раскинулись так широко, что в их тени помещался весь наш дом. Я подтягивался на нижней ветке — десять раз, пятнадцать, двадцать, пока хватало сил, — и с каждым разом чувствовал, как дерево отвечает мне тем же: даёт опору, даёт силу, даёт ту самую, древнюю, древесную мудрость, которая никуда не спешит и совсем не суетится.
Проводы на работе на заслуженную пенсию. Тёплые слова, пожелания, огромный букет цветов, который я, растрогавшись, забыл на кафедре. Бокал красного вина перед сном — я позволял себе эту маленькую слабость, эту вечернюю благодать, этот ритуал, который примирял меня с миром терпким наслаждением. Маленький винный погреб в подвале — не для гостей, не для хвастовства, а для себя, для того особого, интимного наслаждения, когда выбираешь бутылку, как выбирают книгу: по настроению, по погоде, по времени года.
Десять лет борьбы с раком желудка. Периодические операции — я уже сбился со счёта, сколько раз меня резали и зашивали обратно. Курсы химиотерапии, после которых лежишь пластом и смотришь в потолок, и каждая клетка тела воет, как раненый зверь. Периодические ремиссии — короткие, хрупкие, как первый лёд на луже, и такие же обманчивые. Я не боялся. Я слишком часто умирал в своей жизни, чтобы бояться смерти теперь. Но я не хотел уходить, не закончив. Не доделав. Не долюбив. Не дожив.
Редкие, но такие звенящие, оглушительные сны про лабораторию и Марию Дмитриевну. В этих снах она была всё та же — тонкая, как тростинка, с длинной изящной шеей и глазами, в которых горел тот самый, космический, нечеловеческий свет. Она стояла у доски и чертила формулы, и я, как прежде, подавал ей мел. Иногда она оборачивалась ко мне и говорила что-то — я не слышал слов, но понимал их сердцем. «Ты пришёл, Лёвушка», — говорила она. «Я пришёл», — отвечал я. И просыпался в слезах.
Я умер в восемьдесят три года, уже после того, как подержал на руках правнучку. Она была крошечной, сморщенной, с синюшными кулачками и тёмными слезливыми глазёнками. Она пахла молоком, пахла ни с чем не сравнимой первозданной, космической свежестью, какая бывает только у новорождённых. Я взял её на руки — осторожно, боясь раздавить, боясь уронить, боясь расплескать это хрупкое, драгоценное, невозможное счастье, — и вдруг понял: всё было не зря. Все мои падения, все мои взрывы, все мои потери — всё это вело к данному моменту. К этой девочке. К этому свету.
Смерть пришла медленная, тихая, плавная, дремотная. Я лежал в своей постели, и за окном шумел величественный дуб миллионами своих дрожащих листочков. Ветви его качались на ветру, и тени их плясали на потолке, как в детстве, показывая сказку теней из старого диаскопа. Жена сидела рядом, держала меня за руку, и её пальцы были тёплыми, сухими, родными.
Где-то далеко-далеко, на самой границе слышимости, всё ещё гудел знакомый звенящий гул. Но теперь он не пугал меня. Теперь он был похож на колыбельную. Я закрыл глаза — не потому, что устал, а потому, что хотел наконец-то увидеть то, что скрывалось за этим гулом все эти долгие годы.
Глава 8. Агния
Я умер — и очнулся. Не было ни тоннеля, ни света в конце, ни череды картинок, прокручивающихся перед внутренним взором, — только вспышка, короткая, как молния, и следом за ней тёплый, влажный, пульсирующий мрак. Я не понимал, где я, кто я, и что вообще такое это «я». Я не помнил ни жены, ни детей, ни дуба за окном, ни винного погреба, ни кафедры. Я был чистым сознанием, сжатым в точку сингулярности, из которой когда-то родилась вселенная.
А потом женский голос — дрожащий, мокрый от слёз, но ликующий, как труба архангела, — прорезал этот мрак: «Агния! Я назову тебя Агния! Агния — Огненная!»
И я сразу понял — не умом, не сердцем, не разумом, а каким-то древним, дословесным, внутриутробным знанием, которое старше мозга, старше нервной системы, старше самого времени, — что Агния это я. А женщина, что держит меня на руках, прижимая к груди, дрожа от счастья и потери одновременно, — она моя мать. Моя любимая. Моя Мария Дмитриевна.
Любимый человек, которого я нашёл мёртвой в лаборатории с надкушенным яблоком в остывающей руке. Та, ради которой я съел это яблоко целиком — с косточками, с кожурой, с отпечатком её зубов на железистой мякоти. Та, что ушла из моей реальности, чтобы родиться в другой — или чтобы я родился в другой, теперь уж не разобрать, где причина, где следствие, где курица, где яйцо. Она убежала от меня-мужчины ко мне-ребёнку, чтобы нам уже никогда не разлучаться. Чтобы связать нас неразрывно — астральной пуповиной, которую не перерезать, чтобы мы превратились в неразделимую химеру.
И я лежал на её груди — крошечный, сморщенный, мокрый, — и слушал, как бьётся её сердце. Сердце, разгонявшую горячую страсть её существа, сердце, которое однажды остановилось. Теперь же оно снова билось — ровно, сильно, упруго, уверенно, жизнеутверждающе — и каждый его удар отдавался во мне клятвой вечной любви.
Жизнь в уюте и заботе. Материнское молоко — сладкое, теплое, тягучее, пахнущее чем-то неуловимо родным, — текло в меня, и с каждым глотком я забывал прошлое. Не терял — именно забывал, как забывают сон после пробуждения. Я ещё помнил — смутно, обрывочно — камень на дороге, болотную топь, гудящий в ушах взрыв, яблоневый сад и ружейный выстрел, операционную лампу над головой. Помнил Марию, стоящую у доски с мелом в тонких пальцах. Помнил яблоко. Помнил собственную жизнь собственную же смерть.
Но теперь я знал — осознанным, кристальным знанием, которое приходит только на границе между мирами, — что каждая моя смерть была не концом, а переходом. Я падал — и умирал в одной вселенной, чтобы продолжить путь в другой. Взрывался — и скользил по исчерченным всплесками молний вероятностям бытия, как скользит луч света по граням алмаза. Тонул — и выныривал в новом теле, в новом времени, в новой жизни, но всегда с одним и тем же вектором, с одной и той же доминантой, с одной и той же целью.
Пройти весь путь — и родиться вновь. Рядом с самым любимым человеком во вселенной. Стать его частью. Его продолжением. Его плотью и кровью.
Мои размышления длились быстрее скорости света — пока лёгкие ещё не расправились, пока первый крик ещё не вырвался из горла, пока мозг ещё не включился в работу, — и я понял, что именно об этом говорила Мария тогда, в лаборатории. О микрохимеризме. О клетках, которые проникают сквозь плаценту. О химере, которая больше, чем один человек. Я стал её ребёнком — но я же стал и её любовником, её ассистентом, её другом, потому что мои клетки теперь — её клетки, и её клетки — мои. Мы замкнулись друг в друге, как две квантовые частицы, разнесённые на миллиарды световых лет, но связанные невидимой нитью. Мы — запутанность. Мы — суперпозиция. Мы — коллапс волновой функции, в котором сходятся все вероятности, все реальности, все возможные исходы.
А потом — первый вдох. Лёгкие расправились с резкой, обжигающей болью, и я закричал. И в этом крике — тонком, требовательном, ликующем — я всё забыл. Очистился. Стёр сознательный образ прожитых жизней, как стирают мел с доски после долгой лекции. Всё, что было до, — исчезло, растворилось, кануло в ту самую чёрную бездну, из которой я так часто возвращался, в вечную Лету забвения.
Остался только звук. Материнский голос — низкий, вибрирующий, проникающий до самого нутра. Биение её сердца — ритмичное, успокаивающее, как прибой. Тепло и мягкость её кожи — той самой, к которой я когда-то прикасался совсем иначе, а теперь прижимаюсь щекой, ища сосок, ища пищу, ища жизнь.
Невероятный и волшебный вкус молока — первого, густого, желтоватого молозива, которое древние называли «жидким золотом» и которое, как я когда-то знал, а теперь просто чувствую, содержит всё: белки, жиры, стволовые клетки, материнские антитела и ещё что-то — то, что никакая наука пока не описала.
Сияние образа — моей первой, моей вечной, моей единственной материнской любви. Я закрыл глаза. Не потому, что устал, а потому, что хотел наконец увидеть то, что скрывалось за этим сиянием все эти годы. И увидел. Но рассказать об этом невозможно — можно только прожить. Что я и сделал. Или сделаю. Или делаю прямо сейчас — в той самой точке сингулярности, где время сворачивается в кольцо, а смерть становится всего лишь дверью в соседнюю комнату.
Мария Дмитриевна склонилась надо мной, и её волосы упали на моё лицо — мягкие, пахнущие больницей и счастьем. Она смотрела на меня, и в её глазах — кармических, космических, нечеловеческих, — стояли слёзы. Но она улыбалась. И я, ещё не умея улыбаться, улыбнулся в ответ.
— Агния, — прошептала она. — Агния. Огненная. Ты вернулся ко мне.
И я, хотя ещё не знал слов, хотя ещё не понимал смыслов, хотя ещё не помнил ни одной из своих прежних жизней, — я всё понял. Потому что любовь не требует перевода. Потому что химера не знает границ. Потому что там, где кончается один человек и начинается другой, — там, в этой точке слияния, и есть то самое, ради чего стоит падать, взрываться, тонуть и умирать. Ради чего стоит жить.
Свидетельство о публикации №226092200478