Глава 2 Как старик продавал нам целый мир

Неподалёку от нашего микрорайона пролегала широкая асфальтированная дорога, а за ней начиналось хлопковое поле. Ровные ряды кустов лежали, словно высаженные по ниточке старательным садовником. Цветок хлопчатника похожий на крошечный колокольчик жил всего один день: утром он раскрывался нежно-кремовым, к полудню лепестки наливались яркой свежестью, а к вечеру смыкались, чтобы на рассвете предстать уже с лёгким фиолетовым оттенком. Потом цветок увядал, уступая место семенной коробочке. А когда приходила осень, коробочка лопалась  и наружу вырывалось пушистое белое волокно, словно облако решило опуститься на землю.

Чуть левее поля, в зыбком мареве зноя, притаились плоские крыши глинобитных домиков. Весной кишлак тонул в розовой пене цветущего миндаля. Под навесами, густо оплетёнными виноградными лозами, стояли топчаны с мягкими курпачами. В пору цветения солнечные лучи пробивались сквозь ажурную вязь усиков, и весёлые блики плясали по стенам домов и глиняным дувалам*. Осенью с навесов тяжело свисали гроздья — налитые, словно вобравшие в себя весь зной азиатского солнца.

В тени таких виноградников было отрадно вздремнуть после обеда. Здесь время текло неторопливо: казалось, даже солнце замедляло бег, чтобы хоть на миг присесть в прохладе и перевести дух.

С раннего утра дворики кишлаков дышали покоем. На утоптанной земле подсыхали политые лужицы, оставляя причудливые узоры — будто кто-то начертил карту крошечных морей. Суетливые наседки, по-хозяйски квохча, выискивали в пыли зерна покрупнее.

На колхозных бахчах дыни подставляли солнцу душистые бока, а полосатые арбузы наливались сладкой тяжестью. Казалось, еще немного — и они лопнут, отдавая миру сахарную щедрость лета.

Когда опускался вечер, с пастбищ, где трава истончилась до призрачности, возвращались отары гиссарских баранов. Животные, жалобно блея, брели в густой пыли, тяжело покачивая увесистыми курдюками. Они напоминали понурых купцов, которые устало тащат за собой мешки с товаром, не оправдавшим надежд.

Беспощадное бухарское солнце выжигая всё живое, превращало землю в сухую каменистую пустошь — чуль. Лишь редкие кустики саксаула да верблюжьей колючки, словно гордые стражи, упрямо цеплялись за растрескавшуюся почву.

А рядом, бросая вызов духоте, убаюкивающе журчал широкий арык. Его воды, омывая плакучие ивы, стремительно бежали за поворот, торопясь  поделиться прохладой с дальними берегами. Вдоль глинистых откосов выстроились в ряд тополя, шелестел листвой джидовник, дарили тень узловатые вязы. Эти верные спутники здешних мест стояли плечом к плечу, стойко выдерживая и палящее солнце, и неумолимый бег времени.

От невыносимой жары кишлачная детвора спасалась единственным верным способом — ныряла в прохладную воду арыка, не вылезая оттуда часами. На блестящей глади мелькали то тут, то там их остриженные головы, круглые, точно спелые дыни–«колхозница».

Похоже, наш бабай «Шара-бара» проделал долгий путь от пыльных кишлачных троп до нашего молодого микрорайона. Зной, изматывавший всё живое, наконец пошел на спад. Длинные тени деревьев, словно пальцы мудрого старца, медленно ложились прохладными полосами на остывающую пыль. В этом движении чувствовалось дыхание вечера — нежное и осторожное, будто сама жара, убаюканная тишиной, готовилась отойти ко сну.

— Шара-бара-а-а! Бути-и-илька принима-а-ам! — пронёсся над нашим двором протяжный крик. Вслед за ним вкатилась повозка, поскрипывая несмазанными колесами — так выразительно, будто каждый оборот рассказывал свою долгую, полную тягот историю.

Старик, дремавший до этого на арбе, казался единым целым с пыльной, скрипучей повозкой. Вдруг он резко встрепенулся, будто невидимая рука дёрнула его за седую бороду и натянул вожжи. Маленький ослик послушно замер, трогательно моргая белёсыми ресницами. Он подёргивал длинными ушами, словно старался уловить в знойном воздухе хоть намёк на обещанную морковку. Меланхолично жуя травинку, ослик будто размышлял о смысле бытия и приходил к выводу: трава вполне достойная философия для долгого дня.

 — Здравствуйте, дедушка! Ассалам алейкум, бобо! — вразнобой зазвенели наши голоса,  да так дружно и торопливо, что даже эхо, случись оно тут, запуталось бы, кто из нас что выкрикнул.

— Ваалайкум ассалом, бача**! — лицо старика, изборождённое морщинами, озарилось широкой улыбкой, и даже дорожная пыль в косых лучах солнца вспыхнула тёплым светом.

Мы-то знали: под ворохом старого тряпья в глубине повозки скрыты настоящие сокровища. Не в силах сдержать нетерпение мы загалдели, запрыгали, толкаясь локтями и засыпая старика вопросами. А у него, казалось, от этой суеты только разгорался азарт: в глазах плясали весёлые искорки, и он кивал, словно вся эта наша кутерьма была ему дороже любого покоя.

— А красные шарики есть?
— А рогатка?
— А что-нибудь, чтобы все во дворе ахнули?

Старик хитро прищурился, от его былой сонливости не осталось и следа. Он обвёл нас цепким, лукавым взглядом, будто уже подсчитал, сколько копеек мы вытряхнем из карманов, и протянул:
— Ест, фсё-о ест! А бутилька у тибя ест?

Предвкушая знатную торговлю, он довольно погладил загорелой ладонью седую бороду, так, будто это был не просто жест, а древний ритуал удачной сделки. Затем изогнулся всем телом, зарылся в ворох тряпья с таким усердием, будто искал там не товары, а потерянную молодость, и, выразительно кряхтя, что даже арба сочувственно скрипнула, извлёк старенький, видавший виды чемоданчик.

Щёлкнула застёжка, откинулась крышка — и время замерло. Ради этого мгновения мы были готовы стоять тут до заката. А потом, с ловкостью заправского факира, окружённого толпой зевак, начал выуживать из недр своей сокровищницы одну диковинку за другой.

Чего тут только не было — целая вселенная чудес в одном чемодане! Самодельные колечки с крохотными камушками: красными, как капли заката, и зелёными, словно осколки весенней листвы. Прыгучие шарики на резинках, набитые опилками. Подбросишь, и они скачут по двору, будто взбесившиеся горошины. Целлулоидные пупсики глядели на мир с такой невинной серьёзностью, что хотелось извиниться за все свои детские шалости.

А яблочки на палочках, покрытые глазурью, тонкой, как первый ледок на луже! Стоило его надкусить и  раздавался тот самый хруст, от которого замирало сердце. Во рту разливался терпкий сок с дразнящей кислинкой, будто сама природа подшучивала: «Ну что, хочешь ещё?»

Солёные шарики «курт» из сушёного творога можно было обсасывать бесконечно, как леденцы, пока они не таяли во рту. Мы соревновались, кто дольше продержится, не проглотив эту солёную тайну, — и, конечно, все проигрывали. Устоять было невозможно.

Бумажные ленты с пистонами? Да это же был наш дворовый театр с пиротехникой! Стоило ударить по ленте камешком — «Ба-бах!» — и над двором плыл ни с чем не сравнимый запах порохового дымка. Мальчишки важно кивали друг другу: мол, да, это мы, мастера громких дел.

Была там и упругая венгерка для рогаток — резиновая душа всех дворовых затей. И воздушные шарики со свистками: надуешь такой, отпустишь и он летит, как ракета, оглашая окрестности залихватским свистом, от которого вздрагивали даже бабушки на скамейках.

Мы облепили старую арбу, как воробьи, тёплую крышу в морозное утро. Самые шустрые мальчишки уже вскарабкались на деревянный обод колеса: оттуда виднее, да и статус повыше, всё-таки наблюдатели первого эшелона. Они вытягивали шеи, будто хотели заглянуть не просто в чемодан, а сразу в волшебную пещеру Али-Бабы.

Старьёвщик не спешил. Он доставал каждую безделушку с таким достоинством, словно показывал государственную награду. Казалось, он нарочно тянет паузу, чтобы наши сердца успели сделать лишний десяток ударов в предвкушении чуда. Наконец он извлёк жестяную дудочку и приложил её к губам. Из полосатой жестянки вырвался противный, каркающий звук — даже воробьи на ветках с сомнением переглянулись. Но наши глаза сияли так, будто перед нами выступал лучший оркестр столицы, а дирижировал сам король.

Старик довольно цокнул языком, глядя на наши раскрасневшиеся лица. В уголках его глаз собрались добрые морщинки. А мы, затаив дыхание, следили за его узловатыми пальцами, и каждый раз, когда из чемодана появлялась новая игрушка, дружно ахали.

А он всё медлил. Щурился, и наконец извлёк очередное чудо: тонкую, как крылышко стрекозы, папиросную бумагу, сложенную гармошкой на двух палочках. Взмах — и в руках расцветает веер, такой красивый, что дух захватывает.

— А это сколько? А вот это? — сыпались вопросы, перебивая друг друга, словно воробьиный гомон в жаркий полдень. Мы толкались острыми локтями, вытягивали шеи, жадно вглядываясь в тёмную глубину арбы, будто там, среди вороха старых вещей, притаился не просто хлам, а целая вселенная чудес — может, и вправду крошечный дракон, свернувшийся в клубок, или потёртая карта, ведущая к несметным сокровищам.

— Бобо, а веер сколько стоит? — спросила я, задрав голову и стараясь казаться взрослее, чем была.

Старьёвщик неторопливо поднял руку и растопырил два узловатых, иссечённых прожилками пальца, и протянул нараспев, что рождается только у уличных торговцев:

— Два бутилька… или десять копеек, кизимка.

— А рогатка? Ну сколько за рогатку? — голос Витьки дрожал от нетерпения.

Наш Витька, прозванный за свои выдающиеся уши Мартышкой, замер, будто окаменев. Глаза его были прикованы к самодельной рогатке — словно перед ним не кусок дерева и резинка, а самое настоящее сокровище, ради которого стоит свернуть горы.

Старик медленно повернулся к нему, окинул взглядом, в котором смешались лукавство и снисходительная мудрость, и, выставив перед носом натруженную пятерню, отчеканил каждое слово:

— Пиять бутилька!

Витька расплылся в улыбке — такой широкой, что его розовые уши-ракушки, казалось, стали ещё больше, ещё смешнее, будто сами радовались этой маленькой победе. Он привстал на цыпочки, вытянул шею и оглядел нас с таким победным видом, словно рогатка уже лежала у него в кармане, а все мальчишки города завидовали ему из-за каждого угла.

Напряжение повисло в воздухе, звеня, как натянутая струна, и вдруг лопнуло — мы, не сговариваясь, не тратя ни секунды на лишние взгляды, сорвались с места. Мчимся домой, чтобы в суматохе перерыть балконы и темные кладовки в поисках заветных стеклянных бутылок. Нужно успеть, пока старик не уехал, пока солнце не скатилось за крыши, пока эта волшебная минута не растворилась в будничной суете.

Я летела вниз по лестнице, перескакивая через две ступеньки сразу, сердце колотилось где-то у самого горла, а в груди теснилось сразу сто чувств — и азарт, и страх, что не успею, и восторг от самой погони. И крепко, до побелевших костяшек, я прижимала к груди свою добычу — будто в этих стеклянных бутылках хранилось не стекло, а само обещание чуда, которое вот-вот случится.

Наступает самый волнительный миг — тот самый, когда от выбора зависит целая вселенная детских сокровищ. Мы застываем перед стариком, и время будто густеет, тянется мучительно долго. Вглядываемся в пеструю россыпь диковинок, перебираем глазами каждую мелочь — ведь нельзя ошибиться, нужно выхватить из этого сказочного изобилия самое-самое.

Минуты тянутся, как тягучая карамель, и наконец сердце делает выбор. Веер. Просто веер, но в тот миг он кажется волшебным ключом к иным мирам.

— Хароший кизимка, — улыбается старый узбек, и в его улыбке прячется целая летопись солнечных дней. Он протягивает мне пёстрый веер и треугольный кусочек сакича. Это растопленный парафин, наша драгоценная жвачка, самая вкусная на свете.

— Катта рахмат, бобо! — сияю я. «Катта рахмат» значит «большое спасибо».

Закончив торговлю, старик бережно закрывает свой волшебный чемоданчик, плотно прижимая крышку. Он неторопливо обходит арбу, поправляет пожитки, прячет бутылки в мешок и укрывает их сверху разноцветным тряпьем. Еще раз, украдкой, щупает мешок — крепко ли завязана горловина? Убедившись, кивает сам себе, и довольный, усаживается на повозку.

Ослик, едва почувствовав натяжение поводьев, семенит тонкими ножками, будто спешит поскорее унестись дальше по пыльной дороге. Арба медленно ворочает огромными колёсами, издавая тихое дребезжание, и постепенно растворяется в знойном мареве улицы. Ещё долго слышно, как цокают копытца, размеренно и деловито, а потом звук стихает, оставляя нас наедине с нашими сокровищами.

Мы стоим и разглядываем приобретения так внимательно, будто в них спрятаны тайные знаки. Теперь мы — полноправные владельцы богатств, и потому даём друг другу подержать их лишь «на секундочку». И ревностно следим, чтобы эта секундочка не затянулась на дольше.

Довольно переглядываемся и громко, на всю улицу, чавкаем парафином. Жаль только, что через пару минут жвачка рассыпается во рту на мелкие крошки. С огорчением выплюнув остатки трухи на землю и не успев по-настоящему расстроиться, снова бежим навстречу своей шумной, бесконечной детской жизни.




*дувал — это глинобитный или булыжный забор либо кирпичная стена дома, распространённая в Средней Азии. Он возводится вокруг домиков и дворов, чаще всего в кишлаках и в частной застройке городов. Часто является продолжением стены жилища, выходящей на улицу.


**бача — ребёнок, в таджикском, персидском и некоторых других языках народов Центральной Азии и Афганистана. Например, в бытовой речи это просто обращение к мальчику.



Продолжение следует http://proza.ru/2026/09/23/753