В тенетах клеветы

    RLD

    Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.
    Переменчивый нравом старший император римлян - август (или, по-гречески, севаст_ Констанций II, сын святого равноапостольного царя Константина I Великого, едва успев подписать смертный приговор, вынесенный им не оправдавшему его доверия младшему императору - цезарю Галлу,  был внезапно охвачен чувством раскаяния. Констанций спешно направил вдогонку гонцу, мчавшемуся в Фланону - место заключения опального Галла - со смертным приговором, другого, с поручением доставить туда же отмену этого приговора. Однако же ненавидевший Галла и всемерно способствовавший его падению, всесильный временщик злокозненный скопец Евсевий, сумевший подчинить благоверного августа своему влиянию, был, как всегда, начеку и позаботился о том, чтобы гонец, доставивший помилование, добрался до места казни только после приведения приговора в исполнение.
     Лишь только  распространилась весть о том, как молниеносно блаженный август разделался с впавшим у него в немилость цезарем Галлом, придворные подхалимы столь же молниеносно принялись состязаться в самой низкой лести, превознося до небес отвагу и счастье своего господина и повелителя.
     Ведь уже дважды оказалось достаточно одного кивка севаста Констанция, чтобы лишить власти двух ставших ему неугодными цезарей – Ветраниона и Галла - с такой легкостью и скоростью, как если бы речь шла об отставке простого солдата. Столь безудержный подхалимаж окончательно помутил разум римского самодержца, полностью низведя его до уровня послушного орудия придворных лизоблюдов. Расправившись с цезарем Галлом, автократор распорядился, с их подачи, держать всех своих высокопоставленных чиновников, которым поручал управлять префектурами, диоцезами и провинциями Римской «мировой» империи, под надзором особой тайной полиции. Численность этой полиции была значительно увеличена. Ее сотрудники - agentes in rebus - были обязаны регулярно направлять человеколюбивейшемy августу максимально подробные и обстоятельные донесения о поведении их поднадзорных, причем эти отчеты имели, так сказать, перекрестный, или перестраховочный, характер (ибо за одним поднадзорным следил не один секретный сотрудник, а несколько), чтобы назначенные самодержцем контрольные инстанции имели возможность сравнивать донесения разных тайных агентов между собой на предмет их достоверности. Имперские – лучшие в мире! - дороги были переполнены гонцами, спешно, часто загоняя лошадей, доставлявшими эти бесчисленные донесения ключников, поваров, брадобреев, массажистов, банщиков и прочих доверенных лиц благоверному августу. Само собой разумеется, кроме этих штатных осведомителей, не было недостатка и во внештатных, добровольных, также вносивших свою посильную лепту в общее дело доносительства.  В результате  благоверному августу теперь следовало опасаться, что любой испытанный в походах и сражениях с врагами Римской «мировой» империи – как внешними, так и внутренними – отважный полководец, только что отразивший очередное нашествие «варваров», пытавшихся прорвать имперскую границу, испытывал все большую склонность к поднятию военного мятежа – по той единственной причине, что боялся пасть жертвой мстительной зависти подозрительного деспота. Самого же благочестивейшего августа втайне иронично поздравляли с тем, что он, судя по всему, еще был в милости  у  своего же ключника-кувикулярия Евсевия - подлинного организатора и закулисного руководителя этой, с позволения сказать, системы управления.
     Вскоре в славный город  Аквилею - «царицу Адриатики» - потянулись вереницы истощенных до предела  кандальников, стонавших под тяжестью своих цепей. Это были отнюдь не «варвары»-военнопленные, а офицеры и придворные завершившего столь жалким и прискорбным образом свою карьеру цезаря Галла, которых их злосчастный господин увлек вслед за собой в своем падении (столь же стремительном, как и его недолгий взлет) – оклеветанные множеством доносчиков, или, по-латыни – делаторов.  Август Констанций был  к ним беспощаден, приговаривая одних -  к смерти, других же -  к изгнанию (естественно, с конфискацией имущества приговоренных). Даже к заподозренным в связях с Галлом представителям христианского духовенства император проявил крайнюю строгость и суровость, подвергнув депортации большое число обвиненных доносчиками клириков, включая даже старого миссионера-«индийца» Феофила, пользовавшегося в свое время огромным влиянием при императорском дворе.
     Карающий меч императорского правосудия едва не коснулся и сводного брата казненного Галла - царевича Юлиана, втайне отпавшего от христианства. Явившись  ко двору блаженного августа в фактическую столицу римской Италии - Медиолан, он узнал о выдвинутом против него обвинении…нет-нет, пока что не в государственной измене, а в…самовольном отъезде из Макелла, куда он был в свое время сослан по воле августа Констанция. А также в тайных, несанкционированных встречах со своим сводным братом Галлом, в те дни, когда впавший в немилость цезарь проездом пребывал в Константинополе. Юлиан защищался от этих обвинений что было силы. Он доказывал, что никогда не делал ничего без санкции благоверного августа, и защищался так умело, что смог опровергнуть все выдвинутые против него обвинения.
     Тем не менее, попытки Юлиана, добиться незамедлительной аудиенции у христолюбивого севаста долгое время оставались безуспешными. Евнух Евсевий явно опасался влияния, которое Юлиан мог приобрести на своего венценосного двоюродного брата в случае их более близкого знакомства и общения. «Полудержавный властелин»- кувикулярий предпочитал иметь дело с одним господином, а не с двумя. Поэтому Юлиану пришлось дожидаться  аудиенции у императора несколько месяцев, показавшихся ему нескончаемо-долгими.
     Царевич Юлиан горько жаловался на строгий надзор, под которым он пребывал в тот весьма опасный для него период жизни. Поневоле возникает подозрение, что он преувеличивал строгость этого надзора из желания очернить блаженного севаста Констанция. Тем не менее, у Юлиана, скорее всего, действительно имелись все основания опасаться за собственную жизнь. Вполне возможно, что кастрат Евсевий мог в любой момент добиться своей цели и избавиться от Юлиана так же, как он незадолго перед тем избавился от его сводного брата-неудачника.
     В то же время у Юлиана не было повода жаловаться на недостаточно почтительное  обращение с ним. Наоборот, царевичу оказывались все почести, подобающие ему по праву рождения. Юлиан по-прежнему пользовался правом переписки с друзьями, и нам известен целый ряд его писем, например - языческому ритору и философу  Фемистию. Естественно, в этих письмах не содержалось отрытых жалоб (ведь Юлиан учитывал возможность их перлюстрации). Однако он, конечно, не случайно стремился заинтересовать своей судьбой именно Фемистия. Ибо Фемистий в описываемое время был в большой милости при императорском дворе. Известно послание сенату (или, по-гречески – синклиту), зачитанное по приказу августа Констанция на заседании сената в Константинополе в 355 году, в котором объявлялось о назначении философа-язычника членом данной корпорации, пользовавшейся традиционно огромным почетом (хотя и не игравшей, в имперскую эпоху, никакой самостоятельной роли в управлении Римской державой, вследствие чего многие сенаторы на заседаниях сената почти никогда или вообще не появлялись). Эта весьма примечательная эпистола полна восхвалений назначенного сенатором оратора-язычника  и – что особенно интересно! - «эллинской мудрости», которой проникнуты его речи, доклады и лекции. Выражая свое монаршее благоволение Фемистию (как ранее – его единоверцу и единомышленнику Гимерию) август Констанций, убежденный христианин (хотя и арианин, то есть, как мы помним, еретик, с православно-кафолической точки зрения) явно стремился добиться благосклонности представителей набиравшего сил возрожденного греческого духа, влияние которого на государственную и общественную жизнь все возрастало возрастало.
     Тем не менее, судьба Юлиана могла бы сложиться так же печально, как и судьба его сводного брата, если бы…если бы в дело неожиданно не вмешалась женщина. Впервые на его жизненном горизонте появилась фигура знатной матроны, ставшей предметом его преклонения и внесшей нотку заботы и доброты в его несчастную юность. По воле судьбы (или по Божьей воле)  эта женщина носила то же самое имя, что и главный недруг Юлиана при медиоланском императорском дворе.
     Здесь конец и Господу Богу нашему слава!