За три дня до премьеры

          Сообщение о том, что Машу пригласили участвовать в постановке «Трёхгрошовой оперы» в театре Пушкина, пришло во время празднования моего дня рождения. Она была в восторге от этого предложения, и потому, что уже работает в другом проекте этого режиссёра – Евгения Писарева – мюзикле «Кабаре» в Театре Наций. Я помню, как она радовалась тогда, в пандемию, когда все музыканты сидели без работы, этому счастливому случаю.

        Прошло три месяца, и вот мы с Аней на предпремьерном показе в театре Пушкина. Накануне и Машиным братьям удалось побывать на черновом прогоне спектакля, но Маша строго-настрого запретила им «спойлерить», чтобы не лишать нас удовольствия от предстоящего зрелища. Как ещё раньше советовала мне не читать пьесу и вообще ничего об этом спектакле. Я классе в шестом читала её, но ничего, кроме приблизительного сюжета, не помнила.

          Ещё в августе, когда начались репетиции оркестра, Маша рассказывала, как ей нравится музыкальный материал. Потом, на репетициях с актёрами уже была в восторге от самой постановки и кастинга, говорила, что Писарев собрал уникальную команду, где никто не перетягивает одеяло на себя, все на одном – очень высоком уровне.

         Важный нюанс: первая постановка «немецкой пьесы с музыкой» в России состоялась в 1930 году в театре Александра Таирова, который тогда располагался как раз в бывшем особняке Вырубова, то есть в том самом здании, что нынче известно как театр им. Пушкина. Быть может, и поэтому спектакль в 2026 году носит то же название, что и в 1930 – «Опера нищих».

          При этом следует знать, что эта «Опера» - вовсе не опера, а театральная пьеса с музыкой, предназначенная для исполнения не профессиональными певцами, а актерами, которые даже могут не знать нот (ну так, теоретически). Музыкальные номера к пьесе Брехта написал молодой  композитор Курт Вайль – знаменитые «зонги», которые после премьеры в Берлине в 1928г. дружно распевал весь город.

     Перед началом прямо в зале у рампы появился Евгений Писарев и, отметив, что ещё два часа назад в этом зале стоял режиссёрский столик, попросил зрителей живо и непосредственно реагировать на происходящее. «Если вам захочется смеяться – смейтесь, если захочется плакать или аплодировать – плачьте и аплодируйте. Нам важна ваша реакция, мы учтём её в дальнейшей работе над спектаклем. Вот говорили мне, что не нужно приглашать знакомых перед премьерой, знали бы вы, как мне страшно смотреть сейчас в ваши глаза».

          Режиссёр ушёл, свет в зале погас, занавес поднялся. Мне понравилась строгая сценография спектакля (художник-сценограф Зиновий Марголин), трущобы Сохо начала XX века выглядели вполне благопристойно. Главным для меня, конечно, было, что под центральной аркой сидели оркестранты, и Машу было хорошо видно.

     Звучит инструментальное вступление: кабаре, джаз, ирония вместо оперного пафоса, действо в царстве нищих начинается! Вот совершенно не моя тема – такое издевательство над традиционным театром, жизнь низов общества в мире чистогана вызывает не принятие этих правил, а отторжение.

             Традиция показывать название музыкальных номеров идёт с самых первых представлений этой пьесы, тогда они были написаны на специальных холщовых экранах, поддерживается многими сценографами. Нынче в театре Пушкина эти слова высвечиваются над аркой с оркестром, что логично.
 
          Первое раздражение слегка микшируется знакомой мелодией, ведь «Баллада о Мэкки-Ноже» - самый знаменитый хит из этого мюзикла. Написанный Куртом Вайлем буквально за два дня до премьеры, он очаровал всех: в свое время на разных площадках исполняли на концертах Луи Армстронг, Элла Фицджеральд, Фрэнк Синатра, Стинг и Робби Уильямс.

          Хотя содержание этого зонга – сплошное перечисление преступлений Мэкки: убийства, поджоги, изнасилования. Оно подаётся как будничная хроника, и зритель узнаёт героя до его появления — и сразу как преступника, а не романтического возлюбленного.

              Семья Пичемов занята утренними делами. Муж своим бизнесом – фирмой «Нищета и доброта», ведь сам он только жалуется на проблемы со сбором милостыни, а так вполне себе буржуазный буржуа. Миссис Пичем с утра уже навеселе, семейная жизнь в любое время, в любом возрасте не бывает без разногласий супругов, и на эти животрепещущие темы артисты исполняют «Утренний хорал Пичема» и песенку «Вместо того». Александр Матросов в роли Джонатана Пичема и Анастасия Лебедева в роли Селии Пичем очень убедительны. Но я не в состоянии преодолеть отвращения: не к игре, не к музыке – к истории.

            Следующая сцена свадьбы в старой конюшне это отвращение только усилила. Хотя сперва надо написать о главном герое, ведь он впервые появляется в этой сцене.

           Мэкки-ножа играет Максим Матвеев, точнее, он играет Максима Матвеева в роли Мэкки-ножа. Если бы это была не главная роль, можно было бы назвать это камео. Но Матвеев – приглашённая звезда, и здесь он соответствует своей звёздной функции, здесь он триггер во всех смыслах этого слова, в том числе, и как «Триггер» - психолог Артём Стрелецкий из одноимённого сериала.
 
              Этот обаятельный разбойник срабатывает как триггер всей интриги, он же герой-любовник, пластичный, темпераментный, магически привлекательный. Зрители, а особенно зрительницы, влюбляются в него с первой минуты, и не могут не сочувствовать ему, какие бы гадости он не творил. Но он и деловой конкурент папаше Пичему – ведь тот презирает грубую преступность, потому что Мэкки Нож нарушает порядок и действует вне системы.

           Ещё во время репетиций Маша восхищалась актёрским мастерством и пластикой Матвеева, он и правда хорош, только вот вокал, как бы это помягче написать, чтобы не ранить нежные чувства моей дочери, не выдерживает сравнения с пением, например, Александры Урсуляк.

          Итак, свадьба. Полли, дочь Пичема (её играет молодая актриса Елизавета Кононова), в белом платье и фате, жених – в цилиндре, белых перчатках и с тростью, друзья-соратники жениха поют «Свадебную песню для бедняков», перечисляя как приданое: ворованные стулья, скатерть, посуду. Весёлый фокстрот о том, что в этом мире даже праздник краденый. Сама невеста на столе поёт песню от имени посудомойки про пиратку Дженни.

             Тут же выясняется дружески-коррупционная связь преступного мира с теми, кто призван защищать закон и порядок. Макхит, по прозвищу Мэкки-нож и  начальник лондонской уголовной полиции капитан Браун — старые приятели, которые делят награбленное и предупреждают друг друга о проверках. Они поют о дружбе, скреплённой общим делом: «солдаты убивают на войне, мы — на улице».

            И тут во всём этом безумном безобразии возникает традиционный для молодожёнов образ– лодка, почти как в «Мадам Баттерфляй». Момент искренности, нежности, но и он гротескно переворачивается от мечты о вечном счастье к констатации, что любовь – штука недолговечная и легко разрушаемая. Горько!

           Пока ещё Полли действительно влюблена и хочет простого счастья, но ей предстоит трудное объяснение с родителями. Возможно, предвидя их протест, она поёт не от своего имени, а от имени девушки Барбары, которая всегда говорила «нет», пока не встретила единственного – того, кому не смогла отказать.

             Вместо уместной для такого случая каватины (Розины) звучит уличный шансон с элементами джаза и кабаре (у Маши и тут «Кабаре»). Актриса настолько эффектно, энергично и резко гротескно исполняет номер, что у меня вдруг включается механизм соучастия, я внезапно «въезжаю» в стилистику спектакля, отсутствие оперного пафоса примиряет меня с Брехтом и Вайлем, их иронией на грани (а то и за гранью) издёвки над таким способом существования общества вообще и его условного дна в частности.

         И это подтверждается «Первым трёхгрошовым финалом», когда родители убеждают дочь смириться: права-то у людей есть, но обстоятельства таковы, что воспользоваться ими невозможно. Словом – жизнь такова, какова она есть, и больше ни какова! И значит, в мире нет добра, ему тут не место.

            Папаша Пичем взбешён браком дочери и желает разделаться с новоиспеченным зятем, шантажируя шефа полиции угрозой забастовки нищих. Лондон готовится к коронации, властям не нужны проблемы, и в логике «ты – мне, я – тебе, но не задаром» Браун вынужден согласиться, но по дружбе предупреждает Мэкки о предстоящем аресте.

            Мэкки быстренько передаёт все дела Полли и сбегает, напевая: в любви существуют лишь «да» и «нет». Верная, влюблённая Полли вдруг сухо включается в действительность, констатирует, что любовь прошла, так устроен мир. И вместо арии отчаяния (Чио-Чио сан) поёт лишь несколько слов «будь жесток, любимый» и берёт на себя руководство бандой. Прощальный зонг звучит как принятие предательства.

     Моё раненное сердце страдает вместо неё. Или уже не страдает? Если весь мир – бардак, то кого жалеть, по ком звонит колокол? В этом игривом, абсурдном водевиле жить – по волчьи выть!

            В тюрьме Макхит устраивается с комфортом – отдельная сухая камера, приём посетителей по графику. Но что-то пошло не так, и вот его буквально разрывают две женщины, каждая из которых желает им обладать единолично. Первая – это Полли, законная, как она считает, жена.  Вторая – «верная покинутая возлюбленная» — Люси, дочь шерифа, беременная от Мэкки. Барышни устраивают драку прямо у камеры общего возлюбленного, визжат, таскают друг друга за волосы, поют фальцетом «Дуэт ревности». Люси побеждает, Мэкки клянется ей в любви, она помогает ему сбежать из тюрьмы. На меня нападает почти истерический смех. Все так подло и пошло, что плакать уже нет сил, можно только смеяться.

               Пичем горит желанием отомстить шерифу за бегство несостоявшегося зятя. Его непросыхающая от выпитого жена, не слишком надеясь на связи мужа, подкупает женщину с пониженной социальной ответственностью – Дженни-Ягодку (Александра Урсуляк), а заодно поучает жриц любви, как удержать мужчину. Проповеди в борделе неуместны, потому «Баллада о зове плоти» — это инструкция по манипуляции – «сперва — нет, потом — да, потом — нет», все на продажу, в мире нет любви, а секс – инструмент сделки. (Ох, это слово так актуально нынче).
 
           И Дженни-Ягодка, вроде сомневаясь и мучаясь, с надрывом, но предаёт своего давнего – кого? Возлюбленного? Клиента? Её так часто предавали, это норма жизни, она просто не знает, как можно по-другому. Потому и нежность, и предательство в одном такте, в одном флаконе.

           В антракте вышли в фойе. Ане всё нравится, она удивлена моему неприятию, уже сменившемуся отстранением. Встретились с Машей, она разгорячена действием, возбуждена, взволнована, как и полагается настоящему артисту. Обнимаемся, фотографируемся у зеркала. Это утешение за мои муки. Маша спрашивает: «Ну как тебе?», я отвечаю, как когда-то во МХАТе на «Мастере и Маргарите» — «Не скажу, что мне нравится, но впечатляет».

             Во втором акте второй трёхгрошовый финал танцует и поёт о том, зачем живёт человек: чтобы есть, пить или быть хорошим. Ответа нет. Есть только способ выживания. «Весь мир – бардак!» «Кто обречён за деньги отдаваться, в душе невинным может оставаться» «Про честность говорили нам немало, мол, честен тот, кто нравственность блюдёт! Но вы нас накормите до отвала, а там, глядишь, до честности дойдёт!» Добро не то, чтобы проиграло, ему просто не отведено места в этом мире.

             В день коронации объявлена казнь вора и убийцы Макхита, часики тикают, времени остаётся все меньше. Из камеры смертников Мэкки тоже пытается себя выкупить – за очень большие деньги. Но денег нет. То есть, их можно было бы собрать, но разбойника, который сам всех предавал, ни у кого больше нет желания спасать. Ни у членов банды, ни у Полли. Она сухо по-деловому прощается с возлюбленным.

             Так же сухо, отстранённо я наблюдаю за этим действом. Музыка кабаре звучит, набирая почти оперную высоту, но не трагедию играют на сцене, а фарс. 
Одетые по празднично-траурному поводу (на коронацию и на казнь) жители лондонского Сохо провожают Мэкки на виселицу под прощальную тихую песенку. Процессия почти литургическая, пародийно-издевательский марш, знаменующий торжество «правосудия».

           Главный герой всходит на эшафот и, сложив петлю из верёвки, на которой его вот-вот повесят, на манер микрофона, поёт эпитафию собственной жизни: «Страшно жить на свете этом, но не жить еще страшней!» Взмывает в петле и долго и красиво висит в луче прожектора под колосниками. Система уничтожила того, кого сама породила.

            Всё это происходит с надписью на стене «Третий трёхгрошовый финал». Однако же это не финальный финал – это было бы слишком просто для такого фееричного зрелища. Тут на гипсовой карусельной лошадке появляется гонец королевы – deus ex machina – и зачитывает указ о помиловании: «По случаю коронации королева повелевает немедленно освободить капитана Макхита. Одновременно он получает звание потомственного дворянина, замок Мармарел и пожизненную ренту в десять тысяч фунтов.»

         Повешенного преступника снимают с виселицы – он жив и почти невредим, да здравствует, ура! А его тень с петлёй на шее продолжает реять над сценой. Это смешно и страшно, издевательски и горько. «Спасители на коне» являются только тогда, когда это выгодно системе. Пародийный лютеранский хорал: вместо справедливости – произвол власти.

          Как легко и просто было читать эту пьесу в шестом классе. Ведь она была о проклятом капиталистическом мире с присущими ему «родимыми пятнами»: властью чистогана, продажностью всего и всех, фальшивыми ценностями. А я жила в то время в самой лучшей стране с самым справедливым строем. Теперь же куда ни ткни – всюду язвы этого самого капитализма – непременно попадёшь в больное место. Но может, настоящее искусство и должно делать больно? Чтобы не «поплакать и забыть», а «увидеть и подумать».

           Яркое, фантастическое представление закончилось, овации, поклоны. В утешение мне. Потому что артистов оркестра тоже вызывают на поклоны, и я вижу Машу и радуюсь за дочь, что она приняла участие в этой грандиозной постановке. А то, что этот спектакль станет событием театральной Москвы, не подлежит сомнению.

               После спектакля мы с Аней договорились встретиться с Машей на углу Новопушкинского сквера, поскольку она выходит из служебного входа, а мы из главного. Мы остановились напротив ресторана "Пафос", действительно одного из самых пафосных и дорогих мест столицы, такая почти брехтовская ирония. Возле него вышли покурить посетители – те самые хозяева жизни и их девушки с низкой социальной ответственностью. Так современная реальность ещё раз столкнулась с брехтовской театральностью, отразилась ней как в зеркале.

            И ещё одно. Билеты на этот спектакль настолько дорогие, что увидеть его «смогут не только лишь все». Брехт писал про нищих — для нищих. А сегодня попасть на пьесу о бедных можно только по цене, которая этих бедных исключает. Так система, которую он обличал, научилась на нём зарабатывать.

           Выходит, «Трехгрошовая опера» — это не жанр, а социальное явление, имя собственное, причем одно из важнейших для искусства и общественной жизни XX века. Ей скоро сто лет. И, похоже, она все еще не выглядит пыльным хламом.

             P.S. 17, 18, 19 сентября премьера «Оперы нищих» состоялась, перечень знаменитостей, побывавших на представлениях, включает десятки фамилий. Всем участникам спектакля были вручены персональные программки с автографом режиссёра, а на банкете – ещё и футболки с названием пьесы.
            
              Занавес.

********

Сюжетная основа «Трёхгрошовой оперы» — «Опера нищих» Дж. Гея и И. К. Пепуша, написанная в жанре балладной оперы и основанная на похождениях реальных лондонских мошенников — Джека Шеппарда и Джонатана Уайльда. Брехт пересоздал текст этой оперы в переводе Э. Хауптман, использовав также баллады Ф. Вийона и Р. Киплинга.