В кабинете Гитлера

Удивительно, но мне снова приснился сон.
Как обычно бывает после особенно странного сна, я некоторое время лежал и вспоминал все его перипетии. А потом вдруг подумал: надо же всё записать. Пока не забыл. Ведь это очень важно.
И вот теперь сижу и пишу в четыре часа ночи.
Итак, приступим.

Лежу я себе на диване в кабинете Гитлера. Дремлю и краем уха, в полудрёме, слушаю заседание четырёх главных руководителей фашистской страны.
Сам Гитлер, председатель их фашистской государственной думы — как она у них там называется? — и ещё два каких-то очень важных деятеля. Премьер-министр, наверное, и ещё кто-нибудь. Может, даже заместитель ихнего Совбеза.
В общем, все очень важные из себя.
Говорит, конечно, Гитлер.
Несёт всякие умные и важные вещи про величие великой Германии, про тевтонские племена, которые спасли Германию от татаро-монгол или печенегов, про немецких овчарок, на которых нападают стаи лисиц, про Столетнюю войну, в которой Германия всех победила.
Остальные сидят и с умным видом поддакивают.
Особенно старается председатель Думы — как она у них там называется? — Он говорит, что всё правильно, так и надо, что кто не с нами, тот против нас, что без любимого Гитлера ничего нет и быть не может.
И говорит он это с такой горячностью, с такой искренней убеждённостью, что сон мой постепенно начинает растворяться. Я уже не просто дремлю, а начинаю прислушиваться.
Глаза, правда, держу полуприкрытыми, чтобы не выдать себя.
И думаю:
А что я здесь вообще делаю?
Может быть, мне это только снится?
Я украдкой ощупываю себя.
Нет.
Действительно лежу на кожаном диване. Рядом — Т-образный стол. За столом сидят эти важные люди.
И всё это происходит на самом деле.
Во сне.
Наконец, долго ли, коротко ли, заседание заканчивается. Все встают, начинают расходиться.
В кабинете остаёмся только мы с Гитлером.
Я тоже поднимаюсь с дивана и собираюсь уходить.
Но он меня останавливает.
— Вы ведь Вэл Чуков? Молодой талантливый автор песен?
Я киваю.
— А почему бы вам не написать песню для нашей патриотической молодёжи?
Я молчу.
— И чтобы припев был такой запоминающийся. Что-нибудь вроде...
Он на секунду задумывается.
А потом произносит:
— В-в-в-волчата. В-в-в-волчата.
И тут я понимаю: вот оно.
Я попал.
Потому что прекрасно понимаю, с кем разговариваю. Понимаю, что они все здесь фашисты проклятые и что я ни в коем случае не должен становиться рядом с ними в одну линию.
Хотя, справедливости ради, пару часов назад я совершенно спокойно лежал на диване рядом с ними.
Но это сейчас неважно.
Надо как-то выкрутиться.
— Это... — говорю я, — совсем непросто.
Гитлер смотрит на меня.
— У меня, знаете ли, таланта недостаточно для такой важной задачи.
И тут он неожиданно отвечает совершенно деловым тоном:
— А вы возьмите в помощь искусственный интеллект.
Я даже немного удивляюсь.
Оказывается, он знает про искусственный интеллект.
Хотя по их фашистскому телевидению показывали, что зрение у него уже в его возрасте садится, для него печатают всё крупным-крупным шрифтом и вообще сотового телефона у него нет.
А про песни с помощью ИИ — знает.
— Это не так просто, — говорю я.
И начинаю объяснять.
Песня ведь должна быть не просто какая-то. Она должна быть ого-го какая. Достойная. Чёткая. Ответственная. Даже если это песня для молодёжи и в припеве есть в-в-в-волчата.
А с искусственным интеллектом всё только на первый взгляд просто.
Сначала ему надо написать промпт. То есть поставить задачу. Причём так поставить, чтобы он правильно её понял.
Потом промпт надо много раз исправлять.
Отдельно стиль мелодии.
Отдельно исполнитель.
Отдельно манера исполнения.
А потом выясняется, что даже если мелодия хорошая и исполнение приятное, в песне всё равно миллион каких-нибудь бракованных звуков и фрагментов.
Их надо исправлять в других компьютерных программах.
Которые сначала ещё надо найти.
Потом установить.
Потом научиться ими пользоваться.
Потом выяснить, что они вообще не подходят и исправляют совсем не то, что тебе было нужно.
А потом всё это надо миллион раз слушать.
По отдельности.
Целыми фрагментами.
Одно место.
Другое место.
Ещё раз.
И ещё.
И это я ещё про стихи не начал.
А стихи — это вообще отдельная песня.
Стихов искусственный интеллект всё равно нормально не напишет.
А сам я, если честно, не очень в стихах.
Да, конечно, в-в-в-волчата — запоминающийся хук.
Но одного хука явно недостаточно.
Я всё это объясняю Гитлеру, а сам всё больше понимаю, что объясняю ему вовсе не про песню.
Я объясняю ему, почему не могу согласиться.
Почему не хочу.
Почему не могу.
Но сказать это прямо не могу.
И он слушает.
Не перебивает.
Только смотрит.
И от этого становится ещё страшнее.

Не знаю, сколько продолжался этот разговор.
Я проснулся.
На этот раз не от тревоги.
Скорее от полного непонимания: как же мне выкрутиться?
Потому что он фашист.
Проклятый фашист.
И ведь понятно, что с человеком, который способен стать таким, что-то сильно не в порядке.
Но я-то живу в их стране.
И надо мной, как и над многими честными и умными германцами, висит угроза.
И повсюду страх.
Если я откажусь — меня могут упечь.
А потом и уничтожить.
И, может быть, даже отдать в-в-в-волчатам.
И тут я начинаю думать:
А что делать?
Уехать из страны?
А выпустят ли?
А что делать с трудовыми накоплениями? Их ведь тоже не вывезешь.
А может, пойти на сделку со своими убеждениями и согласиться?
И вот это уже совсем неприятный вопрос.
Потому что можно ведь согласиться.
Написать песню.
Получить деньги.
Остаться в безопасности.
Сделать вид, что ничего особенного не произошло.
И даже убедить себя, что это всего лишь работа.
А потом жить дальше.
Только внутри что-то уже будет не так.
Я думаю о других людях творческих профессий.
Наверное, одни действительно поддерживают всё это.
Для них зверства — вовсе не зверства.
Для них всё необходимо ради величия страны.
И им легко.
Они говорят правильные слова, получают деньги, ездят на чёрных машинах, выступают на праздниках и совершенно искренне считают, что делают великое дело.
А другие, наверное, идут на сделку со своей совестью.
Внешне у них всё прекрасно.
Деньги.
Власть.
Успех.
Награды.
Только внутри происходит какой-то излом.
И человек вроде бы остаётся тем же самым, а на самом деле это уже не он.
Это какой-то другой он.
И над всем этим висит страх.
Липкий страх.
Почему именно липкий?
Наверное, потому что он прилипает к человеку и потом от него трудно избавиться.

Я думаю о том, откуда вообще берётся этот страх.
И вспоминаю свою семью.
Мой тесть в детстве поменял фамилию и биографию, чтобы избежать наказания по закону о колосках.
Мои прадедушка и прабабушка пропали без следа.
Ни отец, ни его сестры никогда не знали, что с ними произошло.
Не знали даже никаких историй о них.
Никаких рассказов.
Ничего.
Получается, дедушка и бабушка уже боялись рассказывать собственным детям.
И страх передавался дальше даже тогда, когда уже никто не мог точно объяснить, чего именно нужно бояться.
У одной моей хорошей знакомой отец в конце сороковых просто пропал.
И никто до сих пор не знает, что с ним произошло.
Пропал человек.
И всё.

А ещё я вспоминаю, как однажды приехал в Италию и зашёл в обычный римский собор.
Ко мне подошёл какой-то местный человек.
Он стоял там с какими-то буклетами или церковными книжечками и что-то говорил по-итальянски.
И я весь напрягся.
Сразу.
Мне показалось, что я сделал что-то не так.
Что сейчас мне объяснят, как здесь нельзя себя вести.
Может быть, я нарушил какие-то правила.
Может быть, нужно выйти.
А это оказался обычный итальянский рекламщик, который целыми днями стоял в церкви и что-то предлагал посетителям.
Ничего больше.
А я уже успел напрячься.
Можно сказать, даже немного испугаться.
И тогда я впервые особенно ясно понял, насколько глубоко внутри сидит эта привычка.
Сначала испугаться.
Потом уже выяснять, есть ли причина.

Ещё я вспоминаю перестройку.
К нам в институт приезжал космонавт.
Заслуженный человек.
Кажется, даже Герой.
Актовый зал был полный.
И он рассказывал, как участвовал в партийной конференции.
Его выбрали туда делегатом.
И вот он рассказывал, как трудно, как смело, как решительно и волнительно было поднять руку при голосовании.
За что-то хорошее.
За правильное.
За нужное.
А я тогда слушал и думал:
Но ведь это уже перестройка.
Если уж ты делегат, если уж тебя выбрали, то разве смелость не в том, чтобы не только голосовать «за», но и иметь возможность проголосовать «против»?
Выступить.
Сказать, что ты думаешь.
Не побояться ошибиться.
А он боялся.
Боялся даже слово не так сказать.
И я тогда подумал:
Герой называется...
И разочаровался.
Не столько в космонавтах, наверное, сколько в самом слове «герой».
Потому что, оказывается, можно побывать в космосе и всё равно бояться поднять руку.

И вот теперь, спустя столько лет, мне снится Гитлер.
И предлагает написать песню.
Про в-в-в-волчат.
А я объясняю ему, как правильно писать промпты для искусственного интеллекта.
Вот до чего дошла жизнь.

Интересно, а как бы я поступил?
Не на партийной конференции, конечно.
И не с космонавтом.
А если бы мне действительно поступило подобное предложение от диктатора?
Отказался бы?
Согласился бы?
Попытался бы уехать?
Сделал бы вид, что это просто работа?
Или придумал бы какой-нибудь хитрый способ написать такую песню, чтобы формально всё было правильно, а на самом деле — нет?
Не знаю.
И, наверное, самое страшное в этом сне даже не Гитлер.
И не в-в-в-волчата.
Самое страшное — что я проснулся и некоторое время действительно не мог понять, что бы я сделал.
Хорошо, что проснулся.
Потому что в четыре часа утра у меня всё-таки есть возможность просто закрыть файл.
И не писать песню.
Особенно про в-в-в-волчат.