Сандзару. Глава 27. Маргарет I

В действительности, это было абсурдно. Ради бога, какой выбор? Как будто она не грезила о внешнем мире всё это время, как будто не вспоминала Портленд со слезами на глазах — так к чему сейчас эти размышления, к чему сомнения? Казалось бы, бери все свои вещи, беги вон, продолжай искать, сражаться, бороться, стрелять, превозмогать, пытаться, падать лицом в грязь и пытаться снова — снова и снова, снова и снова... Нет, ноги оставались на месте, руки смирно лежали по швам. Она могла подняться раз, подняться два, подняться, когда был тот, кто протянет ей руку.
Но когда ты один, не легче ли сдаться?
Да и можно ли это назвать таким словом? "Сдаться" — это утонуть, это обратиться в пепел, это увязнуть в песках. А здесь есть всё: есть творчество, есть цель, есть признание. Есть Рейн... Хорошо, ладно — не делай вид, что последний пункт всего лишь дополнение, всего лишь приятный плюс. Давай признаем: не будь здесь его, ты бы уже давно сделала выбор.

"Танец звёзд" звучал лёгким эхом в куполе актового зала. Диана отрабатывала концовку — по мнению Грача, эта часть звучала слегка смазанно, и пианистке сложно было не согласиться. Здесь друг на друга лезло столько нот, столько трелей и странных сочетаний, что пальцы физически отказывались всё это как следует исполнять, и особенно удручало состояние левой руки, которая с этим ужасом почти не справлялась. Сначала Диана пыталась медленно и старательно прожимать каждую клавишу, но с ускорением терялась всякая чёткость, так что через "не хочу" пришлось заняться упрощением — причём таким, чтобы не потерялась основная суть. Стоит ли говорить, что заняло это прилично времени, и Грачу надо было силком запихивать в пианистку обед, а затем и ужин, чтобы она не померла с голоду. За окном давно стемнело — теперь темнело рано, — руки, конечно, ныли, и пальцы адски ломило, но как водопад не может перестать ронять потоки с вершин, так и Диана не могла остановиться, раз уже начала.
— О господи, она всё играет... — послышался вздох в дверях. Грач вернулся в зал с чашкой чая и упаковкой крекеров. — Дианочка, пощади свои руки.
— Я почти поняла! Послушай, — попросила она, остановилась на мгновение и заиграла по новой. Грач встал рядом, потягивая чай. Как только мелодия перестала звучать, он протянул пианистке крекеры.
— Ой, спасибо, — кивнула Диана и аппетитно захрустела печеньем. — Ну как тебе? — пробормотала она с набитым ртом.
— Неплохо, у тебя уже получается намного чётче. Только в конце, мне показалось, опять начинаешь сбиваться.
— Да это всё дурацкая левая рука! — простонала Диана и решительно вернулась к клавишам. — Там до-диез, потом две триоли, потом на малую октаву, а потом это как... гармонический минор, но при этом...
Грач стоял рядом, подняв взгляд к потолку и прислушавшись к старательной игре, которая всё же кое-где запиналась и проседала.
— Вот здесь, — он щёлкнул пальцами, — ты хочешь два аккорда, а потом сразу на...
— Там должна быть гамма двойными терциями!
— У тебя так пальцы не повернутся, — заметил Грач.
— Ну раньше поворачивались... — тоскливо проговорила Диана. Грант помедлил, сделал ещё один глоток из кружки и предложил:
— Ладно, смотри. Если ты не хочешь ничего менять, давай попробуем сыграть медленно. Чтобы я хоть понял, как это должно в идеале звучать.
Диана энергично закивала, вдохнула, расположила руки на инструменте и не спеша, аккуратно, будто ступая по камням через реку, заиграла извилистую мелодию.
Ноты падали и звенели, словно капель, и Грач слушал, мирно наблюдая за пальцами молодого гения. Светлые руки играли легко, порхающими движениями, от рождения знакомые с причудливыми аккордами и сложными аппликатурами.
Как вдруг пальцы окаменели — нота надорвалась и затихла. Диана замерла, навострив уши: где-то в недрах интерната, будто на одной из многочисленных лестниц, прозвучал ужасный грохот, как если бы кто-то столкнул вниз груз размером с человека.
Она повернулась к Грачу:
— Что это было?
Тот тоже повёл головой в сторону звука.
— Монстры, должно быть, бесятся. Продолжай, — улыбнулся он. Диана нахмурилась и попыталась найти место, на котором её прервали. Пару минут пальцы бессмысленно перебирали клавиши.
— В общем, — сдалась она, — я думаю, ты понял.
Грач закивал.
— Ты хочешь сохранить её такой? Не хочешь упростить?
— Я и так упростила один момент... Этот хочу сыграть как есть. Тут ведь много-много звёзд катится, понимаешь? Не могу же я сделать их меньше!
— Понимаю, конечно, — улыбнулся Грач. — Никто тебя не ограничивает. Тогда давай отрабатывать как есть. Тем более, я уверен, ты способна на качественное исполнение даже таких сложных частей.
Диана застыла, разминая уставшие пальцы.
— Правда?
— Естественно, — добродушно удивился Грач и сел рядом с ней на стул. — Я вообще, честно говоря, думаю, что в будущем ты можешь стать великой пианисткой. В рядах известных композиторов как раз не хватает женщин, — подмигнул он, и Диана усмехнулась. Она спрятала руки между коленей и опустила взгляд себе в ноги, рассматривая повидавшие всякое коричневые туфли.
— Раз уж мы заговорили об этом, — тише добавил Грач, — я хотел попросить тебя кое о чём.
Диана подняла встревоженные глаза.
— Я понимаю, что это может быть сложно, но... тебе нужно определиться. Я не могу бесконечно ждать.
Диана смотрела в половинчатое лицо, в гнилую пропасть и в непроглядную тьму чёрной радужки. Её глаза не могли сфокусироваться на одной стороне, метались туда-сюда. Бегая между разлагающимся полотном и холодным оттенком бледной кожи, она, казалось, приблизилась к истине того выбора, что ей предлагали.
Диана снова увела взгляд.
— Ты подумай хорошо, — попросил Грач. — Не буду ничего говорить.
Она сжала губы.
— Мне нужно... — запнулась. Где-то в затылке зашевелилась противная мысль — если ты не можешь не врать, ты уже сделала свой выбор. — Я устала. Пойду отдохну, — Диана поднялась.
— Конечно, отдыхай. Крекеры? — предложил Грач.
— Нет, спасибо.
— Тогда спокойной ночи.
Выбор был очевиден. И в то же время — абсолютно непонятен. Конечно, тело кричало о том, как хочет домой. Но что бы получило в Портленде нутро? Остаток жизни без друзей, без признания, без цели. Сплошные камни, грубияны на парковке, каменные дома, каменные мысли. Здесь же её гений обзаведётся всем, что ему нужно. Здесь бесконечное творчество, здесь человек, странный, пугающий человек, но думающий теми же образами и теми же звуками. Здесь она хоть кому-то нужна.
Было ли это алчно? Было ли это банальным желанием власти, желанием славы, бесконечным поглощением — поглощением любви, заботы, внимания? Или это просто был правильный выбор?
Грач остался в актовом зале, и это играло Диане на руку. Время утекало с каждой секундой, так что она, не натягивая куртки, побежала по лестнице, по уже знакомому маршруту. Забавно, как за пару дней она совершенно разучилась принимать решения без этого бархатного голоса.
Она прошла колодец насквозь, ёжась от холода, и заглянула в окно. В кухне никого не было. Диана постучала — никто не ответил. Постучала громче. Забарабанила по стеклу.
Рейн показался в проёме и спешно открыл форточку. Диана нетерпеливо влезла внутрь, растирая плечи.
— Думал, ты уже не придёшь сегодня, — удивлённо сказал он.
— Заигралась что-то...
— Да, слышал.
— Ты не знаешь, насколько долго он находится в интернате после моего ухода?
— Обычно остаётся закрыть все окна и проверить монстров, так что у нас должно быть где-то пятнадцать минут.
Диана закивала. Её руки сами по себе дёргали рукава свитера.
— Может, сядем у тебя в спальне?.. — боязливо предложила она.
— Конечно, — кивнул Рейн.
Они перебрались к нему. Сам хозяин комнаты сел на кровать, а Диана — напротив него, на скрипучий стул.
— Я, в общем... — она всё тёрла свои пальцы, — хотела обсудить с тобой... то, о чём мы говорили вчера.
— Давай, — Рейн наклонил голову. Диана засмотрелась в тёмно-карие глаза и почти забыла, для чего пришла.
— Мы с Грачом... будто поладили даже, — она пожала плечами, не понимая, что говорит. — Я тебе... если ты помнишь, когда мы прятались от монстров в больнице, я рассказывала, что играю, и... для меня очень важно признание, и всё такое, а в своём городе...
Она глубоко вдохнула. Ей отчаянно хотелось, чтобы Рейн вырвал ей язык, или заткнул чем-нибудь рот, или хоть пощёчину дал — но он не смог бы, даже если б захотел, и Диана продолжала растворяться в его внимательном взгляде, который смотрел так пристально, так глубоко, что хотелось самой себе оторвать голову. Глядеть прямо в эти глаза и говорить такие...
— И я подумала... хуже всё равно не станет, — она не выдержала, увела взгляд. — Если я останусь тут. Глядишь, мы поладим с Грачом, и он даст мне наружу выходить...
Диана увлечённо рассматривала поцарапанный паркет, зная, что её буравят тёмные глаза цвета смолы.
— Ты хочешь стать ещё одной Маргарет?
Она вздрогнула и подняла голову. Комната будто стала совершенно иной — все предметы поменялись местами. Разговор сломался, вывернулся наизнанку, по потолку забегали рыжие овечки, как те, которых считают перед сном.
— А ты? — прошептала Диана.
Рейн сидел в вывернутой комнате, прилепленный и привинченный к кровати, и не двинулся с места, когда Диана уже обнималась с торшером, стараясь не упасть на потолок. В тот момент, чувствуя непомерную силу земного притяжения, она вновь посмотрела в его глаза —
— А я уже ещё одна Маргарет.
они были совершенно чёрными.
Стояла кладбищенская тишина. Комната застыла в своём сером, первоначальном виде, с полусодранными обоями у потолка и вздувшимся паркетом. Диана содрогнулась от этого молчания. Она поднялась со стула, сделала неуклюжий шаг назад, и её ноги чуть не подкосились. Взгляд не мог оторваться от Рейна, от тёмных дыр, от нескончаемой пропасти.
Диана едва сдержала кислую рвоту, её глаза впились в дверь. Она не способна была больше смотреть на человека перед собой: она смотрела на могилу.
— Я... мне... мне надо идти, — ноги качнули тело к двери. Железная ручка резала глаза белым отсветом старой лампы.
— Пока, — успела расслышать Диана и выбежала из комнаты вон.
Она чуть не повалилась на пороге. Ручка окна с размаху дала по стене, Диана перекинула одну ногу и зацепилась второй, упав носом в холодную землю. Она вскочила — морозный ветер хлестал её по лицу. Туфли скользили, и Диана спотыкалась о раскиданные ветки, но уходила — дальше, дальше, дальше, в интернат, куда угодно, только дальше от розового носика, от рыжей головы, от чёрных зрачков, от мёртвой овечки; от овечки, овечки с пустотой размером в чёрное пространство.
Выбор. Выбор! Боже, как она глупа — думала, что им дадут какой-то выбор! Хочешь — славу, хочешь — в Портленд, хочешь — по земле будут бегать единороги! Глупо признавать, да и поздно: Том был прав, чёрт возьми, он был прав как никто! И наивно веря в возможность выбора, она предпочла звёзды камням, предпочла выбрать анархию, строить счастливое будущее, ха-ха! И она же надеялась, что он за такое даст ей пощёчину, даст пощёчину — дура, у него нет рук, нет тела, нет жизни, только рожки да ножки! а она думала, что отыскала гения, что одна гнилая половина ничего не значит, она не видела, не смотрела, закрывала глаза и ходила так, с глазами на голове, с руками на глазах, с чёрными глазами, с обезьянкой в руках —
— Диана!
Диана вскрикнула.
Грач вздрогнул от неожиданности.
— Господи, извини, что напугал тебя. Слушай, мне тут вдруг пришла идея, как нам поступить с твоей симфонией, — истлевший пласт кожи сложился в корявую гримасу, обнажив алые дёсны и ряд изжелта-зелёной улыбки, похожей на двух гусениц. — Если у тебя есть ещё силы, сыграешь мне хотя бы разок?
Диана обездвижилась, её руки приклеились к телу, ноги слиплись друг с другом. Она не могла сделать шаг прочь, она видела перед собой два тёмных провала, один из которых начинал поблёскивать подозрением в тусклом свете старых ламп. В животе вздулась рыба-фугу. Раз дёрнешься — получишь смертельную дозу яда, превратишься в набухшую губку, в переспелую ягоду, в гнилую сливу.
— Конечно, — прошептала она.
— Пойдём, — ласковый голос погладил её по щеке, и жёлтые зубы-гусеницы свернулись вокруг шеи.

Переживи этот "Танец звёзд".

Перед ней стоял нескончаемый ряд одинаковых белых клавиш. Руки лежали на коленях. Диана чувствовала, как под левым рукавом извивается жирная сороконожка.
— Играй.
Руки оказались на инструменте. Запястья были в кандалах, шея — обнята зубами, а вплотную к спине стояло неестественно вытянутое тело, и Диана почти чувствовала холодные пальцы на своих плечах. Пальцы, которые нежно гладят тонкую кожу прямо у шеи — там, где бешено ходит пульс.
Ночь.
Чёрная, как пятно от чернил, как лист, изрисованный чёрной пастой до дыр. Молчаливый лес, танцующий из стороны в сторону, застывшая речка, застывшая трава. Птицы рвут тишину писклявыми триолями. И в небе одна-единственная луна: луна-глаз, луна следит, луна смотрит на твои руки, на твои пальцы, на твои...
Фальшь!
Диана воскликнула и закрыла руками рот.
холодные руки продолжали поглаживать каменные плечи, а длинное тело-скелет неестественно согнулось пополам, чтобы глаз мог заглянуть пианистке в лицо.
— Что с тобой?
Диана почувствовала, как её нежной кожи касаются зубы-зубья, как оставляют розоватые следы-вмятины, похожие на хирургический пунктир.
Пальцы ударили по клавишам — ночь.
Полная луна-глаз висела на тёмном полотне небес и молча ждала. Ждала, когда сорвутся звёзды. Когда полетят, когда упадут в реки и моря, создав бурю, когда вопьются в пушистые спины овечек, когда кровь сольётся с цветом тьмы.
Одна. Вторая. Третья.
                Бам. Бам. Бам.
Они падали — ударялись о землю, разбивались, разлетались на множество осколков, разрывали глотки ягнят и угасали в зарослях жухлой осоки. Земля взрывалась мимолётными вспышками, смертельными иглами, которые впивались в стволы, поджигали листву и заставляли реки мерцать звучными, резкими, кислотными всплесками. Встал звон, стук, шум, град, грач, грач, грач —
Фальшь.
— Нет! — испуганно вскрикнула Диана. Её руки тряслись, её пальцы обрастали корой, её лёгкие сжимались в сухофрукты. — Нет, прости, прости, я всё... Я сейчас!..
— Тебе не нужно спешить, — шёпот, как влажный язык, пролез в ушную раковину, и Диана содрогнулась. Зубы сомкнулись в плотном ободке, лёгкие не качали больше воздуха — клац-клац, играй, клац-клац.
— Я всё... я клянусь... — Не могла вдохнуть.
— Диана, всё хорошо? Ты бледная...
Бе-е, бе-е, клац-клац, град-град, грач-грач, играй-играй!
Пальцы на зубастый ряд. Последняя порция воздуха. Сороконожка поползла по ладони, по фалангам пальцев, прямо на клавишу до диез.
Ночь.
Луна. Ночь. Звёзды. Звёзды похожи на иглы. Крики птиц, птицы кричат звёздами, птицы задыхаются и дохнут, дохнут овечки, овечки-звёзды, овечки-гниль, рыжая луна, луна-запястье, птица-белый-клюв, сороконожка заползла меж губ, сорок ножек защекотали круп,
Диана зажала одной рукой живот, другой — рот.
— Диана, тебе плохо? — тонкая гусеница нависла над чёрным глазом.
Диана мотнула головой — она вскочила и вылетела за двери актового зала.
Лестницы бродили, кружили, плавали, лавировали. Она прижималась к стене, пытаясь не выпасть за перила, в тьму бесконечных пролётов. Свет не горел, за окнами стоял плотный мрак, и шумный звук её дыхания уходил вверх по узким лестничным клеткам.
Нога соскочила — Диана улетела в стену и обняла её руками, прильнула к холодному кирпичу. Сердце тряслось и хрипело, как умирающий старик. Легкие сжимались и разбухали, будто бумажный пакет.
Было тихо.
В темноте едва сверкали перила лестниц, и тени дрожали в углах. Диана слышала своё дыхание, даже шуршание свитера и скрип деревьев снаружи. Холод от стены растекался по телу.
Она сглотнула. К чёрту это место. К чёрту рояль, к чёрту унылые виды, к чёрту эти ваши звёзды! Она хочет домой, она всегда хотела домой, но — какая же наивная — неужели и правда думала
что её отпустят?
Раз, два.
                Раз, два.
                Раз, два.
— Диана! — эхо отскочило от стен и приземлилось в миллиметре, будто капля кислоты. — Диана, куда ты ушла?
Не человек.
— Давай поговорим!
Монстр.
— Ты меня слышишь?
Плесень, разросшаяся на веснушчатой коже.
Таких людей даже как-то называют — в обычном мире, — называют как-то страшно, как-то ужасно, как-то так, что кровь холодеет, но Диана не помнила этого слова или, может, вовсе не знала.
Она вдохнула, стараясь сделать это беззвучно. Двинулась вдоль стены. Каждый шаг оставлял за собой тихонький удар подошвы о каменный пол. Сердце колотилось громче всех: Диана не была уверена, не выдаст ли их её собственный...
Раз, два. Раз, два.
Она зашагала по следующей лестнице. Ногти скребли кожу на ладонях; во рту встал привкус крови. Она проклинала себя за то, что не сняла туфли, за то, что снимать их сейчас было бы ещё опрометчивее...
Ближе — раз, два. Раз, два.
Диана задержала дыхание и засеменила по ступеням. Ничего, что звук, ничего, что услышит, ничего, что найдёт — дрожали локти — вот уже дверь, она окажется за дверью прежде, она выйдет первее, она...
Заперто.
Раз, два, раз, два, раз, два.
Она судорожно порылась у охранника — ничего, ничего, ничего! Никаких ключей, никаких отмычек, идти назад поздно, поздно! Выберись, пока не стала третьей овечкой, выберись, пока не лишилась скальпа на своём милом лице, пока не превратилась в...
Перед ней стоял монстр.
Диана медленно отступила к дверям. Он не двигался: возможно, охранник. Вернулся на свой пост.
Она медленно покачала головой.
— Иди отсюда, — шепнула она сама себе. — Не говори ему, уйди куда-нибудь, пожалуйста...
Здание тихо забулькало, забурлило, зарычало.
— Нет! — прошипела Диана. — Нет-нет-нет, только не рычи, я же хорошая, я хорошая! Замолчи, пожалуйста!
Гнилая плоть оскалилась. Звук прокатился по полу, как приливная волна.
— Диана? — откуда-то сверху, отовсюду спросило здание голосом полумонстра. — Что у тебя происходит?
Раз-два, раз-два, раз-два.
— Чёрт! — она ещё сильнее вжалась в тяжёлую дверь, и та жутко скрипнула, оповестив Грача о его месте назначения.
— Диана, стой на месте!
Раз-два-раз-два-раз-два.
Монстр наклонил голову.
Сердце снова зашлось в предсмертных конвульсиях, грудь задрожала, спина вспотела, язык собрал кровь с искусанной щеки. Диана не могла сдерживать хрипы, которыми снова зашлись лёгкие, и закрыла руками рот:
Раз-два-раз-два-раз-два!
Она рванулась прочь. Монстр ухватил её за волосы, но Диана вырвалась, упала — удар пришёлся по колену — вскочила и понеслась дальше. Она побежала в какую-то дверь, где её ждала ещё лестница, лестница вниз, в ночь. Потом было узкое пространство, Диана обшарила руками стены, запнулась о ручку какого-то люка и без осознания потянула на себя. Снова лестница, снова мрак, узкие ступени — ноги запутались, и Диана с грохотом повалилась в коробки.
Минуту она прислушивалась. Ни шагов, ни назойливого голоса, ни рычания. Только всеобъемлющая, густая тишина.
Диана медленно выбралась из вороха помятых коробок. Не видно было ни зги. Её ладони боязливо повели по бетонным стенам, и очень скоро под пальцами щёлкнул выключатель. Она зажмурилась и, шатаясь, встала на ноги.
Это была какая-то узкая комната, заставленная всяким хламом. Возможно, просто кладовая. Среди коробок стоял небольшой шкаф и пыльный стол: на деревянной поверхности лежали потрёпанные книги без названий, стояли толстые свечи, валялись исписанные каракулями листы бумаги. А ещё ужасно пахло старьём и... Диана принюхалась: гнилью? Она повернулась вокруг своей оси, выискивая источник запаха, и вскрикнула.
— Не кричи, — попросил сухой, рыхлый голос, похожий на звук шагов по осенней земле.
Перед ней была мелкая, местами поржавевшая решётка, припаянная к стенам. В решётке выделялся прямоугольник двери, запертый на замок, а за железными прутьями стоял монстр. Облезлый, в старом костюме, с оголёнными челюстями, редкими волосами и тёмными глазами — их белки были жёлтые, с красными прожилками, и чёрные зрачки смотрели на Диану пристально, изучающе, почти осознанно.
Диана по привычке застыла, но монстр не скалился и не рычал. Он стоял, покосившись на одну ногу, и рассматривал её в ответ. Несколько минут они оба молчали.
— Говорит, что ли... — прошептала Диана сама себе и отвернулась к коробкам, но из-за спины донеслось:
— Да. Говорю.
Она застыла, боковым зрением отслеживая, как монстр спокойно покачивался из стороны в сторону за ромбиками решётки.
— Ты... меня понимаешь? — прошептала она.
— Понимаю, — ответил он. Из-за частичного отсутствия губ он говорил невнятно, проглатывая некоторые звуки и целые слоги, но тем не менее улавливать его речь не составляло труда.
Диана тревожно обвела взглядом его клетку. Пол был грязный, чем-то измазанный, в углу лежала бесформенная куча чего-то, похожего на объедки, от которых, видимо, и разило тлением.
— Кто ты? — выпалила Диана и обняла себя за плечи. У неё не так много времени, чтобы беседовать с каким-то...
— Эдвард Томпсон.
Она обездвижилась, её глаза остановились. Ещё минуту Диана неотрывно смотрела в тёмные зрачки Эдварда — военного врача, некроманта, гения, мертвеца.
— Ты... почему ты... что за чёрт?.. — она схватилась за голову. — Почему ты в клетке?
— Уилл говорит, что так безопаснее.
Диану передёрнуло — Уилл. Как мило.
— Ладно, Эдвард, ты понимаешь меня? понимаешь, — выдохнула она и сделала шаг вперёд. Язык перемалывал слова быстрее, чем Диана успевала их обдумать. — Уилл... — сквозь резь в горле выдавила она, — попросил меня найти ключи от главных дверей, ты знаешь, где он их хранит?
— Знаю.
Диана пару секунд ожидала продолжения. Эдвард смотрел на неё без какой-либо эмоции, но его глаза нельзя было назвать пустыми. Это были глаза ничейной псины, непонимающие, недоверчивые, неосознанные.
— Где? — выпалила Диана. Коленка уже начала отстукивать нервный ритм.
— Выпусти меня, и я скажу тебе, — ровно произнёс Эдвард.
Диана прикусила губу.
— Я... я не могу...
— Можешь. Ключ от моей клетки в тумбочке. Выпусти меня, и я покажу, где ключи от главных дверей.
Она закрыла руками живот и замотала головой.
— Ты же съешь меня... — прошептала Диана.
— Да, — кивнул Эдвард.
Она задохнулась в шумном рыдании и сжала зубы. Руки снова ушли в тряску — Диана крепче обхватила собственную талию, внутри которой до скрипа натягивался канат хрупких органов.
— Я хочу есть. Он не кормил меня месяц. Я покажу тебе ключи, ты дашь себя съесть.
— Нет... Пожалуйста... — она беспомощно мотала головой.
— Выпусти меня. Ты можешь. Выпусти меня, — продолжал повторять он, как робот, и цеплялся неуклюжими пальцами за прутья сетки.
— Да не хочу я умирать! — закричала Диана и отошла назад. — Я не имею права выпускать тебя, чёрт знает, что твой Уилл со мной сделает! Я тоже заперта, я тоже хочу выбраться — хочешь, я принесу тебе еду, но я не могу тебя выпустить!
— Я не могу есть еду. Могу есть мясо. Он не даёт мне мясо, — простонал Эдвард утробным голосом. — Он говорит мне, что я его друг. Я его не знаю. Он говорит мне, что я растил его. Я никого не растил. Я всегда был здесь. Выпусти меня. Я хочу есть. Я сильно хочу есть.
Диана закашляла несдержанными рыданиями. Лицо стало мокрым, грудь сотрясалась, и она согнулась пополам, пытаясь дышать сквозь эти невыносимые, ревущие звуки. В горле стоял плотный, набухающий ком, похожий на гнусную жалость — жалость к вшивой псине, жалость к уродливому ребёнку, жалость к воняющему пьянице и раздавленному колёсами голубю. Жалость, дерущая сквозь рёбра и бьющая в живот.
— Пожалуйста, — навзрыд шептала Диана, — замолчи...
— Он просит, чтобы я его знал. Он просит, чтобы я говорил то, чего не знаю. Я никогда не знал. Я всегда хотел есть. Один раз я лечил мальчика с отрубленными руками.
Диана истерично простонала, и слёзы тяжёлыми каплями обрушились на её щёки. Она не могла ни двинуться, ни утереть их рукавами — она стояла, смотря в эти жёлтые глаза, и едва могла заставить себя вдохнуть через плотный ком жалости.
— Он не отпустит меня. Он не отпустит тебя. Он себя не контролирует. Ты никогда не знаешь, что он сделает в следующий момент.
Диана закрыла руками рот. Солёные капли потекли по ладоням.
— Я видел, как он задушил человека собственными руками, — прохрипел Эдвард.
Она задохнулась. В тот момент перед глазами отчётливо всплыло это страшное слово, каким Грача бы назвали в её прошлом, нормальном мире — "убийца".
— Диана! — звонко взвизгнули стены. — Выйди, давай поговорим!
Живот пронзило косой звериного страха — Диана ударилась спиной о стол, и стены задрожали, поехали, выросли втрое и закачались, Дианины пальцы впились в дерево, ноги онемели и превратились в вату, стены же мычали, визжали, как вилка по стеклу:
— Диана! Я знаю, что ты здесь!
Лёгкие сдавались, превращались в два сдутых шарика, в слипшийся полиэтилен — Диана не могла вдохнуть, открывала рот, хрипела, ревела — не могла: раз-два-раз-два-раз-два-раз-раз-раз-раз
Стены повалились, её качнуло куда-то в бок, в плечо впились зубы резкой боли. Диана глотнула воздуха, и мир стал болезненно ярким: и клетка, и тёмные глаза бездомной псины, и лампа-звезда, и шаги по лестнице — раз-раз-раз-раз-раз — тогда ватные ноги уронили её об пол, и она увидела сквозь пелену рассыпающегося рассудка:
Шкаф.
Тело сложилось в конвертик, в бантик, в узелок и чудом поместилось в квадратной коробке деревянных полок. Мир оказался съехавшим, полуповёрнутым — или это она была скручена внутри шкафа до состояния мясного жгутика — и оставался виден только через узкую щель между дверцей и деревянной стенкой. Накренённый пол, накренённые коробки, накренённая клетка. Накренённые чёрные туфли перекрыли свет жёлтой лампы.
Диана заперла в груди все вдохи, выдохи, рыдания и звуки. С каждым мгновением этот ком папье-маше обрастал новыми слоями. Она чувствовала, как шар давит на кости рёбер. Она видела отражение счета на поверхности лаковых туфель.
— Эдвард. — Голос звучал хрипловато, с одышкой. — Слава богу, с тобой всё в порядке...
Туфли, суетливо похрамывая, ушли чуть вглубь, так что теперь был виден лишь небольшой каблук. Дыхание вырывалось сквозь щели в пальцах, пыталось выползти из-под ладоней, но Диана плотнее прижимала руки ко рту, и шар продолжал набухать, скрести по грудной клетке.
— Послушай, Эдвард. Ты видел здесь невысокую девочку с длинными светлыми волосами?
На секунду накренённый мир застыл в молчании.
— Да, — ответил рыхлый голос.
Каблук сделал едва заметное движение в сторону: навострил уши.
— Ты знаешь, где она?
— Здесь.
Пальцы не сдержали — грудь содрогнулась, и на один краткий миг сквозь щель вырвался захлёбывающийся вдох.
Мир дрогнул — застыл. Запястья тряслись. Диана сжала собственные губы руками, пальцы заскребли по щекам, но солёная влага вновь окрасила ярким вкусом язык, и сердце затарабанило, как первоклассный ударник — бам-бам-бам-бам-бам.
Туфли двинулись.
Они пошли в мерном ритме вдоль стен: шаг... шаг... шаг...
Бам-бам-бам-бам — рыдания бились в преграду ладоней, так что Диана всё сильнее сжимала пальцы, а живот дрожал и пульсировал, как живот пойманной лягушки.
Шаг... шаг... шаг...
Лягушки, прикреплённой скотчем к операционному столу, лягушки, чьё соседство составляет странный предмет с острым краем, который человек медленно берёт в руку.
Воздух отчаянно бился о лучевую кость, из-под ключиц к горлу подбирался рвущийся кашель, шар папье-маше ударял по стенкам глотки — вы-пус-ти!
Лакированный носок остановился на накренённом полу, у накренённой щели.
Лохматая тень медленно, словно скрипучий старик, наклонилась к дверце шкафа.
Воздух стукнулся о нёбо, ударил в нос и вырвался прочь; руки выстрелили вперёд, толкнули дверцу — мир перекатился через голову и установился параллельно земной оси. Диана успела только зажмуриться от режущего света, когда позади послышался болезненный полустон, словно кто-то втянул воздух сквозь стиснутые зубы.
На мгновение тело онемело.
Она должна была встать. Она знала, что лежит на животе, что сзади — убийца, что не знаешь, чего от него ждать, что пора сделать выбор. Она не могла двинуться ни единым мускулом своего тела. Толкала его, как непослушного жеребца, но не была властна.
Костлявая ладонь схватила её запястье. Диана увидела тёмный провал. Рот беспомощно разинулся — она не могла, не могла двинуться! — губы задрожали, издали какой-то жалкий писк, а после — она закричала, что было сил.
Тело очнулось. Диана рванулась назад, холодные пальцы заскребли по коже и только сильнее сдавили кости, но какая-то часть её мозга, ответственная за выживание, заставила руку наклониться под девяносто градусов — чужая ладонь неестественно согнулась, дрогнула, и Дианины ноги вдруг налились свежей кровью. Она отступила назад и — бросилась к лестнице.
Всё, до этого момента запертое в груди, выбралось наружу. Её сердце стучало быстрее, чем ноги успевали перескакивать через ступени, она втягивала воздух, как умирающая рыба, отчего кружилась голова и её всю колотило ознобом. Одно до сих пор спасало её жалкую жизнь: ноги больше не могли остановиться.
Она отчаянно продолжала перебирать туфлями прямые углы лестниц, а за ней гнался тяжёлый, корявый ритм. Он ударял по земле, разрушал путь назад, от кашель выскакивал из горла, рвал и резал глотку. Диана врезалась в углы и перила, и маятник внутри лишь бешеннее начинал раскачиваться от спины до грудной клетки, с каждым разом звонко ударяя под дых —
                Быстрее — —
        Быстрее —
Быстрее!
Холл был сокрыт тьмой. Голова сама выстроила привычный маршрут: переход, ещё одна лестница, узкий коридор с оружейной.
— Диана, остановись сейчас же! — голос пополз по потолку роем пауков-многоножек. В глаза врезался прямоугольник двери — Диана ускорилась, что было мочи, схватилась двумя руками за спасительную ручку. Она дёрнула, толкнула дверь; ничего.
Грохот усиливался с каждым мгновением, огромная тень скрывала лампу за лампой, погружала помещение в абсолютный мрак, ещё секунда — мрак станет твоим будущим, твоим существованием, надейся, что смерть — это не больно; ну откройся же, откройся, мать твою!
Голос спускался по стенам и заползал на плечи, обвивался вокруг шеи — "Диана, Диана, Диана" — Диана долбилась плечом в железо, жала на ручку до стеклянного скрипа, била дверь коленями, ну давай, давай, давай!
Задрожала земля — или её ноги, — грохот стал абсолютным, обездвиживающим. Диана знала, что лезвие уже теплеет рядом с её боком. Она знала, что не может ни повернуться, ни побежать обратно. Ручка несчастной двери уже беспомощно болталась в полусогнутом состоянии, но
— открылась щель —
Диана замахнулась и что есть мочи дала по полому металлу. Лунный свет провёл бритвенным лезвием по глазам.
Она запнулась, схватила руками траву, тут же взбрыкнула, как перепуганная кобыла, и ринулась вперёд. Промёрзшая земля скользила под ногами, вьюга царапала костяшки и раздирала скальп. Диана бежала, не зная куда — её дыхание давно сдалось, превратившись в немощные всхлипы, горло кровоточило и пульсировало налитыми ранами, ночь пожирала всё вокруг, оставляя ей только тропинку в никуда. Какая-то каркающая тварь хватала её за локти, клевала в спину, мешалась у лица, и Диана махала ослабшими, бледными руками, крича и рыдая:
— Уйди! Уйди от меня, чёртова мразь! Уходи!
Она била руками воздух, перья сыпались и летели по ветру, путались в её волосах, которые грач отчаянно рвал и клевал, отдаваясь хриплым, низкочастотным рёвом в левом ухе. Диана взвизгнула и ударила тяжёлое птичье тело. Она слышала влажное падение. А бесконечное карканье ещё долго, долго кружило в воздухе и в деревьях — даже когда она запуталась в огромных ветках леса, когда из-под рыхлой земли показался жирный дубовый корень, и она упала лицом вниз. Сосновые ветки продрали щёки, а её маленькое, бьющееся тело окружили непроходимые кусты. В тот момент мотор заглох.
Ноги отнялись, не могли больше ни поднять, ни двинуться. Только руки в дикой трясучке ползали по земле, щупали мёртвую траву, зарываясь в грязь и слякоть — да и те быстро сдались. Обездвижились.
Её тело сровнялось с землёй, снег покрыл его нежным покрывалом. Бесконечные деревья убаюкивающе качались из стороны в сторону, скребя тёмный небосвод. А ледяной ветер перебирал слипшиеся на грязном снегу светлые пряди. Он милосердно завывал своей новой дочери одинокую колыбельную. И больше не было ни выбора, ни звёзд — только млечный путь, рассыпанный по небу, — ни овечек. Лишь последняя мелодия ласковой вьюги:
"Засыпай, милая девочка, засыпай — ты заслужила свой отдых".