Ночью в Вавилоне

Кухня-кабинет, 12 квадратных метров. Справа – плита, холодильник, мойка. Слева – письменный стол, стеллаж с книгами. На столе – развёрнутая книга Витгенштейна «Логико-философский трактат», в ней закладка (в прошлой жизни закладка была билетом в театр). Две белые керамические чашки, обе со сколами, но с разных сторон. Бутылка саперави, почти пустая. Очки в черепаховой оправе – её. Зажигалка и пачка сигарет – его, но лежат скорее для интерьера: он редко курит. Настольная лампа с зелёным абажуром, нарочито винтажная. Свет тёплый, жёлтый, падает на стол кругами. Остальная комната в полутьме. За окном – темно, редкий дождь, видно только отражение лампы. На стене – часы с маятником, старые, громкие, показывают 2:00. Осень. Они сидят за столом, напротив друг друга. Смотрят на чашки и книгу, изредка в окно.

Он сидит, откинувшись на спинку стула. Иногда наклоняется к чашке.

- Сегодня я читал лекцию о Вавилонской башне.

Она сидит прямо, спина ровная, не трогает чашку.

- О том, почему она развалилась?

- Да. И о том, что было до.

- Один язык.

- Да. Одно понимание.

На стене – чёрно-белое фото, год не подписан. Они молодые, стоят у университета, где оба теперь преподают философию. Она – в светлом пальто, он – в тёмном. Оба улыбаются, но улыбки не похожи. На полке рядом – их книги, перемешанные: его Кант рядом с её Ницше, его Хайдеггер – над её Деррида.

Она перекладывает закладку на нужную страницу – знает, на какой он остановился вчера. Он подливает ей вина – знал, сколько она выпьет сегодня.

Он наклоняется к своей чашке.

- Так почему она развалилась, как думаешь?

- Потому что Бог смешал языки.

- А может, потому что они слишком поняли друг друга?

Она наклоняется к чашке.

- То есть?

Он откидывается назад.

- Представь: ты говоришь, а я уже знаю, что ты скажешь. Ты хочешь дать мне слова, а я их уже взял. И тебе нечего мне сказать.

Она вновь садится прямо и смотрит вниз.

- Но понимание – это благо.

- Да, благо. Но говорить нечего.

Пауза в пять секунд. Говорят дождь и часы. Он смотрит на неё. Она смотрит на чашку. Он водит указательным пальцем по краю своей чашки.

Она поднимает глаза.

- Ты про нас?

- Про Вавилон.

Он кивает на книгу на столе. Она знает, какая цитата прозвучит.

- Витгенштейн писал: «О чём нельзя говорить, о том следует молчать».

- Он имел в виду пределы осмысленного высказывания.

- А может, именно это.

Она наклоняется вперед и кладет руки на стол. Говорит тихо.

- А я думаю…

- Что Бог не наказал, а вернул языки.

Она замолкает.

- Извини, что перебил.

Она улыбается. Не ему – совпадению.

- Ничего. Я всё равно бы сказала то же самое.

Пауза в десять секунд. Он закрывает глаза. Она встаёт, подходит к окну, слушает дождь. В стекле – её отражение, размытое каплями. Он открывает глаза, смотрит на её спину.

- Мне кажется, нам нечего сказать друг другу.

- Потому что мы слишком друг друга понимаем?

- Да. Потому что я знал, что ты это спросишь.
 
Она оборачивается, смотрит на него.

- Но это же любовь.

- Или её конец.

Он встаёт, подходит к полкам, берёт книгу: Бубер «Я и Ты», потрёпанная, с пометками на полях. Она смотрит на книгу – и знает цитату.

- Бубер писал, что всё реальное – это встреча.

- Но встреча равна пониманию?

- А может, встреча равна разрыву? Левинас писал, что Другой – это…

- Тот, кого нельзя понять.

Она возвращается к столу, садится, делает глоток вина из чашки.

- Я сегодня…

Она замолкает. Он не перебивает.

- …видела птицу за окном.

Он молчит и смотрит на неё.

- И мне захотелось…

- Выйти и посмотреть?

- Да. И чтобы ты не знал, что я видела птицу.

Он опускает глаза.

- Извини.

- Не извиняйся. Ты не виноват.

- А кто виноват?

- Никто. Это просто… Вавилон.

Пауза в пятнадцать секунд. Он смотрит на чашку. Она смотрит в окно. Дождь и часы.

Он поднимает голову, смотрит на неё.

- Ты хочешь что-то сказать?

- Да.

- Говори.

- Но ты уже знаешь.

- Знаю. Но скажи. Я прошу.

Она молчит.

Он встаёт и подходит к ней. Кладёт руку ей на плечо. Она не отстраняется и не прижимается.

- Мы – Вавилон.

- Да.

Он убирает руку, отходит. Она выключает лампу. В комнате темно, но пробивается тусклый свет из коридора. Она допивает вино и уносит чашки в раковину. Открывает кран. Моет чашки.

Дождь закончился.

- Завтра у тебя первая пара?

- Да. В девять.

- А у меня в десять тридцать.

- Я знаю.

Она закрывает кран. Вытирает руки о полотенце – синее, старое, куплено в том же году, что и их квартира.

Он выключает свет в коридоре. Они идут в спальню. Наощупь, потому что знают каждый угол.

Спальня. 10 квадратных метров. Кровать у окна, шкаф у стены, тумбочка с лампой и книгами (его книга – «Бытие и время», её книга – «Так говорил Заратустра»). Они ложатся: он на левую сторону, она на правую. Между ними – расстояние в 40 сантиметров. Он выключает лампу. Шторы в стирке. С улицы светит фонарь.

Он слушает её дыхание. Она засыпает через 5 минут.

Он не может уснуть. Он думает о Вавилоне. И о том, что между ними – не 40 сантиметров. Между ними – язык. И этот язык мёртвый. Не потому, что на нём перестали говорить. А потому, что каждое слово в нём было произнесено слишком часто. 

Фонарь на улице мигает – старый, скоро перегорит. Часы с кухни слышно в спальне. Снова начался дождь.