Хмурое утро

   Хмурым утром 25-го октября (по старому стилю) Божемоев встал с левой ноги. Был ли это перст судьбы, неизвестно. Зато известно, что у судьбы все персты веером. Встав с левой ноги Божемоев влез в тёплые тапочки и с левым уклоном проследовал в неизвестном направлении. Короткое время спустя следы Божемоева обнаружились на кухне, где он застыл у открытого холодильника в размышлении, чего бы покушать. Размышлял Божемоев левым полушарием, потому открытый холодильник давно и жалобно скулил…

   И измыслил Божемоев пищу себе, а измыслив, отверг он англицизм «сэндвич», и отринул германизм «бутерброд», и имя дал пище своей — хлеб с колбасой. И звался тот хлеб бородинским, а колбаса звалась не брауншвейгской, не краковской, и не полтавской, но московской. И всколыхнулась память Божемоева, и исторгла из себя духоподъёмное — «про день Бородина» и «не Москва ль за нами?». И преисполнился Божемоев аппетитом великим, и простёр он шуйцу свою, сиречь руку левую, и ухватил цибулю за зелёный чуб, и впился в неё зубами своими немногими, и хрустнула та под зубами его. И вкусил Божемоев от хлеба с колбасой, и стало хорошо в душе его, и ниже, в утробе его. И было сие хмурым утром 25-го октября (по старому стилю).