Линия разлома. Глава четвертая

«Деза»

В мезонине неприметного деревянного дома на Савинской улице пахло не жильем, а заброшенностью: сухой мышиной пылью, выстывшим чаем и промерзшей за день сосновой дранкой. За окном с глухим сухим шорохом билась сибирская метель — казалось, будто кто-то горстями бросает в двойные стекла мелкую соль.

Семён Петрович Невежин стоял у окна, не зажигая огня.  В такие минуты в нем просыпалось нечто не свойственное чиновнику особых поручений — тихая, щемящая печаль о том, как хрупка человеческая жизнь на краю этой бескрайней, равнодушной ледяной пустыни. Империи сталкивались, рвали друг другу жилы за далекие порты и безымянные сопки, а снег все так же тихо падал на купола Знаменского монастыря, как падал триста лет назад и как будет падать, когда от них всех не останется даже строчки в архивах.

Сзади скрипнула половица.
Семён Петрович не обернулся. Он лишь услышал судорожное, прерывистое дыхание человека, замерзшего до костяного лома.
— Не зажигайте лампу,  — произнес Невежин. — В темноте легче быть искренним. Садитесь Осип Васильевич к столу. В чайнике еще теплится заварка, а в штофе — настоящий смирновский ректификат. Выпейте. Вам нужно согреться.

Телеграфист  — суетливо опустился на стул. Двугривенные, которые ему щедро платил японский резидент через цепочку посредников, не принесли счастья. Они легли на его душу тяжелым, грязным булыжником, и Невежин, тонко чувствовавший чужую слабину, играл на этой струне с виртуозностью заезжего скрипача.
— Я сделал всё, как вы приказали. Депеша по прокладке дороги ушла, Петербург её получил. Голос телеграфиста дрожал, зубы выбивали мелкую дробь о край фаянсовой кружки.

—Хорошо, произнес советник. — Россия вас не забудет, если вы сделаете то, что от вас требуется сегодня, — Невежин отошел от окна и бесшумно опустился напротив. В полутьме его лицо казалось высеченным из серого мрамора, но глаза излучали ровное, гипнотическое тепло.
— А... а что  еще нужно? — шёпотом спросил телеграфист, жадно припав к кружке.

— Нужно отстучать правду.  Страшную, разочаровывающую, чисто русскую правду.    — Невежин едва заметно улыбнулся. — Вы передадите  шифровку, которую якобы случайно перехватили из закрытого технического переписочного журнала Министерства путей сообщения. От самого инженера Вяземского на имя Хилкова.



— Слушайте и запоминайте, чтобы ваши пальцы на аппарате не дрогнули от незнания текста. И Невежин тихо, но внятно продиктовал  —  На мысе Половинном — катастрофа. Скальные породы оказались выветренными гранитами с сильными карстовыми пустотами. При попытке пробить туннель номер шесть произошел обвал, погребший под собой тридцать саженей свода. Работы остановлены. Изыскательские партии признают: прокладка полотна по мысу в этом году невозможна.

Телеграфист слушал, открыв рот, на минуту забыв о своем страхе.
— Более того, — продолжал Невежин, и в его голосе зазвучали нотки сдержанной, артистичной досады, — состав с рельсами тяжелого типа, шедший с Уральских заводов, застрял под Красноярском из-за крушения товарного поезда. Платформы с рельсами сошли с пути, полотно разворочено на три версты. А идея прокладки путей по льду... — Невежин тихо, горько хмыкнул. — Напишете, что главный инженер Байкальской переправы категорически отказался подписывать акт. Лед у берегов покрыт трещинами и первый же пробный паровоз провалился передними колесными парами у Порта-Байкал. Проект признан безумием. Все силы бросаются на укрепление конной тяги и санного пути.

— Господи... — выдохнул телеграфист.
Невежин посмотрел на него с глубоким  сожалением.
«Какая наивность, — подумал он. — Какое трогательное, дремучее неведение. Он верит мне так же легко, как завтра поверит в черта».

— Вот и  все, задача я думаю не сложная — мягко произнес Семён Петрович, поднимаясь со стула.

— Передайте шифровку сегодня в полночь. Используйте коммерческий код торгового дома. А потом... возьмите из этого конверта деньги, пойдите в Знаменскую церковь и поставьте свечу за здравие государя императора и за упокой души каждого, кто погиб под обвалом.

Советник не спеша подошел к двери, запахнул волчью доху и растворился за порогом. 
 На лестнице еще долго звучал его сухой, размеренный шаг, а за окном все так же стонала сибирская метель, заметая следы человека, который только что одним росчерком пера изменил ход шахматной партии.


«Ход конем»

Окна двухсветного зала в штабе Сибирского военного округа затянуло толстым, слоистым инеем — с улицы пробивался лишь смутный, мертвенно-голубоватый свет сибирского утра. Внутри же, под высоким лепным потолком, горели тяжелые бронзовые люстры, а в огромной кафельной печи трещали березовые кряжи.

Но тепла не чувствовалось. В зале царил тяжелый, спертый дух, замешанный на запахе сырых суконных шинелей, дорогого заграничного табака, машинного масла и въевшегося в кожу людского пота.

За огромным репетиционным столом, заваленным топографическими картами и кальками, собрался цвет военной и гражданской власти края. Разговор шел на повышенных тонах, граничащих с отчаянием.

В центре стола, оперевшись сухими кулаками о раскроенную карту Байкала, стоял министр путей сообщения — князь Михаил Иванович Хилков. На нем был скромный, помятый в бесконечных поездках сюртук инженера-путейца с потертыми петлицами. Лицо министра, серое от бессонных ночей, казалось высеченным из мокрого песчаника, но в воспаленных от копоти глазах горел сухой, жесткий огонь.

— Вы предлагаете мне ждать? — голос Хилкова прорезал гул голосов, как циркулярная пила. Он резко повернулся к седому штабному генералу с пышными александровскими бакенбардами. — Ждать, пока ваши интенданты достроят трехверстный туннель у Слюдянки?! Да к тому времени, генералы, японцы выбьют нас из Порт-Артура и сбросят Маньчжурскую армию в Ляохэ!

— Ваше сиятельство, поймите же вы науку! — подался вперед главный инженер строительства, протирая замшей запотевшее пенсне. Заскорузлый от работы палец инженера дрожал, указывая на синюю гладь озера на карте. — Это же Байкал, а не речка Пахра! Глубина под льдом — полверсты! Лед гуляет, лед дышит! Там образуются становые щели до двух саженей шириной! Если рельсовая нить лопнет под составом — паровоз улетит в бездну за три секунды. Нас же под суд отдадут! Всех!

— Нас отдадут под суд исторический, если мы завяжем войну в узел из-за тридцати верст льда! — отрезал Хилков. Он круто обернулся к стоящему у стены командному составу: — Вчера в Петербурге Государем утвержден план. Мы кладем рельсы прямо по льду. От Порта-Байкал до Танхоя. Сорок пять верст стального пути.
По залу пронесся тяжелый, единодушный вздох. Генерал с бакенбардами судорожно перекрестился.

— Срок — шестнадцать дней, — продолжал Хилков, накрыв ладонью центр Байкала. — Толщина льда сейчас — больше аршина. Для пехоты — гранит. Для вагонов — выдержит, если расцепить состав.

— А паровозы, Михаил Иванович? — тихо, с затаенной ядовитостью спросил один из штабных чиновников. — Паровоз серии «О» весит три тысячи пудов. Он продавят лед озера в один миг.

— Паровозы будем перекатывать в разобранном виде, — четко, как на параде, отчеканил Хилков. — Тендеры отдельно, котлы отдельно. Легкие «паровички» пойдут своим ходом, но на растянутых деревянных брусьях, чтобы распределить вес. А вагоны... Вагоны через тридцативерстовую глубь потащат лошади. Три тысячи конных пар уже мобилизовано по губернии. Шпалы укладываем прямо на снежно-ледяную подушку, вмораживаем бревна. Щели и разломы перекрываем брусчатыми мостами на скобах.

— Это безумие... Техническое безумие, — пробормотал инженер, бессильно опустив руки.

— Это единственное спасение России, господа, — жестко скал Хилков. — Вместо трех пар поездов в сутки мы дадим Маньчжурскому фронту двадцать пять. Мы перебросим двести тысяч солдат за месяц. Но... — министр паузой обрубил гул и посмотрел прямо на Невежина, словно выделяя его из всей штабной массы. — Но если на льду произойдет хоть один подрыв, если диверсанты пустят под лед один-единственный паровоз с боеприпасами — образовавшаяся полынья заблокирует движение на неделю. И запечатает всю армию.
 
— У кого -нибудь есть другое решение? Произнес князь Хилков
В помещенье повисла тяжелая тишина.
— По коням, господа инженеры. Начинаем укладку.


«Западное направление»


Петербургская зима отличалась от сибирской, как сырой хлеб отличается от чистой выпечки. В ней не было честного, звенящего мороза — лишь тяжелый, липкий туман, сползавший с Балтики, да свинцовая наледь на граните Мойки.

В кабинете особняка на Фурштатской   улице, оформленного с изысканной европейской роскошью, горела единственная зеленая лампа. Ясухиро сидел за тонким секретером капповой волны.

Перед ним лежал свежий расшифрованный лист. Депеша из Иркутска проделала длинный путь через телеграфные провода, подкупленных операторов и дипломатическую почту, чтобы опуститься на его стол в виде стройных рядов строгих, ровных цифр.
Ясухиро перечитывал текст в третий раз, и с каждым словом в его душе, обычно подобной гладкой поверхности храмового пруда, широко расходились круги глубокого, почти молитвенного удовлетворения.

«Обвал на Половинном... Сорок платформ с рельсами в кювете под Красноярском... Пробный паровоз ушел передними колесами в трещину-становик... Проект ледовой магистрали признан безумием».

Ясухиро откинулся на высокую спинку кресла и медленно, с наслаждением зажёг тонкую папиросу. Сизый дым потянулся к лепному потолку, где амуры держали гирлянды из роз.

«Как всё-таки предсказуема эта огромная, рыхлая страна, — подумал он с едва уловимой, высокомерной жалостью. — Как искренне они верят, что величием территории можно заменить порядок, а порывом духа — законы сопромата».

В его сознании мгновенно выстроилась четкая, безупречная картина — русские снова столкнулись с неизбежным хаосом.  С воровством подрядчиков, выветренным сибирским гранитом и пьяными стрелочниками под Красноярском.

Для штабного ума Ясухиро, воспитанного на берлинских военных учебниках и древней мудрости Сунь-цзы, эта дезинформация звучала как чистейшая, абсолютная музыка.
Она идеально попадала в его собственное видение мира. Разве могла держава, где  даже телеграфисты берут взятки, за десять дней проложить сорок верст стальной магистрали по глубочайшему озеру планеты? Разумеется, нет. Это была бы сказка. А в реальном мире побеждают цифры, расчет и гравитация.

Ясухиро подпер подбородок сжатым кулаком. Его взгляд туманно устремился на заснеженное окно, за которым в сырой мгле проезжали редкие извозчики.

Если ледовой дороги не будет, значит, пропускная способность Транссиба остается прежней — мизерные три-четыре эшелона в сутки. Вагоны будут сгружать на берег, перепрягать в сани, тащить конной тягой по торосам, теряя лошадей, время и людей на лютом ветру. Это значит, что генерал Куропаткин в Маньчжурии не получит подкреплений ни в феврале, ни в марте, ни даже в апреле.

«Два месяца, — перевел он слова Невежина на язык стратегических карт. — Императорская армия получает целых два месяца полного технического превосходства».

В Токио Генеральный штаб готовился отдавать самые отчаянные приказания. Планировался массовый заброс диверсионных отрядов из китайских хунхузов на Байкал, готовых лечь костями, лишь бы подорвать сибирскую трассу. Это стоило бы огромных денег и гибели лучших агентов. Но теперь... Теперь сама природа и русская безалаберность делали за Японию её работу.

Зачем рисковать людьми и раскрывать глубокую агентуру в Иркутске? Зачем гнать на убой верных людей, если рельсы и так валяются в кювете под Красноярском, а  байкальский лед сам ломается под тяжестью русских паровозов?

Ясухиро взял из хрустальной розетки серебряное перо, обмакнул его в тушь и на листе тончайшей рисовой бумаги начертал короткий, филигранный шифр для отправки в Токио через Стокгольм:

«План ледовой магистрали противника потерпел крах. Технические аварии и условия природы заблокировали переправу. Активные диверсионные действия на озере признаны преждевременными и нецелесообразными. Рекомендую сохранить ресурсы для Маньчжурского фронта». Ясухиро улыбнулся — спокойно, едва заметно, как улыбается шахматист, поставивший сопернику неизбежный, изящный мат в три хода. В его голове не было ни малейшего сомнения. Он был абсолютно уверен, что переиграл русского чиновника.

Он не мог знать лишь одного: в эту самую минуту на станции Порт-Байкал под ледяным сибирским ветром первые сотни рабочих уже вколачивали тяжелыми костылями первые шпалы в прозрачный, как хрусталь, байкальский лед. И первая стальная нить уже поползла на восток.