голубой платок из кашемира

Галина Пономарева

Повесть
От автора.
      В наше время, когда о любви к Родине говорят так много и так неискренне и
лживо, что само это понятие утратило для нас свой великий смысл, стало затасканным и
ни к чему не обязывающим. Мы всё меньше и меньше задумываемся о святой любви к
ближнему, к родителям своим, поскольку считаем, что всё это устарело и стало не
модным. Мы нравственно низко пали. Большинство из нас добровольно запечатались в
личину собственных проблем, главная из которых: где и как добыть деньги, которых
всегда мало и мы готовы растоптать каждого, кто помешает добывать их. Мы забыли, что
великие, незыблемые ценности любви к родине, к ближнему, к своей семье - это главное,
что отличает человека от животного. В этой книге я стремилась показать, что всё-таки
существует могучая связь человека с Родиной, ребёнка с матерью, и она укрепляет и
обогащает духовно каждого, кто в неё верит, и, если хоть кто-нибудь, прочитав повесть,
поймёт это, то буду считать, что труд мой не пропал даром.
      История создания повести несколько необычна. С Ильёй Васильевичем
Ампиловым мы встретились случайно. Не знаю почему, он нашел во мне приятного
собеседника и разговорился. Он поведал мне, что в 1942 году был угнан в Германию и
всю войну проработал в Кёльне, но о том, что там участвовал в антифашистском
движении, почти никто здесь не знает. Не знала даже ныне покойная жена его. И. В.
Ампилов хотел написать книгу воспоминаний, да вот сильно подвело зрение, которое
быстро гасло и он стал инвалидом группы. Мой собеседник промолвил задумчиво: "Вот,
если бы мне встретить понимающего в литературе человека, я рассказал бы ему всё о себе,
а он написал обо мне книгу, - и с горькой тоской добавил - мне ведь уже 79; умру я и
умрёт всё вместе со мной, и никто не узнает, что я пережил". Меня до глубины души
тронули эти слова и я, не задумываясь, сказала: "Илья Васильевич, считайте, что вы
нашли этого человека, им буду я, у меня есть определённый опыт работы и мы с вами
обязательно справимся". Мы стали встречаться и он расказало своих мытарствах и
испытаниях. Я внимательно слушала и переживала вместе с ним. Мой будущий герой был
убеждён, что выжить ему помогла судьба. Олицетворением судьбы и божьей милости я
решила сделать платок его мамы, поэтому так и назвала повесть. Первые главы повести
были готовы, и я сообщила об этом Илье Васильевичу. Он попросил прочитать их ему.
Нам помогли в этом работники ДК "Родина" супруги Гуслевы. И. В. Ампилов слушал и
вытирал платочком слёзы. "Ну, как? - поинтересовалась я. И получила совсем уже
неожиданный для себя ответ: "Вы знаете, мне казалось иногда, что вы тоже там со мной
были, настолько точно всё описано". Я продолжила работу. Мы часто перезванивались. И
я поняла, что для Ильи Васильевича будущая книга стала теперь смыслом жизни и он
хочет, чтобы она получилась. Он жил один, хотя сын постоянно помогал ему. Однажды,
как всегда, я позвонила Илье Васильевичу, в процессе работы у меня возник какой-то
вопрос. После нескольких длинных гудков в трубке я услышала незнакомый мужской
голос, который сообщил мне, что 29 мая Илья Васильевич скончался от сердечного
приступа. Страшная весть перевернула всю мою душу. Дорогой мой Илья Васильевич, вы
как "в воду смотрели", говоря, что вас скоро не станет, но вы всё же успели расказать мне
о страданиях, выпавших на вашу молодость, и наше поколение всё равно узнает о них.
Сын И. В. Ампилова Владимир Ильич, разбирая архивы отца, тоже помог мне. Я очень
надеюсь, что книга эта найдёт своего читателя.
    


     Глава 1.
    
     В это тихое июньское утро Илья крепко спал. Он лег поздно, на рассвете. Да и как
можно было спать в такую ночь, ведь почти вся Одесса не спала: в её школах шумели
выпускные вечера. Вчерашние ученики направлялись, распевая веселые песни, прямо к
морю, встречать свой первый взрослый рассвет. Хотя Илье до своего выпускного был еще
целый год, он тоже ходил на набережную вместе с дружком, который школу заканчивал в
этом году. Илья жил с родителями в Горловке, а в Одессу приехал на каникулы к тете.
Озорной солнечный лучик, пробравшись сквозь мережку занавески, старался разбудить
паренька, но тот лишь сонно улыбнулся и, натянув на голову простыню, снова сладко
уснул. Вдруг со стороны двора, на подоконник опустилась огромная черная ворона. Она
стала громко и хрипло каркать. Её иссиня-черные маленькие глазки злобно сверкали.
Голос был страшным и противным. "И откуда ты взялась в эту пору в городе?- испуганно
подумал Илья. - Хоть бы тебя какая добрая кошка съела." Это был не то сон, не то какое-
то наваждение. Ворона разбила окно и влетела в комнату, наполняя ее вонью гнилой
помойки. Жуткая птица стала кружиться над парнем, намереваясь клюнуть его грязным
клювом прямо в голову. Илья закричал от ужаса, как дверь распахнулась и ворона
исчезла. В комнату вошла тетя Зина, и плача, стала тормошить племянника за плечо:
"Илюша, Илюшенька, вставай - война!" Парень соскочил с кровати и, ничего не понимая,
снова сел, по его телу пробежал холодный озноб то ли от кошмарного виденья, то ли от
страшного и непонятного еще слова "война".
     Илье было всего 16, природа щедро наградила его острым умом и тонкой богатой
интуицией. Несмотря на свой юный возраст, паренек подсознательно чувствовал, что
приближается какая-то великая беда. Это ощущалось в напряженных лицах взрослых, в их
суровых взглядах, в тревожных тихих разговорах. Предчувствие роковых потрясений
витало, казалось, даже в самом воздухе. Все догадывались, что будет война, но о том, что
она грянет так скоро, не думал никто. И вот проникновенный, будоражащий душу, голос
Левитана сообщил, что вероломно, без объявления войны... Эта страшная новость разом
перевернула все, похоронив под собой все надежды и мечты. Матери плакали, а сыновья
утешали их, говоря, что красная Армия непобедима и война скоро закончится. Безусые
юнцы, воспитанные на оторванных от реальной жизни патриотических фильмах, свято
велили, что фашистские танки можно разбить и с помощью острых сабель доблестной
конницы Буденного. Откуда им, молодым и наивным, было знать тогда, что многие из них
даже никогда и не услышат великого и долгожданного слова "Победа".
     Бомбардировки Одессы начались в тот же день. Не встречая, практически, никакого
сопротивления, самолеты с золотисто-черными крестами на крыльях чувствовали себя
хозяевами советского неба, летели, открыто и нагло. Главной целью немецких
бомбардировщиков были: порт, крупные заводы, важные административные здания.
Удары наносились также и по жилищным массивам. Наводящие ледяной ужас, сирены
воздушной тревоги почти не смолкали. Под руинами разрушенных домов умирали люди.
В городе начались пожары.
     Прошло несколько дней. Глядя на происходящее, Илья понял, что во чтобы то ни
стало должен вернуться домом к родителям в Горловку. Паренек пошел в порт.
Уцелевшие причалы были буквально забиты беженцами, надеющимися покинуть Одессу
морем. В коротких перерывах между бомбежками от берега отходили перегруженные
корабли, на которых эвакуировалось оборудование предприятий и люди.
     Даже те, кому посчастливилось попасть на эти корабли, никак не могли быть
уверенными, что благополучно доберутся до места, ведь в море на них тоже охотились
фашистские самолеты. Илья не раз пытался проникнуть хоть на какой-нибудь из таких
кораблей, но все усилия его были напрасны. Он попробовал, тогда выбраться из города по
железной дороге, подался на вокзал, но и здесь та же картина: переполненные поезда,
плачущие люди и немецкие бомбы. Отчаявшись, бедный подросток влез на крышу вагона,
надеясь уехать хоть так. Строгий красноармеец тут же снял его оттуда, сердито отчитав:
"Что, жить надоело, лезешь под самые пулеметы истребителя, ступай домой к мамке". Не
знал, конечно же, часовой, что именно к мамке и рвался Илья.
     И вот, спустя несколько недель, сломив героическую оборону Одессы, в город
вошли немецкие и румынские войска. Путь домой, казалось, был отрезан, неизвестность о
судьбе родителей и младшего брата терзала Илью, ему хотелось быть рядом с ними. Тогда
хрупкий на вид паренек принял непостижимое решение - идти на Донбасс пешком.
     Узнав о принятом Ильёй решении, тетя Зина заохала, запричитала: "Да ты в своем
уме, ведь кругом уже немцы, и в Горловке, наверное, тоже"- хотела еще что-то сказать, но
осеклась на полуслове, увидев глаза племянника. Взгляд Ильи был совсем уже не детским,
и настолько твердым и решительным, что она поняла - никакая сила в мире не сможет его
остановить, что ни запреты, ни уговоры не помогут, он всё равно уйдет. Поплакала,
поплакала тетя Зина и стала собирать Илью в дорогу. Насушила, сколько могла, сухарей,
достала из довоенных запасов кусок пожелтевшего уже сала, собрала теплую одежду. Она
знала, что дорога перед её Илюшей лежит не просто тяжелая, а, вообще, невыносимая, и,
что он, скорее всего не дойдет до родного дома, но сделать ничего не могла. Ранним
утром вышли они на окраину города и у проселочной дороги, ведущей на север,
остановились. Тетя Зина расцеловала племянника, перекрестила его, и Илья, улыбаясь,
бодро зашагал по дороге. Смотрела пожилая женщина на чуть согнувшуюся под тяжелым
мешком, спину дорогого ей. мальчика и сердце ее больно сжалось. Она подняла глаза к
небу и, обливаясь слезами, стала неистово молиться: "Пресвятая Богородица, дева Мария,
защити раба божьего Илью в дороге, помоги ему благополучно добраться до отчего дома".
Стояла она, скрестив руки, долго, пока щупленькая фигурка совсем не растаяла у
горизонта.
    
     Глава 2
    
     Дальний неизведанный путь Илью совсем не страшил, слишком велико было
желание попасть домой. Паренек, конечно, не мог знать, какие трудности и испытания
ждут его впереди. Идти решил строго на северо-восток; карты он не имел, единственным
прибором, по которому можно орентироваться на местности, был старинный компас,
который подарила тетя Зина, муж которой служил когда-то на флоте. Илья утешал сам
себя: "Буду спрашивать дорогу у местных жителей, ведь говорят же, что язык до Киева
доведет, а почему ему не довести меня до Горловки". Вокруг постирались бескрайние
украинские степи с пожелтевшей, но не убранной пшеницей, с золотистыми, бодро
стоящими еще подсолнухами, с сухой душистой травой. Путник наш старался держаться
проселочных дорог. Услышав гул мотора, он прятался на обочине, понимая, что на
технике могут передвигаться только враги. Услышав колесный скрип телег, Илья не
сходил с проселка, зная, что это едут свои, они и дорогу подскажут, а то и подвезти
немного могут. Однажды, приглашая Илью на свою подводу, невысокий старичок
спросил: "Ты, мабуть, из Одессы за харчами к нам?" "Нет, дедушка, я на Донбасс иду к
родителям". Старик изумленно вскинул густые брови и, сокрушенно качая седой головой,
сказал: "Ох, и важка твоя дорога, сынку; ты тогда хоть в большие села не заходи, бо там
нимци, а в хутора можна, там кроме старосты никого нет, тебя может и накормят". Доехав
до своего поворота, старый человек высадил паренька и отдал ему весь свой тормозок:
полбуханки свежего хлеба, две луковицы и пару ароматных яблок. Илья очень
обрадовался этому, ведь съестные запасы его постепенно таяли.
     Заканчивался уже сентябрь, чтобы не потерять счет дням, Илья строго записывал
каждое число в свою маленькую тетрадку. Ночи становились холоднее, мешок с
провиантом пустел. Стараясь сэкономить остатки продуктов, паренек стал есть пшеницу.
Сорвет тугой колосок, потрет его между ладонями, сдует шелуху и тяжелые налитые
зерна высыпет в рот. Срывал он и большие головки подсолнуха, а если повезет, лакомился
спелыми яблоками и грушами в заброшенных садах.
     Однажды, идя вдоль небольшой речушки, поросшей камышом, наш путник услышал
лай собак. Места вокруг безлюдные, поэтому откуда взялись здесь собаки было неясно,
Илья отошел от дороги и залег в бурьяне. Хриплый лай становился всё отчётливее, к нему
добавилась и гортанная немецкая речь. Из-за поворота показалась колонна наших
военнопленных, её сопровождали эсесовцы с овчарками. Обессиленные голодом и долгим
переходом, красноармейцы шли очень медленно. Это сильно раздражало конвоиров, они
били пленных прикладами автоматов и страшно ругались, идин из пленных совсем уже не
мог передвигаться, двое других изо всех сил старались поддерживать его под руки, зная,
что падение равносильно смерти. Немцы заметили что, вытащили несчастного из
колонны, отвели в сторону, и короткая автоматная очередь оборвала еще одну жизнь.
Вдруг, воспользовавшись замешательством, один из красноармейцев прыгнул в камыши и
побежал. Гитлеровцы открыли бешеный огонь. Фашисты стреляли до тех пор, пока не
решили, что от такого шквала пуль никто не сможет уцелеть. Колонна тронулась дальше.
Дождавшись, когда шум стихнет, Илья поднялся из своего укрытия и подошел к
растрелянному у обочины дороги. Паренек никогда еще не видел убитых так близко.
Молодой боец лежал, раскинувшись навзничь. На выгоревшей гимнастерке его
проступало багровое пятно, босые ноги разбиты до крови. Худое лицо страшно
измождено, серые, гаснущие глаза почему-то открыты. Илья когда-то слышал поразившее
его выражение, что "умер человек, и глаза закрыть было некому". Преодолевая ужас от
увиденного, паренек протянул руку и осторожно прикрыл теплые еще веки убитого.
     Потрясенный проишедшим, он стоял не шелохнувшись. Тяжелая, давящая тоска
сковала его душу. Илье и очень было страшно видеть мертвого и в тоже время сильно
жалко его, ведь растрелянный тоже был чей-то сын, и его тоже ждёт где-то мать, ждет, но
уже никогда не дождется. Он останется навсегда лежать здесь в дорожной пыли и черное
вороньё постепенно склюет его тело. Из этого оцепенения юношу вывел неожиданный
шелест камыша и живой человеческий голос. Илья вздрогнул и резко обернулся. В
нескольких метрах от него стоял высокий мужчина в форме советского летчика, страшно
испачканный грязью. На широком скуластом лице его, тоже очень грязном светилась
лукавая улыбка. Глядя на перекошенное от ужаса лицо паренька, человек все понял и
мягко почти ласково сказал: "Да не бойся, я живой. Фрицы думали, что убили меня, да я
зарылся в болото с головой, так пули меня и не достали". Он сорвал пучок сухой травы,
кое-как обтер ним руку и протянул её Илье: "Меня Ашот зовут, а тебя как?" В голосе его
слышался легкий восточный акцент. Немного оправившись от страха, Илья тоже подал
руку и назвал свое имя. Крепкое рукопожатие соединило их и соединило надолго. Глядя
на исхудавшую фигуру летчика, паренек понял, что тот давно уже ничего не ел. Он
раскрыл мешок и отдал Ашоту свои последние запасы: пару отсыревших сухарей,
маленький кусочек сала и несколько груш-лимонок. При виде еды в уголках черных глаз
лётчика блеснули крохотные слезинки. Ашот был очень голоден, но, поняв, что продукты
эти последние, разделил их пополам, решительно сказав: "Нет, Илюха, доедим мы всё
вдвоем". Ел летчик медленно, с наслаждением пережёвывая каждый кусочек, и,
подкрепившись, проговорил: "Вот теперь бы помыться где-нибудь, а то не человек, а
шайтан какой-то". Они выстирали в речке форму лётчика и, разведя костер, стали её
сушить. Выкупавшись в ледяной воде, Ашот сильно замёрз. Илья дал ему старенькое
байковое одеяло, положенное в мешок заботливой тетей Зиной. Лётчик согрелся и задум-
чиво глядя на огонь, спросил: "А куда идешь ты, парень?" "На Донбасс, домой". "Значит
нам с тобой по дороге". Илья удивился: "А вам что, тоже туда надо?" "Да, нет, - Ашот
рассмеялся, - мне куда угодно, лишь бы не в немецкий плен; доведу тебя до дома, а там,
глядишь, и в нашу армию доберусь".
     Дальше пошли они уже вдвоем. Рядом с этим взрослым, видавшим виды человеком,
Илья почувствовал себя намного увереннее и спокойнее.
     Неумолимо приближались холода. Илья с Ашотом не имели ни теплой зимней
одежды, ни хорошей обуви, поэтому стали сильно мерзнуть. Костер был единственным
источником тепла, но его разводили редко, экономили спички. Ночевать решили в стогах,
зароются с головой в душистое сено, прижмутся друг к другу, согреются и крепко уснут.
Для того чтобы найти такой ночлег, часто приходилось уходить от дороги, а утром
возвращаться назад. Это занимало много драгоценного времени, ведь Илья очень надеялся
добраться домой до наступления зимы. Кроме холода у путников был еще один страшный
враг, постоянно преследовавший их. Этим врагом был мучительный голод, выносить
который становилось просто невозможно. Поля с неубранной пшеницей и кукурузой не
попадались, фрукты в садах осыпались и сгнили. Илья ума не мог приложить, как
спастись от явной голодной смерти, а практичный Ашот легко нашел выход из
положения. Он решительно сказал: "Значит будем заходить в села и просить еду там.
Народ ваш добрый и щедрый и умереть с голода не даст". Подросток смущенно произнес:
"Нет, Ашот, я не смогу так". Ребяческая, может и не нужная в этой ситуации гордость, не
позволяла ему попрошайничать. Старший товарищ, наверное, все понял, и настаивать не
стал: "Я тогда пойду сам, а ты будешь ждать меня где-нибудь за околицей". Он зашел в
первое же попавшееся село и скоро вернулся оттуда, широко улыбаясь и весело
подмигивая Илье. В руках Ашот держал узелок с настоящим богатством - несколькими
теплыми еще картошками, свеклой и целой буханкой хлеба из серой, несеянной муки.
Сытым идти намного легче. Поели и бодро зашагали вперед. Ашот болтал безумолку,
рассказывая и о своих трех маленьких сыновьях, и о красавице жене, которая снится ему
каждую ночь, и о бескрайних, куда шире украинских, родных казахских степях.
     Так и повелось: закончатся продукты, значит снова надо идти в село. Лётчик всегда
шутливо говорил: "Товарищ командир, разрешите идти на бомбёжка". Илья наигранной с
серьезностью отвечал: "Разрешаю". Народ, хотя и сам не был особо сытым, а помогал
путникам, чем мог. Однажды Ашот вместе с едой принёс целый шикарный гардероб: две
старых стеганных телогрейки и пару сильно поношенных, но добротных еще валенок.
Телогрейки надели оба, а обувь паренек решил отдать старшему другу, ведь ему, в
поисках пищи, приходилось ходить боль-ше. Ашот проявил вдруг неожиданную, прямо-
таки отцовскую строгость, сказав резко: "Валенки оденешь ты, ты - молодой, значит, ноги
беречь надо, а я и в своих ботинках дотопаю". Обескураженный таким поворотом, Илья
не смог не подчинится властному приказу. Он сердито засопел и, сокрушенно глядя на
разбитую обувь Ашота, обулся. Как же тепло стало постоянно мерзнувшим ногам
подростка.
     Настала суровая зима 41 года. Наши путники медленно продвигались на север. Еда в
очередной раз закончилась, и нужно снова её искать. Маленьких хуторков вокруг не было,
впереди виднелось большое село. Илья и помнил совет старичка, подвозившего его в
начале пути, не заходить в крупные поселки, но деваться было некуда - есть совсем
нечего. Ашот оставил пареньку последнюю вареную картошку и отправился "на
бомбежка". Илья залез в стог сена и стал ждать. Утро было ясное и морозное. Первый снег
лег на поля.
     Прошло полдня - лётчика не было. Временами Илья высовывался из своего
относительно теплого убежища и оглядывал степь. Она ровная и гладкая, только
непрерывная цепочка следов Ашота тянется к поселку. Подросток снова зарывался в сено
и напряженно ждал, когда весело заскрипит снег под ногами друга, но в звонкой тишине
лишь слышалось попискивание полевых мышей, устроивших зимовку в стогу. Близился
вечер, но Ашот не возвращался, хотя до села было рукой подать. Илья выглянул в
очередной раз. Смеркалось. Пошел густой снег и стал быстро засыпать тонкую нить
человеческих следов, идущих от стога. Жгучая тоска стала сверлить сердце паренька. Он
старался гнать мрачные мысли, но они на мгновенье уходили и возвращались снова.
Летчик стал для Ильи не просто случайным попутчиком, а надежным другом и старшим
братом, который в любой момент мог поддержать и защитить. За время совместного пути
их души как бы срослись и стали единым целым, ведь все испытания они выносили
вместе. Только сейчас юноша начал понимать, что без Ашота, он никогда бы не смог
пройти такое большое расстояние. Не пришел летчик и на рассвете. Илья уже не мог
просто сидеть и ждать. Невыносимая тревога за судьбу друга погнала его в поселок.
     У самого поселка паренек встретил худенькую девчонку. Увидев его, она
испуганным шепотом сказала: "Хлопче, не ходи туда, там нимци вешают всех, кого
поймают, бо вчера партизаны убили офицера. Её слова не остановили юношу, а только
больше встревожили. Он постучался в крайнюю хату. Дверь чуть приоткрылась. Разглядев
подорожнего, хозяйка поняла, что бледный паренек, с посиневшими, трясущимися от
холода губами, не может быть опасен для нее, и впустила. Пожилая, но крепкая еще
женщина усадила замерзшего гостя у горящей печи. Волнуясь, Илья сбивчиво рассказал
хозяйке, о том, какая беда привела его в эту хату. Заканчивая свой рассказ, паренек
умоляюще попросил: "Помогите мне, тетя, сходите в село и узнайте что-нибудь о нем".
Хозяйка, внимательно выслушав, предложила: "Давай я сначала накормлю тебя". Илья с
жаром возразил: "Нет, я не хочу есть, пожалуйста, узнайте". Слабая искорка надежды, что
немецкая расправа, может все-таки миновала Ашота, еще теплилась в его душе. Женщина
оделась и вышла, через некоторое время вернувшись, принесла страшную весть. Она
рассказала, что на площади возле сельсовета немцы соорудили виселицу, на которой
казнили троих мужчин, подробно описала каждого. Илья с ужасом понял, что одним из
повешенных был его Ашот. Последняя искорка навсегда угасла. Паренек закрыл лицо
руками и горько заплакал. Это были совсем уже не детские слезы. Хозяйка сказала также,
что виселицу охраняет полицай. Он неохотно сообщил ей, что для устрашения местных
жителей, казненные провисят так 3 дня, после чего их можно будет похоронить.
     Три дня Илья прожил в теплой хате. Тетя Одарка, так звали добрую хозяйку, изо
всех сил старалась откормить и успокоить его, но ни еда, ни забота не утешали. Ранимая
душа паренька, не очерствевшая ещё от горя и испытаний, остро переживала потерю
друга. Гибель Ашота стала для Ильи первым сильным потрясением, которое принесла
воина. На четвертый день женщина вытащила из сарая большие санки и сказала: "Пойдем,
может, хоть похороним его". Когда дошли до площади, паренек старался, как можно
дольше не смотреть на виселицу, но, подняв глаза, сразу же увидел до боли знакомую
фигуру в синей форме, слегка покачивающуюся на верёвке. Голова Ашота густо
запорошенная снегом, неестественно опущенные руки, привыкшие сжимать штурвал
самолёта, безжизненно обвисли. Тётя Одарка разрезала петлю, и тело упало, глухо
ударившись о землю. Они положили Ашота на санки и повезли его за село. Был сильный
мороз, и снег под полозьями жалобно скрипел, словно плакал тихонько. Они похоронили
лётчика на берегу говорливого ручейка. Тетя Одарка перекрестилась и сказала: "Навесну
я обязательно поставлю здесь крест." Паренек смотрел на этот маленький холмик из
комков мерзлой земли и вдруг почувствовал себя страшно одиноким и никому ненужным,
ему захотелось бежать прочь от этого места. Не осознавая толком, что делает, он резко
повернулся и быстро зашагал вперед, пошел, что называется, куда глаза глядят. Женщина
испуганно закричала: "Куда ты, Илюшка, вернись! Замерзнешь в степи, ночью метель
будет, круки вон, как на бурю летают". Илья был словно в бреду и не слышал её слов,
весь рассудок его был в плену отчаяния.
     Паренек шёл так долго, не разбирая дороги, и только сильный холод заставил его
прийти в себя. Очнувшись, он огляделся. Ночь уже опустилась на землю. Вокруг лишь
непроглядная тьма и никакого намека на человеческое жилье. Илья понял, что заблудился.
Неизвестно теперь, где искать спасение. Немного постояв, он снова побрел вперед.
Метель и вправду началась. Обжигающий ветер пронизывал до костей. Колючие
снежинки больно секли лицо и руки. Буря хохотала над беззащитным человеком,
попавшим в её ледяные лапы. Илья натянул телогрейку на непокрытую голову, но это
нисколько не помогло. Паренька всего трясло от холода и усталости. Он пытался бороться
за жизнь, исступленно шёл ещё какое-то время, но силы окончательно покинули его.
Несчастный подросток в изнеможении упал на снег. Гибель неминуемо ждёт каждого, кто
окажется в безлюдной степи в эту пору. Илья чувствовал, как смертельный сон
замерзающего липкой паутиной обволакивал его, подросток уже не мог ему
сопротивляться. Вдруг застывающий от холода юноша увидел, что над ним склонилась
чудная женщина в белоснежном, светящимся удивительным блеском, покрывале. Теплые,
немного печальные карие глаза её ласково смотрели на него. Дивная женщина просунула
свою руку под правую щеку Ильи, лежавшую на снегу. От прикосновения её ладони по
всему телу паренька распространилось благодатное тепло, которое он никогда раньше не
ощущал. Она нежным звенящим голосом сказала твёрдо: "Вставай, тебе нельзя лежать.
Иди и ищи столбы". Паренёк встрепенулся и сел. Видение растаяло, как дымка. А может
это было и не видение вовсе? Правая щека подростка горела. Снег, налипший на нее,
расстаял и мокрыми каплями стекал за воротник. Илье стало действительно тепло, он ясно
чувствовал прилив каких-то новых сил. Паренек поднялся и снова пошёл, пытаясь
сообразить, какие столбы имелись в виду. Пройдя совсем немного, он неожиданно
наткнулся на электрический столб и мгновенно понял, о чем ему было сказано. Любая
линия электропередач неизбежно должа привести к населенному пункту, а значит к
спасению.
     Буря понемногу улеглась. Ветер еще свистел где-то высоко, но внизу уже было тихо.
Даже полная луна несколько раз выглянула из-за облаков, освещая заснеженую землю.
Проваливаясь в сугробы и выбираясь из них, Илья медленно продвигался от столба к
столбу. Неожиданно впереди себя наш путник заметил человеческую фигуру. Он
изумился: "Кто же ещё может бродить по степи сейчас?" Человек вроде и передвигался и
в тоже время стоял на месте. Подойдя поближе, Илья понял, что маячившей впереди
фигурой, был человек, повешенный на одной из опор ЛЭП. Качающийся на ветру мертвец
нисколько не испугал паренька; после смерти Ашота, ему уже ничего не было страшно.
Единственное, чего боялся сейчас подросток так это того, чтобы не потерять из виду свои
спасительные ориентиры - столбы. Он падал, поднимался и снова упрямо шёл вперёд.
Горизонт на востоке стал понемногу розоветь. Юноша вдруг ясно услышал пение петухов,
встречающих рассвет. Это означало, что человеческое жилье где-то совсем рядом. Илья
остановился, слезы потекли из едва раскрывающихся от усталости и холода глаз. Никогда
раньше незатейливые петушиные голоса не казались ему такими прекрасными и
величественными. Они стали для него настоящим гимном жизни. Собрав последние силы,
паренек ускорил шаг.
     Внизу за холмом лежала небольшая деревушка. Паренек уже не шёл, а полз к ней.
Добрался до первой хаты и, поцарапавшись в низенькое окошко, потерял сознание.
Услышав непонятные звуки, хозяин, сильно прихрамывающий на покалеченную ногу,
вышел во двор. Прямо у порога, он увидел лежащего без сознания полураздетого
паренька, невесть откуда прибившегося к ним. Мужчина позвал жену, и они занесли едва
дышавшего юношу в теплое жилище. Хозяйка расстирала обмороженные руки и ноги
Ильи водкой и изумленно приговаривала: "Да это просто чудо какое-то, что ты,
бедолашный, не замерз в степи. Ну, а я уж постараюсь тебя выходить". У паренька
начался сильный жар. Жена хозяина, как каждая украинская женщина, знала много
хороших трав и отпаивала ими его. Для того чтобы вылечить хлопчика, она применяла и
много других, известных только ей, целебных средств.
     Илья пробыл в беспамятстве почти две недели. В бреду всё вспоминал незнакомое
хозяевам имя Ашота и постоянно говорил о каких-то столбах. Очнувшись, паренек не
сразу и понял, где находится. Лежит он на теплой печи, в ногах мурлычет серая кошка,
уютная комната пуста, в святом углу иконы. Илья пристально посмотрел на образ
Богородицы с младенцем, ему показалось, что он уже где-то видел эти необыкновенные
карие глаза. Юноша напряженно стал вспоминать и понял, что такие же чудные глаза
были у той женщины, которая спасла его от смерти в ту страшную вьюжную ночь в степи.
Илья улыбнулся: "Так вот значит, кто это был". Скрипнула дверь и в хату вошла хозяйка с
подойником в руках. Увидев, что её больной раскрыл глаза и загадочно улыбается, громко
закричала: "Степане, Степане, я ж казала, що вин одужае".
     Илья стал постепенно выздоравливать. Дядя Степан и тетка Мария заботливо
относились к нему. Паренёк узнал, что их два сына мобилизованы в Красную армию и с
самого начала волны от них нет ни одной весточки. Дядя Степан сапожничал, и Илья стал
помогать ему. Когда паренек совсем окреп, он снова засобирался в дорогу. Хозяева
уговаривали его дождаться тепла, но Илья, как всегда был тверд в своем решении, тем
более, что Донбасс уже совсем рядом. Тетка Мария испекла 3 буханки хлеба - две серых и
одну белую и сказала: "Вот тебе серый хлеб на дорогу, а белый передашь от меня своим,
там в ваших краях, говорят, большой голод". Старики одели подростка потеплее и он
снова отправился в путь.
     Всё чаще и чаще стали попадаться измученные люди, тянувшие тяжелые груженые
тачки. Это голод гнал их из шахтерского края, заставляя менять свое скудное имущество
на продукты. Хлеб, приготовленный тёткой Марией, паренек давно уже съел, но белую
буханку не трогал. Помня уроки Ашота, он уже не стыдился попросить поесть. Еду давали
и на ночлег пускали. Так наш путник добрался до Красноармейска и, узнав в какой город
попал, сильно обрадовался, ведь до родной Горловки было рукой подать. Теперь он
старался придерживаться железной дороги, хотя это было очень опасно. Полотно
усиленно охранялось, немцы и полицаи, опасаясь диверсий партизан, расстреливали на
месте каждого подозрительного. Судьба хранила Илью. Вот уже показались знакомые
колхозные поля, на которых он вместе с классом собирал до войны колоски. Скоро,
совсем скоро он обнимет маму, отца, маленького брата. Сердце паренька сильно билось,
Илье хотелось не идти, а бежать, лететь домой. восемь месяцев невероятного,
изнурительного пути были позади. Несмотря ни на что, он дошел. То был февраль 1942
года.
    
     Глава 3
    
     Илья вошел в родной город и не узнал его. Небольшой промышленный городок,
жизнь в котором кипела и бурлила до войны, сильно изменился. Одни дома разрушены, у
других заколочены окна, над парадным входом его школы развевается флаг со свастикой.
Даже прохожих было мало; угрюмые и исхудавшие они старались бысто перейти улицу,
как-будто боялись чего-то, лишь двое мужчин с повязками полицейских шагали уверенно
и браво. Дойдя до городского парка, паренёк стал отыскивать глазами голубые ёлочки,
которые со школой они посадили во время субботника несколько лет назад. Нежные
деревца тогда хорошо принялись и стали быстро расти. В такое мрачное время года их
яркая зелень всегда оживляла парк. Сейчас от этих пышных елей остались одни низкие
пеньки, на которых янтарными слезинками проступала смола. Горько Илье было видеть
всё это.
     Подросток свернул на родную улицу. Она состояла из так называемых бараков -
домов, разделённых на двух хозяев, в одном из которых и жил Илья до войны. Паренёк
представлял, как несказанно, увидев его, обрадуется сейчас мама. Она, наверное, думает,
что её старшего сына и в живых-то нет. Паренёк подошел к своему дому и остановился в
недоумении. Первое, что бросилось ему в глаза - голые окна, на которых не было
белоснежных маминых занавесок, снег во дворе - ровный и никем не утоптанный, дверь
почему-то полураскрыта. Подросток отшатнулся, словно его ударили в грудь. Страшная
догадка пронзила его: "Неужели там никого нет?" Илья толкнул калитку, она тоскливо
запищала на ржавых петлях, а ведь отец всегда смазывал её. Паренёк открыл незапертую
дверь и родной дом дохнул на него нежилой пустотой. В уютных когда-то комнатах -
холодно и сыро. Пол покрыт слоем пыли, значит хозяева давно покинули свое жильё.
Деревянной мебели почти не было, она, наверное, сгорела в чьих-то печках. На
подоконнике недокуренная отцовская самокрутка, под кроватью порванный маленький
сандалик брата. Илья подошёл к уцелевшему комоду - может хоть записку оставили для
него? Пусто. В одном из ящиков лежал мамин голубой кашемировый платок, он всегда
так шёл ей. Подросток схватил платок, прижал его к лицу и горько заплакал: "Дорогие
мои, где вы сейчас? Я так долго шёл к вам." Никто не видел этих слёз и некому было
утереть их. Юная душа выдержала ещё один удар судьбы. Бережно сложив платок мамы,
Илья спрятал его на груди и направился к соседям, ведь они-то должны знать, куда делись
его родные.
     Испуганная хозяйка долго не открывала, она никак не могла поверить, что за дверью
стоит действительно соседский Илюшка, о котором больше чем полгода не было никаких
вестей. "Теть Клава, это вправду я, из Одессы пешком пришёл. Вы не знаете, где мои?"
Услышав знакомый голос, женщина впустила Илью в дом и сказала, сокрушенно качая
головой: "А твои ещё в июле 41 эвакуировались с заводом куда-то за Волгу." Она напоила
паренька чаем из вишнёвых веток и угостила матержениками, лепёшками из отрубей и
тёртого буряка. Илья достал свою заветную белую буханку, которую так старательно нёс
своим. Теперь этот хлеб есть некому, а тётя Клава вон тоже какая голодная. Хозяйка съела
кусочек хлеба, бережно подбирая каждую крошечку. Тётя Клава тихо проговорила:
"Поживи у меня, у тебя-то и топить нечем, а я из посадки дровишек немного навозила, но
только не попадайся на глаза к Луке Степанычу, он сейчас у нас начальником от немецкой
власти." Луку Степаныча Илья знал с детства. Этого человека не любили и боялись во
всей округе, поэтому и называли с презрительной учтивостью по имени и отчеству.
Ходили слухи, что он был секретным агентом НКВД, и по его доносам ночами из домов
исчезали люди, чтобы никогда уже не возвратиться назад. Родители запрещали своим
детям при нём даже есть крашеные яйца: узнает, что в доме празднуется Пасха, значит
семья попадёт в разряд "врагов народа" со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Лука Степаныч был почему-то совершенно лысым и, хотя всегда старался спрятать свою
плешь то под шапкой, то под соломенным брилем, его голый, обтянутый жёлтой с синими
жилками кожей череп наводил ужас на детей. Человеческая сущность остается
одинаковой при любом строе, он умел сотрудничать и с Советской властью, и с
гитлеровцами. Сейчас Лука Степаныч служил у немцев "квартальным". В его обязанности
входило сообщать новым властям о каждом человеке, прибывшем в его квартал и
уклонившемся от регистрации в комендатуре
     Некоторое время Илья пожил у соседки, но с наступлением тепла, ушёл в
родительский дом. Парню было стыдно объедать и без того несытую женщину. Пришла
весна, и трава зазеленела вроде, как всегда, и деревья распустились, как раньше, только
вот радости не было на душе. Подростку всегда казалось, что в эту пору у него выростали
крылья, но сейчас крылья почему-то не росли. Долгожданная весна была для него серой,
мрачной и голодной. Илья совсем уж было решил податься в село к дяде Степану и тёте
Марии. Он у них тогда хорошо освоил сапожное ремесло, стал бы помогать им, а, значит,
и хлеб свой не ел бы даром. Планам паренька не суждено было сбыться и на этот раз,
судьба уже приготовила ему свой новый крутой поворот.
     Однажды, ранним утром, когда Илья ещё крепко спал, раздался настойчивый стук в
дверь. Перепуганный подросток резко подскочил - ему спросонок показалось, что это
стучится та страшная ворона, которая пригрезилась в начале войны. Второй раз постучали
сильнее. Илья отворил. На пороге стоял Лука Степаныч в неизменном головном уборе из
соломы. На тонких сухих губах старика играла откровенно ехидная улыбка. Колючий
взгляд маленьких бесцветных глаз буквально насквозь сверлил паренька. Лука Степаныч
насмешливо проговорил: "Я же знал, что ты дома, поэтому и пришёл в такую рань. Вот,
держи повесточку." Он вложил в руку опешившего Ильи серый листок бумаги и добавил:
"Наша комендатура находится в бывшем дворце культуры в новой Горловке." Повернулся
и засеменил к калитке; дойдя до половины дорожки, оглянулся и, нажимая на каждое
слово, злобно процедил: "Любому, кто не явится по повестке - расстрел." Паренёк
посмотрел на принесённую бумагу. На ней чётко значились его фамилия, имя, отчество и
время, к которому нужно явиться - 8 часов утра. Не зная, что делать, он побежал к тёте
Клаве. Увидев повестку, женщина досадно сказала: "Выследил-таки Иуда. - и, тяжело
вздохнув, с горечью произнесла - Я не знаю, сынок, что ждёт тебя впереди, но, если не
пойдёшь, то расстреляют точно." Она положила в мешок паренька две варёных свёклы и
лепёшку - всё, что у неё было. И пошёл наш Илья навстречу неизвестности.
     Паренёк хорошо знал роскошный городской дворец культуры, построенный
незадолго до войны, он часто бывал здесь на концертах и пионерских слётах. Понятие
"бывший дворец культуры" никак не укладывалось в голове у подростка. Илья предъявил
повестку, и часовой отвёл его в какой-то кабинет. За столом сидел тучный пожилой
немец. Он внимательно оглядел паренька так, что тот поёжился от холодного
оценивающего взгляда, так на Илью ещё никто не смотрел. Немец что-то буркнул
невнятно, конвоир понимающе кивнул и повёл подростка по коридору. Они дошли до
танцевального зала, и часовой втолкнул Илью туда. Дверь захлопнулась, снаружи
послышался скрежет засова. В ранее просторном и светлом зале было темно и сыро. Здесь
уже сидело много молодых парней и девушек, и никто не знал, долго ли они пробудут тут,
а, главное, что ждёт их впереди. Выбраться из зала не было никакой возможности: окна
наглухо забиты с улицы, у двери стоит часовой. Прошло несколько дней, в течение
которых в зал вталкивались всё новые и новые молодые люди. В помещении собралось
уже очень много народа. И вот на рассвете молодёжь построили в колонну и под
усиленной охраной повели на вокзал. Там их посадили в товарный вагон, дверь которого
тщательно опломбировали и погнали на станцию Ясиноватая. Здесь из таких же вагонов, в
которых томились подавленные, не имеющие возможность бежать молодые люди,
сформировали целый эшелон, который двинулся на запад. Только теперь все ясно поняли,
что их в качестве рабов, везут в ненавистную Германию. Товарный вагон был забит
людьми до отказа. Лечь можно было только тогда, если положишь ноги на одного из
товарищей, а он при этом должен положить ноги на тебя. Пол устлан тонким слоем
соломы, вот тебе и вся постель. Лишь на третьи сутки пути молодым людям дали немного
хлеба и воды. Однажды, когда поезд стоял на одной из остановок, станцию начали
бомбить. Это были наши советские бомбардировщики. Вокруг оглушительно грохотали
взрывы, а в вагоне радовались: "А они, гады, брешут, что Москва сдалась и Красная
Армия разбита. Вот она показывает фрицам зубки". Илья, забившись в уголок, думал:
"Вот, если бы бомба попала в их эшелон, тогда может удалось бы бежать, а если нет, то
пусть его лучше убьют, только бы не стать немецким рабом". Самолёты с красными
звёздами на борту улетели, оставив после себя развороченную колею и разбитый товарняк
с вражеской боевой техникой. А эшелон с рабами XX века снова тронулся на запад.
     Поезд с бесплатной рабочей силой шёл в Германию очень быстро, словно бежал от
кого-то. Бежать действительно было от кого - немцы сильно боялись постоянных
диверсий партизан, и такие эшелоны пропускали в первую очередь. Гитлеровцы
прекрасно понимали, что, если поезд подорвут, мало того, что они лишатся очередной
крупной партии рабов, да и все молодые здоровые люди, находящиеся в вагонах,
несомненно пополнят ряды народных мстителей. Выходит, что фашисты могли оказать
сами себе "медвежью услугу", а партизанам - неоценимую помощь. Так стремительно
мчались по Украине, территория которой была охвачена активным партизанским
движением. Как только пересекли польскую границу, ситуация резко изменилась. Поезд
стал двигаться очень медленно с частыми и длительными остановками, ведь здесь немцам
уже нечего было бояться. По сравнительно небольшой Польше ехали почти две недели. И
вот впереди она, фашистская Германия - непостижимая, зловещая и ненавистная. Что
ждёт её безропотных восточных рабов? Поглотит ли она их всех в своей жестокой
роковой пучине или кого-то пощадит, оказавшись не совсем такой, какой её
представляли? Никому не дано было тогда знать ответы на эти вопросы.

Глава 4.

     В пограничном городке Брест-Литовске прибывших выгрузили из эшелона. Стоял
хмурый, мрачный день. Моросил мелкий неприятный дождь. Несмотря на лето, было
холодно. Ласковое солнышко всё же дерзнуло несколько раз выглянуть из-за серых туч и
обогреть молодых людей. Парни и девчата, щурясь, улыбались ему, ведь они почти месяц
провели в полутьме душных и вонючих вагонов.
     Педантичные немцы страшно боялись занести в свою страну заразу, привезённую от
рабов из немытой, грязной, по их мнению, России. Здесь Илья впервые увидел, как
нацисты разделяют народы по сортам. На одежду рабов прикреплялись специальные
знаки: на робы славян вешался знак "ОСТ", а к одежде не казнённых же евреев крепилась
красноречивая звезда. Ярлыки эти снимать строго запрещалось, поскольку они
подчеркивали, что люди, носящие их, принадлежат к низшей ветви человечества и близки
к животным. Прибывших разбили на небольшие группы и погнали в баню, где они
должны были вымыться и побриться наголо. Вся одежда их подлежала сожжению. Илье
нисколько не жалко было своих, выношенных донельзя, штанов и рубашки. Его сильно
угнетало то, что придется расстаться с дорогим для него маминым платком, который он
постоянно носил на груди. Пареньку казалось, что эта вещь хранит чуточку её тепла. Илья
стал лихорадочно думать, как спасти платок. Седой санитар, следивший за порядком,
показался подростку не особо суровым. Паренёк дождался пока вся их группа пройдёт в
баню, и обратился к надсмотрщику.
     Ко всем достоинствам нашего героя нужно добавить ещё одно - Илья не плохо, а
скорее даже хорошо говорил по-немецки. Этому послужило несколько причин. Дело в
том, что отец Ильи из-за неблагонадёжности получил так называемый "волчий билет", по
которому он не имел права жить на одном месте больше шести месяцев. Семье
приходилось часто переезжать. Они попадали и в сёла, где жили бывшие немецкие
колонисты. Общительный Илья дружил с немецкими детьми, научился понимать их речь
и стал понемногу говорить на ней. Спустя некоторое время семья переехала уже на
постоянное место жительства в Горловку. Илья пошёл в школу, где работал очень
хороший учитель немецкого языка. Он заметил способного ученика и много сделал для
того, чтобы тот ещё лучше изучил язык. Вот эти знания и пригодились сейчас Илье.
Паренёк пустился даже на лесть, назвав санитара "господин офицером": "Разрешите мне
оставить у себя эту вещь, это память моей матери". Услышав немецкую речь и приятное
обращение, тот удивленно вскинул брови и двумя пальцами взял лоскут голубого
кашемира. Сердце у паренька замерло. Санитар брезгливо стряхнул платок и
великодушно протянул его подростку. Несказанно обрадованный паренёк сунул платок
далеко под лавку и побежал мыться. После бани Илья, как и все, одел выданные ему
полосатые брюки и куртку и, оглядевшись, извлёк из-под лавки своё сокровище, снова
спрятал его на груди. Платок был для паренька прочной, ни для кого не видимой
ниточкой, связывавшей его с матерью. Ему, по сути дела, ещё совсем ребёнку,
брошенному в сумасшедший водоворот войны, казалось, что мама незримо находиться
где-то рядом и постоянно бережёт своего сына. Молодых людей, вымытых, переодетых в
красноречивую полосатую форму, ярко выделявшую их от окружающих, посадили в
продезинфицированные вагоны и погнали в западную Германию.
     Так наш герой попал в знаменитый большой немецкий город Кёльн. Здесь находился
крупный распределительный пункт, несколько напоминавший древний чудовищный
рынок рабов. На нём были и покупатели - сытые, уверенные в себе немцы, нуждающиеся
в дешёвой рабочей силе, и живой товар - голодные, несчастные рабы, привезённые из
оккупированных стран. На Илью обратила внимание высокая рыжеволосая немка, жена
одного среднего бауэра. Она решила, что, если этого светлого голубоглазого паренька
немного откормить, то из него может получиться неплохой работник. Покупательница
приобрела его и ещё двух поляков постарше. Их привезли в поместье, где они теперь
должны будут жить и работать. Здесь уже находились несколько поляков и голлландцев.
Всех работников разместили на чердаке, под которым располагалась кухня. От вкусных
запахов готовящейся пищи у Ильи кружилась голова, рот наполнялся слюной. Больше
всего пареньку хотелось сейчас есть. Расчётливые хозяева хорошо усвоили старинную
истину, что голодный слабый раб не может быть полноценным тружеником, потому его
нужно хоть как-то кормить. Кухарка принесла каждому по солидному ломтю типичного
немецкого, серого хлеба и тушёную капусту. Такого хлеба паренёк никогда прежде не
видел, он был испечён из целых, предварительно сваренных зёрен пшеницы. Дали даже по
кусочку белого хлеба из муки и кружку кофе. Бауэр был владельцем довольно крупного
участка земли, на котором выращивались овощи, кроме того, он держал небольшую
свиноферму. Илью, как новенького, приставили ухаживать за свиньями. Он должен был
натирать на тёрке огромное количество кормовой свёклы, смешивать её с комбикормом и
раздавать животным. Он обязан был также вычищать навоз из свинарников.
Непривычный для слабого паренька тяжёлый сельскохозяйственный труд сильно
изматывал его. Кроме того, подросток панически боялся свиней огромных, ненасытных и
вечно орущих, а бояться было чего. Один поляк предупредил его: "Опасайся этих тварей,
они запросто могут отхватить человеку руку. Любое увечье работника - это прямая дорога
в концлагерь, калеки здесь не нужны. До тебя уже был один белорус, свинья откусила ему
кисть правой руки и хозяин, не задумываясь, избавился от него." Бауэр ревностно следил,
чтобы все его животные были сытые и чистые, в случае малейшего, по его мнению,
нарушения порядка, Илью неминуемо ждала плетка.Так Илья проработал с месяц, а с
наступлением засухи его отправили еще и на полив капусты. Он вытаскивал воду из
глубокого колодца и ведрами таскал её на грядки. Работу заканчивал за полночь,
поскольку хозяин считал, что белые капустные головки хорошо видны, а значит поливать
их можно и в темноте.
     Однажды подросток, уже будучи сильно уставшим, набирал, наверное, сотое за день
ведро, не удержал его и окатил сам себя ледяной обжигающей водой. Переодеться ему не
разрешили, поскольку не было во что. Пришлось работать в мокрой одежде. Дул
прохладный ветерок, Илья очень замерз. Под утро у паренька начался сильный жар, и
выйти на свинарник он уже не смог. Утром кухарка принесла ему завтрак. Надеясь, что
еда придаст сил, Илья съел кусок хлеба и выпил чай. Жар не спадал, паренька трясло, как
в лихорадке. Под конец дня на чердак поднялся хозяин. Увидев, что посуда пуста, он
достал плетку, которую постоянно носил с собой и страшно стал хлестать ею больного.
Бил с остервенением и, казалось, испытывал при этом несказанное удовольствие. Хозяйка
за чем-то позвала его и он, грубо ругаясь, ушёл. Все тело паренька, нывшее от высокой
температуры, горело и ломило теперь еще и от ударов плетки. Уткнувшись в мамин
платок, Илья горько и безутешно плакал. Он никак не мог понять, за что его избили, ведь
ему и без того так плохо. Вечером подросток пожаловался поляку, они хорошо научились
понимать дуг друга. Тот объяснил не искушенному в тонкостях здешних нравов Илье, что
ему нельзя было есть, ведь тот, кто не работает - не имеет права на еду. На следующее
утро снова принесли пищу, но наученный горьким опытом паренек, не притронулся к ней.
Ему становилось все хуже. От неспадающего жара он временами стал терять сознание.
     В бреду снова чудилась проклятая черная ворона, кружившая над ним. Очнувшись,
Илья услышал, как совсем рядом на крыше ласково и мирно воркуют голуби. Снизу
доносился разговор хозяев, знание немецкого снова пригодилось пареньку. Бауэр решил
сдать больного в концлагерь, хозяйка возражала. Она была человечнее своего мужа и
настаивала на том, чтобы Илью отвезли в больницу, а там пускай делают с ним что хотят.
Муж послушал слишком, по его мнению, свою гуманную супругу. Так наш герой оказался
в лазарете. Здесь сестрами милосердия работали голландские монахини. Не имея
практически никаких хороших лекарств, они делали чудеса, потому что, наверное, были
действительно милосердны. Молчаливые, строгие, скромные девушки вылечили Илью от
воспаления легких и поставили его на ноги.
    
     Паренек стал поправляться, на его бледных щеках появился даже легкий румянец.
Однажды в лазарет пришел высокий плотный мужчина средних лет. В нем не было
привычных высокомерия и надменности. Внимательно оглядев Илью, он просто и даже
дружелюбно сказал через переводчицу: "Меня зовут Отто Вебэр, ты будешь работать в
моей строительной бригаде". Такое человечное отношение к нему со стороны немца очень
удивило Илью, и он сразу же согласился, хотя был ли у него выбор. Бригада, в которую
попал Илья, занималась строительством хозяйственных складов. Она полностью состояла
из выходцев из оккупированных Германией стран. Руководителем и воспитателем в ней
был немец Отто Вебер. Он не имел семьи и жил вместе со всеми в бараке, только в
отдельной благоустроенной комнате. Бригадир строго следил, чтобы все работы четко и в
срок выполнялись и лениться никому не позволял. За последнее время у паренька, как и у
всех обездоленных войной людей, сложилось свое, присущее тогда всем представление о
немцах. Они все казались ему безжалостными, жестокими, приносящими только зло и
унижение. Господин Вебер как-то не укладывался в это представление, он был
уважительным к своим работникам и в каждом из них видел, прежде всего, человека. За
несколько месяцев простой украинский паренек и немецкий бригадир сблизились и даже
подружились. Знание немецкого языка, которое Илье волей или неволей приходилось
совершенствовать, во многом способствовало этому.
     Неподалеку от участка, где работал Илья, находился завод, производящий
огнеупорный кирпич. Здесь были особые, необычные рабочие. На заводе трудились дети.
Хотя понятие "рабочие дети" кажется чудовищным и не укладывается в голове, это было
действительно так. Детям, тоже привезенным в качестве рабов было всего по 10 - 12 лет.
Они медленно погибали от истощения и тяжкого изнурительного труда. Однажды,
посетив завод по каким-то служебным делам, бригадир открылся Илье еще с одной
неожиданной стороны. Отто Вебер возмущенно сказал: "Вот сволочи, что они делают,
ведь это же дети, а их морят голодом, заставляют работать по 16 часов в сутки, а тех, кто
не выдерживает истощения, как подопытных кроликов отправляют в спецлагерь для
испытания на них новых лекарств". Говоря так, он внимательно, испытующе смотрел на
Илью, словно ждал, какая у того будет реакция. У паренька от услышанного слезы
навернулись на глаза, он негодующе сжал кулаки и с горькой досадой выдохнул: "И
помочь же им, наверное, ничем нельзя". Бригадир тихо спросил: "А ты хотел бы им
помочь?", и Илья без колебаний твердо ответил: "Да". Далеко не каждый человек, будучи
на его месте, мог сейчас дать утвердительный ответ. Не ровен час - и попадешь в гестапо
за то, что не сумел сдержать свои чувства. Наш герой не мог поступить иначе, слишком
жалко ему было несчастных детей, ведь ему-то жилось куда легче. В серых умных глазах
Вебера, в которых глубоко таилась какая-то постоянная тоска, блеснул радостный огонек.
Удовлетворенно улыбаясь, мужчина сказал: "Я научу тебя, как сделать это и мы добьемся,
чтобы их хотя бы кормили лучше". "Я сделаю все, что вы скажете," - с жаром прошептал
Илья.
     За дело взялись с большой осторожностью. Для того чтобы полосатая роба не
бросалась в глаза, Отто дал Илье другую одежду. В поношенных, но чисто выстиранных
рубашке и брюках он стал похож на простого немецкого паренька, не вызывающий
никаких подозрений. Спрятавшись в кустарнике, Илья некоторое время наблюдал за
территорией завода. У паренька сердце обливалось кровью при виде этих, так называемых
рабочих, росточком не многим более метра. Дети уже не были похожи на детей. Это были
скорее маленькие изможденные старички с синеватыми, сморщеными от голода
личиками. Они волокли тяжелые, груженные сырым кирпичом тачки для обжига в печах,
а потом тащили их обратно. Илья обратил внимание на невысокого паренька, который
был, видимо, покрепче и постоянно старался помочь малышам. Говорил он по-русски.
Охраны особой не было. Куда мог уйти отсюда обессиленный ребенок, зная, что он
никому не нужен в чужой стране. Илья тихонько подкрался к колючей проволоке и
пальцем поманил к себе паренька. Тот, глядя недоверчиво и подозрительно, все же
подошел, услышав русскую речь, широко улыбнулся: "Я свой". Илья проговорил: "Я
слышал, что вас здесь почти не кормят". Паренек кивнул: "Да, сил уже нет никаких.
Каждое утро пачками отправляют куда-то, наверное, в газовую камеру". "Нет не в камеру,
- уточнил Илья, - вас увозят в лабораторию, где, словно на мышах, будут испытывать
новые таблетки". "Какая разница, - горько усмехнулся паренек, - выхода все равно нет".
"Есть, - убежденно проговорил Илья. - Вы забастовку устроите, она точно поможет". "А
как?" - оживился собеседник. "А вот так: вы утром не приступайте к работе, а станьте
возле конторы и орите во всю головушку: "Кушать, кушать!" "Как по-немецки будет
"кушать"?" - спросил паренек заинтересованно. "Знаю, - с достоинством ответил Илья -
Эссен". И настойчиво добавил: "Сделайте так, обязательно поможет, немцам, ведь все
равно работа нужна, никуда не денутся, будут лучше кормить". Паренёк согласился:
"Попробуем, хуже не будет". Увидев, что малыши обратили на них внимание,
собеседники разошлись.
     Через несколько дней Отто Вебер вызвал Илью к себе в кабинет. Паренек вошел,
плотно прикрывая двери. Сурового, всегда сдержанного бригадира было не узнать: глаза
его сияли, довольно потирая ладони, он радостно сказал: "Получилось. Детвора на заводе
устроила-таки забастовку, почти весь день они не работали и просили кушать,
администрация вынуждена была дать им по куску хлеба и по миске свежей горячей
баланды. Теперь их так кормят постоянно". Господин Вебер положил на плечо паренька
свою большую горячую ладонь и, тепло глядя в глаза, тихо проговорил: "Молодец, Вилли,
давай я тебя так буду называть, ведь русское имя Илья и немецкое Вилли очень похожи".
Илья согласно кивнул. "И еще, - добавил - у меня хорошие новости для тебя: ваша
Красная армия гонит фашистов от Москвы". От этой их маленькой победы, и от новости,
сказанной бригадиром, на душе у Ильи стало светло. Из кабинета он вышел, опустив
глаза, чтобы никто не мог увидеть появившейся в них радости. Он снова взялся мешать
раствор, а в наблюдательном уме его появилась одна интересная мысль. Сообщая ему
новость, Вебер произнес одно особенно неожиданное слово. Он сказал, что ваша армия
гонит фашистов, не назвав их нашими, значит, выходит, что он сам не фашист.
     Вездесущая тайная полиция все же пронюхала что-то. Двое гестаповцев пришли на
участок и стали выяснять, кто из рабочих мог общаться с взбунтовавшимися детьми.
Бригадир заверил их, что все подчиненные находятся под строгим его надзором и
покинуть участок не могут. По опыту Отто Вебер знал, что полиция не успокоится, пока
не найдет зачинщика забастовки. Он отвел Илью в какое-то недостроенное здание и велел
спрятаться там, в узкой нише под полом, скрючившись в три погибели. Паренек просидел
там несколько дней. Когда все утихло, бригадир перевел его на другой, более безопасный
участок. Не знал наш герой, да и не мог знать тогда, что, давая ему задание организовать
забастовку, Отто Вебер проверял его. Эту проверку Илья выдержал с честью, показав себя
настоящим человеком, способным вступить в борьбу со злом.
     Удачное проведение забастовки еще более сблизило Илью и Отто Вебера. По
вечерам бригадир стал приглашать паренька на прогулки. Сбросив с себя опостылевшую
полосатую робу, Илья переодевался в нормальную человеческую одежду, и они шли
гулять. Со стороны немолодой мужчина и юноша с голубыми глазами казались отцом и
сыном, мирно беседовавшими между собой. Они прохаживались по старинным улицам
Кельна, подолгу останавливаясь за чем-то, то у арки большого дома, то у магазина или
аптеки. За время этих прогулок Илья хорошо изучил город и не знал того, что город,
вернее честные его горожане тоже хорошо изучили его. Однажды господин Вебер и его
постояный спутник прохаживались по мосту через Рейн. Отто Вебер, задумчиво глядя в
воду, неожиданно сказал: "А вот здесь на дне реки лежит много денег, - и, чуть помолчав,
насмешливо добавил - и мои зубы тоже". Паренек давно уже заметил, что у бригадира
вставные челюсти, но что произошло с его зубами, он конечно же, не знал. Илья понял,
что Отто Вэбер не зря сказал это и, что сейчас он откроет какую-то великую тайну. "А что
случилось здесь?" - почти шепотом спросил юноша. Господин Вебер закурил, нервно
барабаня пальцами по перилам. "На этом мосту, названному в честь знаменитой династии
Гогенсолернов, почти 10 лет назад меня взяло гестапо," - проговорил Вебер. "За что?"-
спросил Илья. "А ты как думаешь?" - молвил Отто, пытливо глядя на собеседника.
Юноша чувствовал, что этот вопрос был задан неспроста - бригадир проверял, достаточно
ли они узнали друг друга. "Думаю за то, что вы - коммунист" - с жаром выдохнул
паренек. Бригадир довольно улыбаясь, сказал: "Молодец, Вилли, я давно был уверен, что
ты понимаешь больше, чем кажется. Да я - коммунист и антифашист, был партийным
казначеем, когда Гитлер пришел к власти, мне нужно было срочно спрятать кассу. И вот,
когда я нес чемодан с ней по этому мосту, гестаповцы напали на меня, чтобы деньги не
достались врагам, я выбросил все 3 тысячи марок прямо в реку, за что получил дикие
удары в челюсть и мои зубы посыпались вслед за деньгами". Отто Вебер старался
казаться спокойным, но воспоминания, видимо, сильно взволновали его, он тяжело
дышал, мускулы на крупном лице часто дергались. "Потом был концлагерь и развод с
женой. Освободили меня перед самой воиной, нацисты, наверное, решили, что голод и
пытки сломили меня, но, увы..." - он закончил рассказ нарочно намеком, как бы
предоставляя юноше самому делать дальнейший вывод. Илья был потрясен: теперь, когда
Вебер раскрылся перед ним, он стал для подростка еще ближе. Пареньку захотелось
прижаться щекой к широкому плечу бригадира, но он сдержался, боясь показаться
маленьким и несерьезным, ведь ему доверили сейчас совсем взрослую тайну. После
долгого молчания, когда собеседники окончательно справились с охватившими их
чувствами, Отто Вебер просто сказал "Вилли, я попрошу тебя выполнить одно мое
поручение, для этого ты станешь работать в Кельн-Весте, в западном пригороде Кельна."
     Кельн-Вест находился почти на самой границе с окупированной гитлеровцами
Франции. Он был крупной узловой железнодорожной станцией. Все воинские эшелоны,
сформированые во Франции и направляемые на восточный фронт проходили именно
через нее. Шли поезда и в обратную сторону, они везли на отдых немецкие части,
истрепанные и обескровленные в боях с русскими. Отто Вебер просил Илью,
прогуливаясь неподалеку от станции, запоминать: какие эшелоны проходят через нее и
какие на них находятся грузы. Платформы военных поездов были тщательно
замаскированы, но, несмотря на это, совсем не трудно догадаться, что все они перевозят
тяжелую технику. Спустя несколько дней бригадир спросил: "Я думаю, что ты уже
разобрался, какие грузы находятся на поездах?" "Конечно, это пушки и танки".
Таинственно глядя на паренька, Вебер мягко проговорил: "Вилли, я бы очень хотел,
чтобы ты замерял точную ширину гусеницы танка "Тигр", который совсем недавно
поступил на вооружение". Илья удивился такому пустяковому и несерьезному заданию,
которое, как, ему казалось, не имеет никакого смысла, но задача поставлена, значит нужно
ее выполнять. Паренек стал обдумывать, как это сделать. Он долго бродил вокруг
станции, близко к вагонам подойти нельзя, его сразу заметят. Илья обратил внимание на
худенького мальчика, который смазывал колеса вагонов мазутом во время остановок.
Мальчуган, несомненно, был русским, поскольку все время тихонько напевал родную
"Степь да степь кругом."
      Улучив момент, Илья познакомился с ним. К большой радости обоих оказалось,
что они земляки: наш Илья - горловчанин, а Вася, так звали мальчика, до войны жил в
Мариуполе. Родные места всегда очень сближают людей на чужбине. "Васёк, поможешь
мне в одном деле", - попросил Илья. "В каком?" "Мне нужно знать ширину гусениц вон
тех танков". Мариуполец даже не стал спрашивать, зачем это ему, а с достоинством
ответил: "Да для земляка, что хочешь сделаю, только сантиметра у меня нет". "А тебе он
и не нужен, ты используй ручку своей кисти: приложи её к гусенице и отметинку поставь,
только замерь точно, это очень важно". "Товарняк этот я как раз сейчас буду смазывать,
приходи завтра, может что и получится", - Васёк заговорщически подмигнул и, схватив
ведро с мазутом, побежал к поезду. На следующий день Илья пришёл на станцию.
Земляки снова встретились. Большие синие глаза Васька были наполнены досадой, он
сокрушенно развёл руками и огорчённо сказал: "Илюха, ничего не получилось, ручка
слишком коротка, чтобы замерять эту проклятую гусеницу". Мальчик чуть не плакал, уж
очень ему хотелось помочь новому другу. Немного поразмыслив, Илья спросил: "А ты
сможешь попросить поменять свою кисть на более длинную?" "Конечно, смогу, -
обрадовался Вася, - ты только приходи сюда позже, дня через три". Вечером мариуполец
постарался объяснить мастеру, что кисть очень коротка, из-за чего он недостаточно
хорошо смазывает колёса, а значит работу свою выполняет плохо. Немецкого Вася не
знал, поэтому использовал язык движений и жестов. Он, как заправский актёр, приседал,
крутил руками, изо всех сил пытаясь показать, что смазка не достигает нужной глубины
колеса. Не подозревая ни о каком подвохе, немец выдал усердному рабочему новую кисть
с длинной ручкой.
      Илья явился в условленное время. Смеркалось, но станция хорошо освещалась. По
платформам в ожидании поезда важно прогуливались немцы в военном и штатском, от
вагона к вагону перебегали суетливые смазчики, но Васька нигде не было. У Ильи жгучей
тоской заныло сердце: неужели провал, неужели гестаповцы выследили дружка и пытают
его теперь у себя в участке? Прошло ещё с полчаса, надежда встретиться с Васьком таяла
с каждой минутой. Вдруг возле поезда, стоящего совсем рядом, появился чумазый
мальчуган. Он вылез прямо из-под вагона. Мальчик до неузнаваемости был испачкан
пылью и мазутом, и только по синим глазищам Илья узнал в нём дорогого друга. Никакая,
даже самая ужасная грязь не смогла бы скрыть той радости, которой светился Васёк. Он с
гордостью протянул кисть с длинной ручкой, на которой стеклом была выцарапана
нужная отметина. Илья вытащил линейку и с точностью до миллиметра замерял
расстояние от начала ручки до царапаны. Паренёк вернул смазчику кисть и шёпотом
проговорил: "Ох, земляк, если бы ты знал, как я тебе благодарен". Васёк с достоинством
ответил: "Ничего, чем можем, тем поможем". Он поднял ведро и, весело размахивая
кистью, с которой в разные стороны летели капли черного мазуту, помчался к
подходящему эшелону. Илья доложил Отто Веберу, что поручение его выполнено.
Паренёк догадывался, что бригадир будет доволен, но о том, что эта новость вызовет у
него такую бурную рекцию, и подозревать не мог. Всегда сдержанное лицо Вебера
просияло каким-то детским восторгом. "Вилли, дорогой мой, если бы ты знал, какой ты
молодец", - выдохнул он, потом схватил Илью, прижал к своей широкой груди, совсем
уже неожиданно, как пушинку подкинул его вверх и также легко поймал. От этого полёта
у паренька на мгновение даже дух перехватило. Илья недоумевал: надо же, такой
солидный мужчина, а радуется, как ребёнок какой-то чепухе. Нашему юному герою и в
голову не могло прийти сейчас, что он оказал неоценимую услугу странам
антигитлеровской коалиции. Отто знал, что сделанный пареньком замер, был отнюдь не
чепухой. "Тигры" были тогда новейшим видом вооружения германской армии,
информация о которых была строго засекречена, и получить её никому не удавалось.
Ширина же гусеницы позволяла вычислить практически все основные технические
данные танка: и толщину брони, и калибры пушки и пулеметов, установленных на нём, и
даже количество экипажа. Илья узнает об этом намного позже.
      Отто Вебер всё больше и больше убеждался, что этот смышленый русский
мальчик, не по годам проницательный и исполнительный, станет для него незаменимым
помощником, и он решил сделать его связным между группами антифашистов,
действовавших в Кёльне. Для этого было несколько предпосылок:
       Илья был внешне похож на немца, поэтому особых подозрений у гестапо вызывать
не мог, он хорошо уже ориентировался в городе и неплохо знал немецкий язык. Была и
ещё одна немаловажная, может и жестокая причина: Вилли для всех здесь чужой, и
родственными узами ни с кем не связан, значит в случае провала, никто не станет
разыскивать и оплакивать его. Вот и первое задание. Илье предстояло передать
информацию от Вебера к другому участнику движения сопротивления. Отто
инструктировал: "Путь твой пройдёт через лес, там встретишься с лесничим, и только
после того, как он назовёт пароль, возьмёшь у него записку. Дальше выйдешь на
трамвайную остановку "Нойль Кёльн", на которой к тебе подойдёт человек и скажет
пароль, потом следуй за ним". Паренёк недоуменно спросил: "А как он будет знать, что
именно ко мне нужно подойти?" Вебер мягко улыбнулся: "Все, кому надо, Вилли, тебя
давно уже знают, ведь я водил тебя по городу не просто".
      Старинный лес скорее походил на городской парк, настолько был ухоженным и
аккуратным, как, впрочем, и всё у немцев. Из куста акации, навстречу Илье выбежал
толстый рыженький щенок с длинными висячими ушками, он дружелюбно замахал
хвостиком и побежал впереди. 
Тропинка свернула налево, щенок оглянулся назад, его умные чёрные глазки словно
говорили: "Нам сюда". Илья невольно последовал за ним, изумляясь про себя: "Неужели
и он меня знает?" Дествительно, вскоре они вышли на поляну, на которой стоял домик
лесника. Из двери вышел сухонький крепкий старичок, лопоухий проводник стал
ластиться к нему. Лесник приветливо улыбнулся пареньку и, назвав пароль, вложил в руку
связного записку, скрученную в виде сигареты. Илья направился дальше, и щенок снова
увязался за ним. Так шли долго. Лес стал редеть, впереди ясно слышался звон трамваев.
Пёсик лизнул руку паренька и повернул назад, решив, видимо, что миссию свою он
выполнил. На остановке Илья присел на лавочку и стал ждать. Из подъехавшего трамвая
вышли несколько человек; один из них, проходя мимо, тихо произнёс пароль, и зашагал
дальше. Помня инструкцию, паренёк пошел за ним. Они пересекли несколько кварталов и
спустились в городской туалет. Мужчина вошёл в одну кабину, Илья в другую.
Перегородки между кабинами неплотно подходили к задней стене, из-за этого там был
небольшой промежуток. В этом промежутке появились два плотно сложенных пальца,
нетерпеливо потирающих друг друга. Связной всё понял и вложил в них обе записки.
Пальцы исчезли. Он поступил так же и, просунув в щель свои пальцы, получил бумагу,
которую нужно передать Веберу. Из соседней кабины послышался шум воды из сливного
бачка, и Илья тоже открыл у себя воду, ничего не поделаешь - конспирация есть
конспирация. Оба связные обменялись информацией, не сказав ни слова друг другу, и
покинули туалет.
      Бригаду, руководимую Отто Вебером, городские власти направили на расчистку
завалов, которые появились после бомбёжек. Первую бомбардировку старинный Кёльн
испытал на себе в 1942 году в ночь с 30 на 31 мая. 1200 самолётов союзников пролетели
тогда над городом, обильно посыпая его бомбами. Бомбардировщики шли в 3 захода, по
400 машин в каждом. Небо, от летящих в нём самолётов, казалось покрытым страшным
ревущим ковром, от чего такие бомбардировщики получили название ковровых. С тех пор
воздушные атаки продолжались почти каждый день. Завалы от разрушенных домов
перекрывали улицы и дороги, их необходимо было срочно расчищать. Кроме того, нужно
было разбирать стены полуразрушенных многоэтажек. Стены их едва стояли, от любого,
даже самого малейшего толчка могли рухнуть, похоронив под собой всё живое. Кого
немцы могли послать на такую опасную работу, конечно же, своих восточных рабов.
      После очередной бомбёжки Вебер вместе со своими подчинёнными отправился на
работу. Его Вилли шёл рядом. Жуткая картина вокруг. Вот бомба попала в жилой дом и
разрушила его не до конца. Словно гигантский чудовищный нож разрезал здание
пополам. Одна половина дома лежала в виде дымящихся руин, другая ещё стояла.
Внешняя стена квартир отвалилась и оголила человеческое жильё. На покорёженной
арматурине беспомощно висела детская коляска. Кто знает, где сейчас её крохотный
хозяин? Может лежит внизу раздавленный кирпичами, а может мать, услышав сирену
воздушной тревоги, успела всё же вынести его из квартиры. Из коляски выпало
белоснежное детское одеяльце, отороченное розовыми кружевами. Оно опустилось на
груду кирпича, штукатурки, обломанной мебели, на которой уже появлялись языки
пламени. Огонь безжалостно лизнул кружево, мгновенно превратив нежную кисею в
облачко дыма и горстку серого пепла. На стене одной из квартир висело радио. Провода,
подходящие к нему, чудом уцелели и оттуда доносилась весёлая музыка, звучала
беззаботная, знакомая всем "Мой любимый Августин". Сладкая песня была
кощунственной, дикой насмешкой над развалинами и пожаром. Казалось, что этим
приторным голосом певицы сам дьявол хохочет сейчас, упиваясь человеческим горем. У
Ильи мороз побежал по коже. Музыка переворачивала душу и, видимо, не только ему.
Один немецкий солдат выхватил пистолет и несколько точных выстрелов в куски
разнесли чёрную тарелку. Пряча оружие в кобуру, он злобно выругался: "Заткнись, и без
тебя тошно".
      Илья взглянул на Вебера, тот шёл молча, угрюмо смотря на происходящее, а в
серых глазах не кричала, а выла тоска.
      Вот уже несколько месяцев наш герой был связным в немецком движении
Сопротивления. Он постоянно ездил по городу, передавая информацию от одной группы
антифашистов к другой. Подпольное движение строго законспирировано, его члены не
знали более двух своих соратников, да нельзя было иначе, ведь в гестапо работали
классные специалисты, добросовестно выполняющие свои обязанности. Илья понимал,
что ходит по краю пропасти и в любую минуту может сорваться в бездну, возврата из
которой нет. Боялся ли он? Трудно однозначно ответить на этот вопрос: как и каждый
молодой человек в свои 17 лет, он очень любил жизнь, но жить, безропотно смирившись с
положением раба, не мог. Пареньку больше всего на свете хотелось вернуться домой, в
свою родную страну, обнять дорогих маму, отца и брата, но сделать этого нельзя, пока
фашисты хотят поработить его Родину, значит с ними нужно бороться, где бы то ни было,
и судьба предоставляет ему такую возможность даже здесь в Германии.
      Как-то бригада Ильи занималась своим обычным теперь, повседневным делом,
разбирала завалы полуразрушенного высотного дома. Стены его, составляющие коробку,
рухнули, а вот перегородка, стоящая посередине, почему-то уцелела. Стена эта упрямо
возвышалась над руинами, грозя рассыпаться в любую минуту. Бить снизу нельзя: она
упадёт и раздавит копошащихся под ней людей. Единственный благоразумный выход из
этой ситуации - попробовать добраться по соседним разваленным стенам как можно
выше и накинуть на злосчастную перегородку толстую длинную верёвку. Потом можно
отойти в безопасное место, дёрнуть за верёвку и стена безусловно рассыплется, а жертв
удастся избежать. Илья был самый молодой, а значит - самый ловкий, его и отправили на
это рискованное задание. Словно настоящий скалолаз, паренёк полез вверх, то руками, то
ногами цепляясь за шатающиеся выступы кирпича и арматуры, и набросил всё-таки петлю
на страшную стену. Подросток благополучно спустился вниз, как вдруг раздался вой
воздушной тревоги. Граждане Германии ринулись в бомбоубежище, а вот рабам там быть
не полагалось. Побежали в следующий квартал и спрятались в подвале разрушенной
больницы. Налёт закончился, все вернулись на работу и с облегчением увидели, что
взрывная волна разрушила упрямую стену. Только сейчас Илья ощутил непривычную
пустоту на груди в том месте, где всегда хранил мамин платок. Он сунул руку под куртку
и обмер. Платка не было. Платок был приколот булавкой к нижней рубашке у самого
сердца. Булавка, видимо, расстегнулась, и он выпал, может тогда, когда Илья поднимался
по обломкам стены, или когда бежал в подвал. Да какая разница когда, самое страшное,
что дорогой голубой лоскуток потерялся и потерялся навсегда, найти его в этом хаосе
невозможно. Паренёк стоял, онемев, словно пригвождённый к земле, одному только ему
несчастьем. Пока платок был с ним, он всегда чувствовал незримую великую силу,
постоянно оберегающую его. Теперь бедному пареньку казалось, что в него вот-вот
попадёт осколок американской бомбы, или фашистская пуля, или даже простой кирпич
свалится на голову и убьёт его. Рабочий день закончился, и все давно ушли в барак, а
Илья всё стоял, не зная, как ему теперь жить дальше. Сзади послышался знакомый
дружелюбный голос Вебера: "Вилли, ты почему не идёшь домой?" Отто увидел белое, как
мел, лицо юного друга, его погасшие тоскующие глаза и понял, что с мальчиком что-то
произошло. "У тебя какая-то беда?" - участливо спросил бригадир. "Да, я потерял мамин
платок", - с трудом сдерживая рыдание, прошептал Илья. Вебер знал, что Вилли хранил
материнскую вещь, но о том, что она так дорога ему ранее не подозревал. Отто был
практичным человеком, разным, по его мнению, сентиментальностям значения не
придавал. Он прекрасно понимал, что никто не сможет найти маленький кусочек ткани в
этих тысячетонных завалах, но и в тоже время чувствовал, что потеря может вызвать у
мальчика большой душевный надлом, поэтому нужно хотя бы попытаться искать. Они
осторожно обошли вокруг развалин дома, приглядываясь к каждому куску кирпича и
штукатурки. Нигде и малейшего намёка, да и разве он мог быть. Затем пошли по дороге,
ведущей к подвалу. Илья брёл впереди ссутулившись, словно от тяжкого бремени. Он
заглядывал под каждый куст, поднимал все камни и доски, лежавшие на дороге - пусто.
Путь к подвалу всё сокращался. Отто жалел мальчика от всего сердца, зная, что все
поиски не увенчаются успехом. Вдруг паренёк упал на тротуар и стал разгребать руками
свежую кучу щебня, через мгновенье он извлёк оттуда ослепительно голубой кусок
кашемира. Паренёк прижал платок к лицу, уже не стыдясь слёз, с облегчением заплакал.
То, что платок был найден, казалося невероятным, но это было так. Бригадир подошёл к
Илье и, улыбаясь, сказал: "Ты хоть сор с него стряхни, ведь он пылью пахнет". Паренёк
покачал головой: "Нет, Отто, он пахнет моей мамой". Глядя на сияющее лицо мальчика,
Вебер подумал: "Всё-таки правду говорят, что великая и загадочная душа у этих русских,
и никакому фашизму их не сломить" - и, как каждый порядочный немец, практично
посоветовал: "А ты, Вилли, пришей его к рубашке и никогда больше не потеряешь".
      Отто Вебер постоянно, как мог оберегал своего помощника от возможного, вполне
реального провала, обучал неукоснительным правилам конспирации, но, как бы ни был
осторожен Илья, гестапо всё же напало на его след. Наш герой отправился выполнять
очередное задание, для этого ему нужно было пересечь город почти от начала до конца.
Связной не спеша шёл по улице, и вдруг, не увидел, а скорее почувствовал за собой
слежку. Боковым зрением он заметил, как двое дюжих молодцов в гражданском по пятам
следуют за ним. Паренёк свернул в переулок - они за ним. Стремясь отвязаться от них,
Илья неожиданно запрыгнул в отходящий от остановки трамвай. Проехав несколько
остановок, он вышел и увидел, что молодцы приехали в следующем вагоне и вышли.
Сомнений нет - это был настоящий "хвост". Преследователи, видимо решили, что
связной слишком молод и неопытен, ничего не заметит и доведёт их до самой явки, а там
они уже возьмут его и того, с кем он встретится. Улица вывела на широкую городскую
площадь, которая считалася нелегальным рынком в Кёльне. Здесь можно было купить и
продать всё, что помещалось в кармане. Илья надеялся затеряться в толпе, но не тут-то
было - гестаповцы, казалось, дышали ему в спину. Где сейчас найти спасенье, паренёк не
знал. Посреди площади возвышался старинный католический кафедральный собор. Это
величественное сооружение достигало высоты в 750 м, его своды увенчивали
девятиметровые библейские скульптуры. Всё здание украшено мозаичными картинами,
выложенными из желтого камня. Этому камню не страшны были ни дожди, ни ветра, ни
даже само время, ведь собор построили немцы тысячу лет назад. Храм представлял собой
бесценный исторический памятник готической архитектуры. Недаром англо-американцы,
бомбя город, сбрасывали листовки, в которых говорилось: "Мы разрушим Кёльн до
основания и оставим только ваш собор". Природная интуиция Ильи в минуту смертельной
опасности сильно обострилась, и он принял единственно правильное, в данной ситуации,
решение. Увидев, что "хвост" на мгновенье потерял его из поля зрения, паренёк нырнул в
северный вход собора.
      В соборе служилась месса. Здесь, как и в каждом католическом храме, стояли
специальные столы, за которыми сидели молящиеся. Илья понимал, что ему сейчас просто
необходимо прикинуться верующим католиком. Он оглядел огромный зал: все места
заняты, лишь за одним столом было небольшое местечко, словно специально
предназначенное для него. Паренёк тихонько подошёл туда. Первой от края сидела
красивая молодая женщина. Илья на чисто немецком, едва слышным шепетом спросил:
"Можно присесть?" Женщина доброжелательно кивнула: "Пожалуйста". Он опустился на
скамью и молитвенно сложил руки так, как делают все католики. Видимо был какой-то
праздник, поскольку священник облачился в дорогую нарядную сутану. Слова проповеди,
звучащие торжественно и строго, взлетали вверх и заполняли собой всю величественную
тишину храма. На фоне чудовищного ужаса войны, собор казался фантаститеским
оазисом, хранящим умиротворение и душевный покой. Немного успокоившись, наш герой
заметил, что соседка, довольно улыбаясь, украдкой поглядывает на него. Не поворачивая
головы, он тоже стал рассматривать её. Происхождения она была явно не простого, скорее
всего представительница какого-нибудь старинного аристократического рода. Пышные
светло-русые волосы женщины завиты крупными локонами. Открытое платье из тёмно-
синего бархата мягкими фалдами спускается с колен. На белой нежной шее лежит
ожерелье из каких-то, наверное, очень дорогих блестящих камней. Илья не знал тогда, что
это были настоящие бриллианты. Кто знает, какие чувства охватили душу этой
аристократки, когда она смотрела на паренька. Скорее всего, она подумала: "Надо же,
такой совсем молоденький и простой юноша, а так искренно молится, значит и у него есть
свои беды, и он тоже просит защиты у Господа". Вдруг тяжёлые шаги раздалисьв
трепетной тишине собора. Мозг Ильи прожгла мысль: "Они". Да, это были,
действительно, гестаповцы. Они было потеряли преследуемого из виду и решили, что он
побежал на соседнюю улицу, чтобы укрыться в находящихся там борделях. Порыскали-
порыскали, но связного не нашли и поняли, что спрятаться он мог только в соборе и, не
остановившись ни перед чем, стали искать его там. Один из них остался у входа, другой
медленно пошёл между рядами, внимательно вглядываясь в верующих сзади. Хотя он и
старался ступать тихо, шаги его кованых ботинок гулким зловещим эхом отражались от
святых намоленных стен. Илья спиной чувствовал его приближение, ясно ощущая, как
холодный изучающий взгляд пронизывает его насквозь. Пареньку показалось, что это
смерть подходит к нему, нарочно чётко чеканя шаги. Сыщик прошёл мимо и, дойдя до
первого стола, вернулся назад, чтобы теперь уже рассмотреть лица молящихся. Илья
сидел, не шелохнувшись, не мигая глядя на священника. Душа, сердце, всё естество
паренька застыло в оцепенении, казалось, даже кровь перестала циркулировать по жилам.
В голове стучала одна мысль: "Вот и всё, конец тебе, Илюха, мама, отец никогда даже и
не узнают, что их сын не стал безгласым рабом, а боролся с фашистами, стремясь
приблизить победу и, наконец, встретиться с ними." У сыщика не было сомнений, что
этот белобрысый мальчуган, вжавшийся в сидение, и был тот, за которым они так долго
охотились. Гестаповец совсем уж было собрался гаркнуть: "Хальт!", как вдруг
неожиданный взгляд аристократки, сидевшей рядом с его жертвой, заставил его прикрыть
рот. Прекрасные глаза, наполненные негодованием и гневом, словно кричали: "В чём вы
можете подозревать этого набожного ребёнка, неужели не видите, как он иступлённо
молится". От блеска бриллиантового колье на холеной шее, гестаповец даже на мгновение
зажмурился. Он был в полном недоумении: понимал, что эта высокопоставленная особа
уж никак не может покровительствовать врагу рейха. Вероятно, он ошибся, и подросток
был родственником или знакомым этой графини или баронессы. Вот возьми, арестуй его,
и влипнешь в неприятную историю, а то и погон лишишься. Да, ну его, от беды подальше,
и фашист на цыпочках тихонько засеменил к выходу, убеждая себя в том, что настоящего
связного проворонили где-то раньше.
      Месса закончилась. Ещё не понимая до конца, что он жив и свободен, Илья вышел
из собора. У двери он дождался свою спасительницу и низко поклонился ей. Обдав
паренька ароматом тонких духов, она ласково улыбнулась ему и села в поджидавший её
автомобиль. По дороге домой женщина размышляла: "И почему в глазах этого
незнакомого мальчика было столько благодарности, неужели за то, что она позволила
сесть рядом с нею?" Да откуда же ей было знать, что в соборе, она совершила, сама не
зная того, величайший поступок - спасла человеческую жизнь.
      До Ильи донёсся разговор служителей собора. Один возмущённо проговорил: "С
самого начала войны не припомню, чтобы гестапо посмело мешать молиться". "Наверное,
искали кого-то", - предположил другой. "Ну, дождались бы конца службы и у входа
осматривали бы каждого, - не унимался первый, - до чего мы дожили, никакого
благочестия". "Курт, о каком благочестии ты говоришь, ведь это же гестапо", -
усмехнулся второй собеседник, и в усмешке этой слышалась горькая, какая-то
безысходная ирония. А тот, кого искали, да не нашли, медленно брёл по мосту с особым,
не испытываемым никогда раньше наслаждением, вдыхая свежий речной воздух. В глазах
его стоял небесно-синий цвет платья, в которое была одета та набожная католичка, и
только сейчас Илья понял, что этот дорогой бархат был точно такого же цвета, как и
платок, хранящийся у него на сердце. Поражённый этим совпадением, паренёк даже
остановился,глядя на бегущие воды Рейна, подумал: "Мама, дорогая моя, и здесь ты
бережёшь меня". Неожиданно дохнул лёгкий ветерок и чуть-чуть взъерошил светлые
волосы паренька. Илье почудилось, что это мамина рука ласково погладила его по голове.
От этого нежного прикосновения всё напряжение и оцепенение от пережитого в соборе
растаяло, как дымка. На душе у подростка стало легко и светло, ему захотелось побежать
вприпрыжку и рассказать кому-нибудь о случившемся, а кому он мог довериться, конечно
же, единственному другу Отто Веберу. Перенесённое Ильёй потрясение всё же оставило в
его подсознаниии глубокую и неизгладимую царапину - в течении всей своей дальнейшей
жизни он не мог выносить, когда пристально смотрели ему в спину.
      Внимательно выслушав взволнованный рассказ своего юного друга, Вебер решил
спрятать его у своей бывшей супруги. Фрау Буш держала ферму и жила далеко за
городом. Опасаясь слежки, электричкой ехать не стали, пошли пешком. По дороге
бригадир задумчиво спросил: "Вилли, а платок твоей мамы с тобой был тогда?" Илья
горячо и серьёзно, с какой-то даже досадой выпалил: "Отто, да неужели ты не понимаешь,
если бы не мамин платок, то меня давно бы уже пытали в гестапо". Вебер, как и каждый
коммунист, был атеистом, но чрезвычайный, ничем необъяснимый случай с Вилли
заставил его задуматься, что есть всё-таки какая-то высшая сила, которая помогает только
тем, кто искренне в неё верит и разумом постичь эту великую силу невозможно.
      Был поздний вечер. Окна небольшого двухэтажного дома фрау Буш не светились.
Ворота заперты на засов. Отто Вебер открыл потайную калитку в высоком заборе, о
которой знали немногие. Навстречу им вылетел огромный чёрный пёс, готовыый
разорвать каждого, кто нарушит покой его хозяйки. "Вальд, ты забыл меня", - шепотом
спросил Вебер. Узнав старого хозяина, пёс виновато опустил голову и вспрыгнул ему на
грудь. От толчка могучих лап Вебер пошатнулся. Илья тихонько рассмеялся. Мужчина
осторожно постучал в окно и на вопрос: "Кто там?" дрогнувшим голосом ответил: "Эмма,
открой, это я". Дверь резко распахнулась и бригадир утонул в объятиях немолодой,
полной и седеющей уже женщины. Илья понял, что бывшими супруги оставались лишь по
документам, а на самом деле были дороги друг другу и сейчас. Пареньку стало очень
неловко оттого, что перед ним неожиданно приоткрылась завеса, скрывающая глубоко
личную жизнь Вебера. Увидев незнакомого гостя, хозяйка тоже смутилась. Отто всё
понял и, взяв под руку жену, с шутливой торжественностью сказал: "Знакомься, Вилли,
это моя дорогая и единственная женщина на земле, а что фашисты заставили нас
развестись, то, как видишь, мы на них плевать хотели". И звонко чмокнул хозяйку в
пухлую щёку. В тишине дома поцелуй оказался таким громким, что все весело
рассмеялись и успокоились. Фрау Буш обильно накормила гостей, и Илья отправился
наверх, в отведённую для него комнату. Типичную немецкую спальню паренёк видел
впервые. Она традиционно не отапливалась, было в ней холодно и свежо. Постель тоже
несколько необычна. На широкой кровати лежала пуховая подуша и две перины - одна
толстая и высокая, другая потоньше. Подросток догадался, что вторая служила одеялом,
под которым нельзя было замерзнуть в холодной комнате. На такой нормальной
человеческой постели наш герой спал в последний раз ещё у тёти Зины в Одессе. Илья
юркнул под перьевое одеяло и сразу же крепко уснул. Сон ему приснился сладкий и
совсем домашний, скорее это был не сон, а картинка из прошлого, из далёкого детства,
когда они ещё жили на Кубани. Приснилось, как он, будучи шестилетним пацанёнком,
стащил с колхозного поля огромный арбуз, даже поднять его детских силёнок не хватило,
пришлось катить арбуз домой прямо по дороге, хорошо, что никто этого не видел.
Сияющий от счастья мальчик вкатил свою полосатую добычу во двор и побежал
хвастаться маме. Та, вопреки ожиданию, не похвалила, а пообещала всю лозину изломать
об его мягкое место, если он ещё вздумает красть. Интересно, что мозг Ильи восстановил
маму точно такой же, какой она была двенадцать лет назад, в ситцевой, выгоревшей от
солнца косынке, стягивающей густые непослушные волосы, загорелой, молодой и
красивой. Она отчитала своего воришку, но делать нечего - арбуз в доме, а, значит, нужно
его съесть. В хозяйстве даже ножа не нашлось, который бы разрезал этот бахчевой
шедевр, пришлось взять отцовскую ножовку. Мама распилила арбуз и протянула сыну
малиново-красную, с мелкими чёрными косточками спелую скибку. Илья уже собрался
вонзить зубы в сочную сахарную мякоть, как вдруг мама снова заговорила, но голос у неё
был почему-то мужским и говорила она по-немецки. Паренёк открыл глаза и ошалелым
взглядом обвёл комнату. У кровати стоял Вебер: "Что, наверное, мать снилась?" "Да, -
сонно ответил Илья, - а ты откуда знаешь?" "Да ты улыбался счастливо и звал её". Он
положил руку на плечо юного друга и с тяжёлым вздохом проговорил: "Вилли, я ухожу и
вернусь за тобой только тогда, когда всё утихнет, если, конечно, утихнет. Ситуация очень
опасна для всех, коль уже ищейки вышли на твой след. Тебе нужно затаиться и даже имя
сменить, обо всём позаботится фрау Буш". Мрачная реальность, с которой никто не в
силах совладать, вырвала Илью из сладкого сна и опустила с неба на землю. Немного
полежав, Илья сошёл вниз. Вебера уже не было. Хозяйка казалась спокойной и
сдержанной, и только покрасневшие глаза да опухшие от слёз веки  говорили о том, что
нелегко ей далось очередное расставание с мужем. Она хорошо понимала, что и эта
короткая встреча могла стать последней для них. Фрау Буш взяла сумку, в которой лежал
большущий копчёный окорок, и они отправились в полицейский участок. Женщина
оставила паренька в приёмной, а сама прошла в кабинет к начальнику. Через несколько
минут она вышла уже без сумки и, велев Илье ждать ответа здесь, ушла домой. Подросток
слышал, что начальник стал звонить куда-то и с ужасом подумал: "А вдруг он звонит в
гестапо." Илья огляделся по сторонам: окна зарешёчены, у двери часовой с увесистым
парабеллумом на боку, значит, бежать отсюда нельзя. У паренька появилось ощущение
жертвы, сидящей в капкане. Он сидел и напряжённо ждал, что вот-вот противно завизжат
тормоза и у порога остановится машина тайной полиции. Время шло, роковая машина не
появлялась, и начальник не выходил. Наш герой вспомнил о том, что приснилось ему этой
ночью. Сон сильно взбудоражил его. Все чувства и желания, которые паренёк старался
зажать и спрятать в своей душе, разом ожили и с невероятной силой нахлынули на него.
Подростку до слёз, до крика хотелось попасть в то солнечное лето, услышать мамин
голос, увидеть её улыбку, но за окном стояла суровая немецкая зима. Заканчивался
декабрь 1943, и маму свою он не видел уже два с половиной года и не только не видел, а
даже ничего не знал о ней. Из кабинета раздался хриплый старческий голос, позвавший
дежурного. Тот вошёл и через минуту вынес пареньку новую регистрационную справку.
Из этого документа Илья понял, что зовут его теперь Андреем Филипчуком, и в Германию
он прибыл из западной Украины из города Коломыи. Фрау Буш прочитала справку и,
улыбнувшись, сказала: "Наверное, понравился ему окорок".
      Здесь паренёк прожил до конца весны. Фрау Буш рассказывала всем знакомым, что
взяла себе работника Андрея, что он и усерден и трудолюбив, только вот одна беда: с ним
слишком тяжело общаться, он ни слова не знает по-немецки. Каждый день над их домом
пролетали американские самолёты. Они шли бомбить Кёльн. Грохот взрывов оттуда
доносился слабо, он скорее напоминал раскаты грома, так что казалось, над городом
постоянно гремят грозы, гремят даже зимой. Начался уже апрель, а Вебер не подавал о
себе никаких известий и это очень огорчало Илью. А что же переживала его жена? Она
всё чаще и чаще закрывалась в своей комнате и выходила оттуда с заплаканными глазами.
Они оба мучались в догадках, может он попал в лапы нацистов, может погиб при
бомбёжке. Однажды хозяйка попросила Илью принести вечернюю почту. Он вытащил из
ящика газету и из неё выпал маленький голубой конверт. Фрау Буш, побледнев, схватила
письмо дрожащей рукой и побежала к себе. Илья чувствовал, что если услышит рыдания
за дверью, то расплачется сам, и вышел на улицу. Вальд весело подскочил к нему и
запрыгал, как молодой щенок, всем своим видом говоря: "Не печалься, дружище, всё
будет хорошо". Наконец появилась хозяйка. Она казалась помолодевшей и даже глубокая
морщинка, залегшая между её бровей разгладилась. Она взволнованно выдохнула:
"Вилли, господин Вебер жив и здоров, - и, немного успокоившись, добавила, - ему нельзя
сюда показываться. Он будет ждать тебя завтра вечером в лесу Ливер Кузен у старого
клёна. Отто пишет, что ты знаешь это место". Ранним утром подросток вышел из дома.
Дорога предстояла долгая. Фрау Буш крепко обняла его и сунув в карман письмо,
попросила: "Вилли, передай это ему".
      Вот и Ливер Кузен. Война не пощадила и этот старый лес. То здесь, то там
виднелись чёрные провалы воронок от авиабомб, валялись вывороченные с корнем
вековые деревья, но жизнь брала своё и природа просыпалась. Молодая травка
пробивалась сквозь толщу прошлогодних листьев. Илья без труда нашёл условленное
место: маленькую полянку, на которой рос высокий, раскидистый клён. Дерево по-
прежнему было крепким, но выглядело как-то мрачно и безжизненно. Почки его не
распустились, как у всех, а оставались маленькими и сухими, словно весна для них
прошла стороной. Паренёк оглядел дерево от вершины до корня и понял в чём дело.
Крупный осколок безжалостно впился в могучий ствол и, перерезав дерево пополам,
перекрыл дорогу живительным сокам, идущим от земли. Клён стал сохнуть и в первую же
бурю мог сломаться. Вебер не заставил себя долго ждать. Он вышел из чащи улыбаясь, но
усмешка была какой-то горькой. На бригадире была военная форма. Они пожали друг
другу руки, и Вебер тихо заговорил: "Вот и мой черёд пришёл, Вилли, завтра я ухожу на
фронт. Видно, совсем плохи дела у Гитлера, если мобилизуют таких неблаго-надёжных,
как я. Воевать я, конечно, не стану и в первом же бою сдамся в плен русским, а там будь,
что будет". Эти слова настолько ошарашили Илью, что он, совсем как ребёнок,
воскликнул: "Отто, а как же я?" "Ты останешься нашим связным, каждый день ходи на
мост Гогенсолернов, там тебя найдёт человек и назовёт пароль  "Привет от Гюнтера", он
и станет твоим новым руководителем. Работать будешь совсем в другом месте, снова на
расчистке завалов. Очень прошу, если сможешь, проведывай мою Эмму, ведь у неё теперь
никого не останется". "Ой, у меня же письмо", - вспомнил Илья.
      В глазах Вебера, до края заполненных безысходной тоской, сверкнул радостный
огонёк. Мужчина сел на корягу и начал читать. Он задумчиво улыбался, снова и снова
пробегая глазами дорогие строчки, потом аккуратно сложил письмо и спрятал его в
карман нижней рубашки у самого сердца. Затем Вебер вырвал листок из блокнота и
принялся писать ответ. Илья с болью смотрел на своего старшего друга, который не
казался уже ему таким бравым и бодрым. Зо короткое время Отто сильно постарел и
согнулся, словно на спину его давила тяжёлая каменная плита. "Передай это фрау Буш, -
молвил бригадир, - быть может, это последнее послание от меня, ведь мы даже лишены
возможности переписываться с ней". Вебер привлёк паренька к себе и совсем по-отцовски
стал гладить его голову, говоря: "Мальчик мой, война уже скоро закончится, и ты
обязательно вернёшься на родину, ведь там ждёт тебя мама". Илья уткнулся лицом в
сукно солдатской шинели, и оно стало тёплым и мокрым от его слёз, а в груди Вебера что-
то тихонько клокотало и всхлипывало, может, это плакала его душа, которая всегда хотела
иметь сына, но жестокая доля не дала ему такого счастья.
      Расставание с Отто Вебером потрясло Илью не меньше, чем потрясла его гибель
Ашота зимой сорок первого года, только тогда вокруг была родная украинская земля, а
сейчас паренька окружала чужая и враждебная Германия. За время совместной работы в
движении сопротивления, русский мальчик и немецкий рабочий стали не только
соратниками по борьбе, но и близкими, необходимыми друг другу людьми. Без старшего
товарища Илье стало совсем одиноко в далёкой от родины земле Северный Рейн
Вестфалия. Единственным утешением оставался для него платок, в который подросток
прятал все свои слёзы, свято веря, что вещь, хранящая мамино тепло, всё равно сбережёт
его от всех бед. Ещё наш герой в трудную минуту постоянно читал наизусть молитву:
"Живы в помощи Всевышнего", которой его научила мама. Снова Илья выдержал и не
сломался. Он остался верен слову, данному Веберу и каждый день ходил на мост в
ожидании встречи с новым руководителем. Он пришёл и назвал заветные слова пароля,
паренёк сказал отзыв, молодой человек - высокий, светловолосый - по-деловому про-
говорил: "Вилли, меня зовут Вальтер и мы с тобой продолжим нашу работу". Снова
привычное задание связного и очередная поездка по городу. Илья заметил, что в
последнее время немцы стали как-то мягче относиться к славянам, наверное всё же
чувствовали своё поражение в войне. Говорят, что трезво мыслящие представители нации
ещё с 1943 года начали ясно осозна-вать, что фашизм на немецкой земле обречён. По
Кёльну поползли слухи, что в снарядах и бомбах, выпускаемых на заводах, вместо
смертоносной начинки оказывался обыкновенный песок, да ещё и с запиской на ломаном
русском языке "Чем можем - тем поможем". Паренёк сам был свидетелем того, как
иногда железнодорожники, оглянувшись по сторонам, старались изо всех сил садануть по
товарным вагонам чем-нибудь тяжёлым, пытаясь этим хоть как-то повредить военный
груз. Не забыл наш Вилли и о фрау Буш, выкроив время, отнёс ей письмо от мужа.
      Паренёк по-прежнему расчищал завалы. Целых домов становилось всё меньше, а
продолжающиеся бомбардировки грозили превратить некогда прекрасный город во
всеобщий гигантский завал. Новым бригадиром стал сухонький старичок Курт Фитлер. В
его погасших глазах таилась невероятная тоска, он никогда не смеялся и даже не
улыбался. Бригадир свободно отпускал Илью в город и вечерами разрешал уходить из
барака. Паренёк решил, что старичок тоже антифашист, поскольку хорошо к нему
относится, но причина была не в этом. Однажды во время обеда бригадир протянул Илье
большой кусок белого хлеба, намазанного повидлом и сказал: "Угощайся, Андрей, ты мне
слишком напоминаешь моего младшего сына Ганса". "А где он сейчас?" -
поинтересовался юноша. "Погиб под Сталинградом, а двое старших сложили свои
головы: один под Москвой, другой в Беларуссии", - хрипло произнёс он и вздохнул так
тяжко, что у Ильи мурашки пробежали от этого вздоха.
      Как-то паренёк забрёл в маленькое грязное кафе, где собирались восточные
работники. Здесь они искали общения и возможности поговорить хоть с кем-то на родном
языке. В кафе продавали мутное вонючее пиво и напиток, носящий громкое название
"кофе". Тот кофе готовили из кипятка, заваренного пережжённым ячменем, добавляли в
него крошку сахарина. Илья купил кружку напитка и расположился за столиком,
покрытым облезлой клеёнкой. Звучала разноголосая речь, но в том обилии языков юноша,
к своему сожалению, не слышал ни одного русского слова. За столик присел мужчина
средних лет. Он поставил кружку пива и проговорил: "Моё имя Воёцех, я из Польши, из
Познани". Илья назвался Андреем из Украины, ведь так значилось в его теперешних
документах. Поляк немного знал немецкий, наш герой владел украинским, который
немного похож на польский, так и разговорилися. Они встретилися ещё несколько раз и
немного сдружились. Однажды Войцех спросил: "А где работаешь ты сейчас?" Паренёк
назвал место. "Знаешь, там дом на углу, такой жёлтый, красивый?" "Знаю, - ответил Илья,
- в нём, говорят, живёт сам гауляйтер Кёльна". "Вот-вот, - заинтере-совался поляк, -
гауляйтер меня не интересует, да у него собака есть очень хорошая. Хозяин гуляет с ней
редко, только тогда, когда бывает без охраны. Андрийку, ну сослужи другу службу,
заметь, в какое время гауляйтер выгуливает свою овчарочку, мне хоть бы одним глазком
взглянуть на неё, ну уж очень я люблю собак". Эта просьба несколько удивила Илью, ну а
впрочем, почему бы и не помочь человеку в такой мелочи. С полмесяца наш герой
наблюдал за роскошным особняком и выяснил, что хозяин его гуляет с собакой раз в
неделю в выходной день и, действительно, тогда при нём нет охраны. Овчарка, и вправду,
была хороша. Холеная, рыжая с подпалинами, она грациозно вышагивала рядом с
гауляйтером, никого не подпуская к нему. Собака, видимо, благородных кровей, с богатой
родословной, на её дорогом ошейнике блестел какой-то золотой значок. Илья рассказал об
этом Войцеху, тот даже глаза прижмурил от удовольствия: "Ой, як я тебе дякую, Андрию,
теперь погляжу на ту красавицу". Выходных бригаде Фитлера не полагалось, люди
работали каждый день. В воскресенье, когда почти все немцы отдыхали, Илья с
товарищами расчищали дорогу от руин обвалившегося ночью дома. Сгружая на тачку
большую кучу щебня, паренёк видел, как из подъезда вышел важный гауляйтер в
сопровождении своей мохнатой охранницы. Они спокойно стали прохаживаться по
тротуару. Вдруг тишину разорвали несколько сухих автоматных очередей и дикий
собачий вой. Ничего не понимая, Илья поднял голову и увидел, что на асфальте дёргается
в предсмертных судорогах гауляйтер, и рядом с ним умирает его дорогая собака. Не успел
подросток опомнится от одного, как был поражён другим. Навстречу ему мчался Войцех
и, пробегая мимо, бросил на чисто русском языке: "Родина тебя не забудет". Илья так и
сел на обломки кирпича. Выходит, что это был вовсе не поляк, а советский разведчик, и
он, Илья, не подозревая того, помог ему уничтожить высокопоставленного фашиста.
      Близился 1945 год. Фронты Советского Союза и стран анти-гитлеровской коалиции
постепенно сближались, зажимая фашистскую Германию в неразъёмные клещи. Немцы
стали ещё добрее. Однажды, во время налёта бомбардировщиков, Илья бежал по улице,
стараясь найти хоть какую-нибудь нору, чтобы спрятаться в ней. Вдруг он увидел
полевого офицера с перевязанной рукой. Военный подозвал паренька к себе и совсем
неожиданно предложил ему пройти в бомбоубежище, сказав: "Война скоро кончится, ты
выжил и, я думаю, тебе совсем не интересно погибнуть от какой-то шальной
американской бомбы". Подросток вместе с немцем спустился в укрытие. Оно было
буквально забито горожанами. Земля содрогалась от взрывов, но прочные стены бункера
надёжно защищали спрятавшихся в нём людей. Налёт закончился и все вышли наверх.
Наш герой содрогнуля, увидев, что в том месте, где он разговаривал с офицером, зияла
свежая воронка, над которой клубился высокий столб пыли. Да, действительно,
непредсказуемы повороты судьбы; получилось так, что гитлеровец вполне сознательно
спас жизнь своего врага, хотя, кто знает, может быть сейчас русский паренёк уже не был
врагом для этого немца.
      В феврале сорок пятого Вальтер сообщил своему связному, что в связи с
приближением линии второго фронта, власти распорядились вывезти всех славян в глубь
Германии, на расстояние не менее ста восьмидесяти километров. Немцы опасались, что
восточные рабы поголовно станут помогать англо-американцам. Вальтер впервые пожал
Илье руку, поблагодарил за работу в антифашистском движении и посоветовал: "Езжай в
числе первых, все, кто не успеет сделать это, будут расстреляны". Душа Ильи пела от
такой новости, ведь она означала, что начинается дорога домой, и пусть она будет
невыносимо трудной.
      И снова славянских рабов погрузили в товарные вагоны и повезли, только вот путь
их сейчас лежал не на запад, а на восток. Эшелон медленно полз по разбитым дорогам,
лишь на третьи сутки людей выпустили, дали по кружке воды и по куску хлеба из
отрубей. Приказано было не отходить от поезда и ждать чего-то. Прошёл один день,
другой, новых распоряжений не поступало. Похоже, немцы сами не знали, что теперь
делать с этими работниками. Илья твёрдо решил бежать и во что бы то ни стало добраться
до нашей линии фронта. Получив разрешение часового сходить на станцию напиться
воды, он легко перемахнул железнодорожное полотно и скрылся в лесу. Паренёк пешком
добрался до следующей станции, где стоял военный поезд, который, без сомнения,
должен был пойти в сторону боевых действий. Смышленый наш герой забрался на
платформу и, протиснувшись в щель между ящиками со снарядами, затаился там.
Машинист вроде только этого и ждал, через несколько минут эшелон тронулся.
      Было очень холодно, платформу сильно трясло, деревянные ящики больно
сжимали бока паренька и страшно хотелось есть, но мысли о том, что он с каждым
километром всё ближе и ближе приближается к своим, согревала и ободряла его. Ночью,
пройдя довольно большое расстояние, эшелон внезапно остановился. Из разговора
дежурного по станции и охранника поезда Илья узнал, что дальше идти нельзя, впереди
линия фронта. Как же обрадовался наш герой этой вести. Он тихонько соскользнул с
платформы и побежал в лес. Шел в темноте напролом, спотыкался о корни деревьев,
падал, поднимался и снова упрямо устремлялся вперёд. Ветки в кровь исцарапали ему
лицо и руки, больно хлестали в глаза, но Илья не замечал этого, неудержимо великая сила
влекла его. Так пробирался он по лесу до самого утра. На рассвете вышел на широкую
поляну. Яркое восходящее солнце на мгновенье ослепило Илью, он прикрыл глаза
ладонью, чтобы привыкнуть к свету. Проснувшаяся уже золотистая пчёлка не-ожиданно
запуталась в его волосах и стала возмущённо жужжать. Паренёк, улыбаясь, потряс
головой, помогая букашке освободиться из плена. Величественно, тихо и безветренно
вокруг. Вдруг на той стороне поляны слегка дрогнула ветка. Что бы это могло быть?
Приглядевшись повнимательнее, паренёк увидел, что в кустарнике стоит танк. "Наверное,
немцы замаскировались", - досадно подумал подросток. Кусты раздвинулись и, не веря
своим глазам, Илья ясно увидел надпись на танке Т-34. Оцепенев от радостного
изумления, паренёк не мог проронить ни слова. Люк машины открылся и из него
показался молоденький красноармеец. Он, глядя на юношу, крикнул по-немецки: "Ком,
ком", видимо решив, что это немец. Вместо того чтобы неистово заорать "Ура, наши",
подросток с серьёзным достоинством спросил: "Чего комкаешь, по-русски, что ли
разучился говорить?" "Опа, наш; ты откуда здесь взялся?" - с несказанным удивлением
пробасил танкист. Двое других тоже вылезли из машины и с любопытством стали
разглядывать незнакомца. Илья, не помня себя от радости, стремительно мчался к ним.
Паренёк сказал, что в сорок втором его угнали на работы в Германию, что сейчас он
добирается до нашего фронта из самого Кёльна. Кудрявый, черноволосый красноармеец
поинтересовался: "Родился ты где?" "На Кубани". "Надо же, и я на Кубани, - обрадовался
он, - выходит, земляки мы с тобой". Танкисты расспросили паренька о гитлеровцах в близ
лежащих сёлах, поскольку они были фронтовыми разведчиками и стали собираться.
"Ребята, возьмите меня с собой" - чуть не плача, попросил Илья. "Да возьмём, возьмём, -
мягко согласился командир, - куда же тебя деть". Солдаты потеснились и наш герой,
улыбаясь широко и счастливо, как ребёнок, опустился на сиденье боевой машины.
      
      Глава 5
      
      Командир роты внимательно выслушал рассказ прибывшего юноши: кто он и
откуда, и досадно цмокая языком, тихо проговорил: "Тебе, допустим, парень, я верю
охотно, но вот в особый отдел доложить о тебе всё же обязан, таков порядок". На
следующий день в роту прибыл сотрудник особого отдела капитан Спицын. Просверливая
Илью маленькими, недобры-ми глазками, он задавал массу нужных и не совсем вопросов,
пытаясь выяснить, кто он на самом деле. За паренька вступился Пётр Рубин, так звали его
земляка: "Товарищ капитан, да поверьте вы пацанёнку, он же, как и я с Кубани, и
названия всех тамошних станиц знает, а это ли не доказательство, что он наш".
Смершевец, поджав сухие губы, резко оборвал Рубина: "Сержант, занимайся своим делом
и не суй свой неграмотный нос, куда тебя не просят". Слишком подозрительным казалось
особисту, что такой слабый на вид юнец самостоятельно добрался сюда из далёкого
Кёльна, уж не немецкий ли это разведчик. "Покажи мне свои вещи", - надменно процедил
он. У Ильи не было ничего, кроме заветной его реликвии. Он положил на стол мамин
платок. "Что это такое?" - презрительно спросил капитан. "Это платок моей мамы", - с
нежностью проговорил паренёк. И ты хочешь сказать, что всю войну проносил его с собой
в Германии?" - не унимался особист. "Да, - твёрдо сказал Илья, - я хранил его, а он берёг
меня". "Что за чушь ты несёшь, дурак, как это тряпка может беречь, это что, каска тебе,
или броня", - заорал смершевец. Паренёк похолодел, понимая, что над его сокровищем
снова нависла смертельная угроза. "Даже гитлеровский санитар человечнее был, -
подумал Илья и решил - пускай лучше меня расстреляет на месте, а платок вернёт".
Капитан взял кашемир и, растянув его в руках, стал пристально разглядывать его на свет,
нет ли каких-нибудь условных шпионских знаков. Пётр, знавший уже историю платка,
незаметно выскользнул из блиндажа и, через минуту вернувшись, громко и смело
рявкнул: "Товарищ капитан, вас срочно вызывают в штаб полка, там проверяющий из
дивизии приехал". Смершевец швырнул платок и, побледнев, стал быстро собирать свои
бумаги. Паренёк, воспользовавшись моментом, схватил дорогой ему лоскут и спрятал за
пазухой, от беды подальше. Смершевец сел в виллис и укатил восвояси. Рубин театрально
сделав "дяде ручкой", насмешливо проговорил: "Пёрышко в зад тебе, капитан, мотай-ка
отсюда". Илья удивленно спросил: "Петь, ты что, специально всё подстроил с этим
вызовом в штаб?" "Да, - с достоинством протянул земляк, - а что он, кровопиец, нашел
врага в куске материи". Оба непринуждённо и с облегчением расхохотались.
      Через несколько дней пришёл всё-таки приказ. Он гласил о том, что Илья Ампилов
зачислен стрелком отдельного 212 стрелкового полка, 49 стрелковой дивизии 1
Белорусского фронта. Восьмого апреля 1945 года рядовой Ампилов принял присягу. И
стал наш многострадальный  герой настоящим солдатом Красной Армии, получив
долгожданную возможность открыто воевать с врагом. Ему выдали пилотку и
гимнастёрку, правда изрядно поношенные, а вот со штанами вышла оказия: в
интендантских запасах не нашлось брюк такого маленького размера. Солдатик наш был
невысоким и уж очень худеньким. Покрутили, повертели товарищи Илью и решили, что
штаны, которые были на нём вполне пройдут, коль других нет. Военная форма шла к лицу
новоиспечённого солдата, в ней он казался взрослее и мужественне, но, главное, что в
ясных небесно-голубых глазах паренька навсегда исчезла едва уловимая боязнь чего-то и
вместо неё появилась непоколебимая твёрдость и уверенность в себе. "Ну, не земляк у
меня, а прямо орёл", - восхищался Пётр Рубин. "Ну, если честно сказать, то орлёнок ещё",
- насмешливо уточнил кто-то. "Ну и что, - не унимался Рубин, - всё равно он станет
настоящим орлом".
      Шестнадцатого апреля началось всеобщее полномасштабное наступление на
Берлин. 1 Белорусский фронт должен был атаковать столицу фашистской Германии с
северо-запада.
      Начались ожесточенные уличные бои. Ожесточенные, это, наверное, не совсем
точное слово - обе стороны, как говорим мы, русские, дрались "не на живот, а на смерть".
Обречённые гитлеровцы ни за что не сдавались, а нашим солдатам любой ценой нужно
было сломать их сопротивление. Илья участвовал уже не в одном бою, и судьба пока
хранила его. Отдельный 212 стрелковый полк снова поднят в очередную атаку. Фашисты
открыли по наступающим шквальный миномётный огонь. Полк вынужден был залечь, но
прозвучал приказ командира: "Вперёд!" и солдаты поднялись в атаку. Наш герой бежал
впереди и, как все, закричал: "За Родину, за Сталина!", только вот "за Родину" он успел
ещё выкрикнуть, а вот слова "за Сталина" захлебнулись у него в горле. Прямо перед
Ильей разорвалась мина. Взрывная волна подняла паренька и со всей силы шлёпнула его
головой о бордюр тротуара. Тут к нему подскочил Рубин и прохрипел: "Земляк, неужели
убили?" и, перевернув окровавленное тело, сунул руку под гимнастёрку Ильи. Там, под
сложенным в несколько раз платком матери, ладонь его ощутила слабое биение сердца
солдата. "Жив", - с облегчением выдохнул Пётр. Подоспели санитары, погрузили
раненого на носилки и отправили в санбат. Здесь поставили диагноз: осколочное ранение
в грудь и тяжёлая контузия. Видавший виды хирург осмотрел Илью и страшно изумился:
осколок мины прошёл рядом с сердцем, но нисколько не задел его, неужели этому
помешала странная голубая материя, лежавшая на груди раненого? Короткая бахрома
кашемирового платка даже слегка обгорела от раскалён-ного металла, а вот сердце юноши
осталось невредимым.
      Случилось это двадцать третьего апреля. Раненый очнулся лишь через несколько
дней. Доктор, который всю войну прослужил на фронте, тихо сказал ему: "Молодой
человек, произошло какое-то чудо. Вышло так, что мягкая нежная ткань, находящаяся у
вас на груди, оказалась крепче брони, и я считаю, что именно благодаря ей вы остались
живы". Военврач с мягкой улыбкой спросил: "Позвольте поинтересоваться, что это за
вещь у вас?" Илья ещё в полузабытьи, прикрыв глаза, с трогательной улыбкой прошептал:
"Это платок мамы моей". "Тогда вопросов нет, - произнёс хирург и задумчиво добавил, -
хотя есть, но на них никто не сможет ответить".
      Наш Илья поправлялся медленно, последствия контузии и ранения очень неохотно
покидали его ослабевшее тело. У паренька кружилась голова, звенело в ушах, и он много
спал. А в весеннем воздухе уже витало желанное, выстраданное нечеловеческими муками,
великое слово "победа". Интересно, что это дорогое слово было у всех на устах, но вслух
его никто не произносил. Ни солдаты, ни офицеры, ни даже генералы. Все словно
опасались: вот скажешь "Победа", а она вдруг возьмёт и улетит куда-то и никогда больше
не вернётся. По всеобщему единому правилу, которое никто не устанавливал, фронтовики
только говорили: "Вот, когда кончится война" и замолкали, каждый думая о своём
сокровенном. Своё личное было всё равно единым: все жаждали вернуться домой и
встретиться со своими семьями. Наш герой крепко спал и ему снился диковинный сон. Он
бредёт по заснеженной степи, а навстречу ему идёт мама Матрёна Петровна, на голове у
неё платок, лежащий сейчас у него под рубашкой. В руках она держит большой букет
ярко-синих цветов, научного названия их Илья не знал, но в детстве все их называли
"сокирками". Нежные соцветия, действительно походили на крошечные топорики и
расцветали они в июле в самую жару, когда вся трава уже выгорела. "Мама, где ты взяла
эти цветы зимой?" "А под снегом сохранились, - улыбнулась Матрёна Петровна, -
выдержали лютые морозы и распустились". "Но ведь это не подснежники, а "сокирки" и
расцветают они только летом". Мама загадочно ответила: "В том-то и чудо, что
распустились они именно сейчас, пора, наверное, такая настала, и я несу их тебе, сынок".
Илья почувствовал, что кто-то стал сильно трясти его за плечо. Паренёк открыл ошалелые
глаза и увидел, что рядом с койкой стоит его сосед по палате сибиряк Вася Сомкин.
Глазища сибиряка широко растопырены от восторга, по заросшим щекам текут слёзы,
толстые губы расплылись в невероятно счастливой улыбке. Васёк безо всякой уже боязни
смело и прямо заорал неистово: "Победа, Илюха, ты слышишь, победа!" Паренёк слетел с
койки, они с Сомкиным обнялись и, как сумасшедшие, стали трясти друг друга и
хохотать, затем выбежали на улицу. Здесь была настоящая канонада, палили вверх из
всего, что могло стрелять.
      Ночное берлинское небо горело от световых ракет, а фронтовики до хрипоты, до
самозабвения орали: "Ура, победа!" Акт "О капитуляции фашистской Германии" был
подписан в ночь с 8 на 9 мая. В Союзе об этом великом известии узнали лишь 9 мая, а в
Германии советские войска знали и ликовали уже 8 мая. Неужели скоро домой!
      Здоровье нашего героя становилось всё лучше. Он окреп и даже немного
поправился. Всем выздоравливающим поручали различного вида работы. Илье досталась
не совсем приятное и, откровенно скажем, зловонное задание: ему необходимо было
прибирать в госпитальном туалете. Однажды, когда паренёк, помывшись, пришёл в
палату в ожидании обеда, по радио прозвучало обращение начальника госпиталя.
Главврач просил всех, кто владеет немецким языком, срочно зайти к нему в кабинет. О
том, что он говорит по-немецки, Илья никому не признавался, но сейчас решил, что чем
чистить нужник, лучше всё-таки открыть свои знания, а может они кому-нибудь и
пригодятся. В кабинете главврача сидел незнакомый военный в полковничьих погонах.
После короткой беседы на русском, полковник стал задавать вопросы на немецком языке,
паренёк без всякого труда отвечал ему тоже по-немецки. Приезжий был видимо очень
доволен и, улыбаясь, объявил, что забирает паренька с собой для дальнейшего
прохождения службы при ставке советского командования в Берлине. 16 июня 1945 года
И. Ампилов был выписан из госпиталя. Неугомонная судьба сделала неожиданный
головокружительный виток, подняв на большую для рядового солдата, высоту. После
короткой дополнительной подготовки Илья стал переводчиком при высшей советской
ставке в Германии. Он принимал участие в переговорах советского и англо-американского
командования с делегациями немецких городов. В перерывах между такими встречами
служил при комендатурах берлинских пригородов Белцига и Троинбрицена, тоже
переводчиком. Илью часто вызывали в Берлин для приёма очередных делегаций. Такие
приёмы всегда заканчивались пышными банкетами, на которых наш герой также обязан
быть. Столы ломились от изысканных блюд, здесь были такие заморские яства, о каких
Илья даже никогда даже не слышал. Казалось бы, живи да радуйся, где ещё увидишь
такое, но любое экзотическое кушание из каких-нибудь мидий паренёк с превеликой
радостью променял бы на тёплый ломоть душистого маминого хлеба. Нашему солдату
невыносимо хотелось домой. Любимая родина манила Илью каждую ночь, лишь только
он смыкал веки. Снились и бескрайние поля золотистого подсолнечника, и улыбка милой
мамы, учителя немецкого языка и даже собака Кнопка снилась вместе со своими
пушистыми щенками, которая жила когда-то у них во дворе. В Союз, на родину
отправлялись очередные группы фронтовиков, но в их списках имя рядового Ампилова
пока не значилось.
       Была у нашего героя и так называемая "простая" работа. Ему периодически
приходилось дежурить на посту у дороги, пересекающей демаркационную линию, которая
по договору между союзниками разделяла Берлин на западную и восточную часть. В
обязанность часового входило: проверять все машины, въезжающие в восточную часть
города и выезжающие из неё. Как-то Илья стоял на посту, работы хватало, машины почти
непрерывно сновали в одну и другую стороны. Вот по дороге из восточного Берлина
тарахтит небольшой двухтонный грузовик. Часовой опускает шлагбаум и начинает
обычный осмотр машины. Из кабины выскакивает водитель и с подобострастной улыбкой
объясняет, что грузовик его вёз гуманитарный груз на восток, и теперь возвращается назад
порожняком. Часовой легонько постукивает пальцем по кузову и, вместо характерного
для пустой машины звонкого звука послышался глухой. Дежурный попросил открыть
кузов. И вправду, пусто, чисто, даже вымыто, ну порядок не удивителен для аккуратных
немцев. Илья обошёл машину вокруг и заметил, что она слегка просела на рессорах, чего
опять-таки не должно быть у пустого грузовика. Водитель перехватил взгляд часового и
затараторил, что резина на шинах старая и мягкая, поэтому даже лёгкий автомобиль
проседает на них. В глазах его появилось явное беспокойство и страх. Дежурный
почувствовал, что здесь что-то не так. Работа в анти-фашистском подполье не прошла для
нашего героя даром; несмотря на молодость, он прекрасно научился разбираться в людях
и сейчас видел, что шофёр явно лжёт и боится чего-то. Часовой велел отогнать машину в
сторону и вызвал дополнительный наряд. После более тщательного досмотра оказалось,
что под днищем грузовика было ещё одно дно. Этот тайник заполняли какие-то ящички.
Их вскрыли и все присутствующие застыли от изумления, кроме водителя, конечно:
ящички были до краёв забиты серебром и изделиями из золота и драгоценных камней.
Илья смотрел на играющие в лучах солнца бриллианты и понял, что точно же такие
самоцветы были на колье у той, которая спасла его от гестаповцев в кафедральном соборе
Кёльна. В общем целом, в тайнике грузовика было семьсот килограммов серебряных
монет и двенадцать килограммов золота и камней. Выяснилось, что таким образом
нацисты пытались вывезти свои сокровища в англо-американскую зону оккупации, а
простой советский солдат не дал им сделать этого. За проявленную бдительность рядовой
Ампилов был представлен к правительственной награде.
      Однажды, проводив на родину группу товарищей, Илья обратился к своему
непосредственному начальнику капитану Орлову, человеку большого ума и широкой
души: "Товарищ капитан, а когда же меня отпустят? - и чуть не со слезами добавил, - я
очень домой хочу". Орлов прекрасно понимал чувства паренька и мягко сказал: "Послужи
ещё, Илюша, нет пока тебе замены, пришлют переводчиков, обязательно похлопочу о
твоей демоби-лизации".
      Многие сослуживцы нашего героя не понимали, а некоторые осуждали его за то,
что он не испытывал ненависти к немцам. Илья несколько лет прожил в Германии и знал о
её народе намного больше, чем те, кто воевал с гитлеровцами на фронте. Паренёк
ненавидел фашизм и боролся сним, но он уважал и ценил простых немцев. Добрые
светлые чувства к Отто Веберу, ставшему Илье почти отцом, к его супруге фрау Буш,
другим честным гражданам Германии навсегда остались в душе нашего солдата. В том,
что среди  немцев есть люди достойные высочайшего уважения и преклонения, Илью
убедила ещё одна необычная история. Однажды подразделение, в котором служил наш
герой, шагало по одной из улиц Бельцига. Из небольшого дома выбежал мальчонка лет
пяти или шести. Он схватил Илью за полу шинели и стал маршировать рядом, стараясь
маленькими ножками чётко чеканить шаг. Ребёнок был в чистой курточке и брючках,
явно перешитых из чьей-то взрослой одежды. Их догнала пожилая женщина, наверное,
мать мальчика. Она подхватила ребёнка под руки, прижала к груди и со словами: "Макс,
непослушный мой,  не уходи так далеко", - понесла его домой. Илье бросилось в глаза,
что у Макса совсем не немецкое лицо. Раскосые тёмные глазки, смуглая кожа, жёсткие
чёрные волосы говорили о том, что мальчик - вовсе не немец, а сын какого-то восточного
народа. Как он мог оказаться здесь в центре Германии? На другой день паренёк
возвращался из комендатуры, к нему подбежал знакомый уже Макс и, протянув Илье
мячик, сказал чисто по-немецки: "Давай поиграем". "Давай", - согласился солдат, и они
стали кидать друг другу мяч. Мальчик заразительно и звонко хохотал, паренёк тоже
смеялся, а мать с умилённой улыбкой глядела на них в окно. Ребёнок неожиданно
попросил: "Приходи к нам в гости завтра, я тебя маме покажу". Вечером следующего дня
наш солдат взял банку сгущёнки, плитку американского шоколада и большую пачку
печенья, и отправился в гости. Макс, встретив его, обрадовался, весело запрыгал, а когда
увидел дорогие гостинцы, то угольные глазки его ещё ярче разгорелись. Мальчонка
выбежал на улицу, чтобы принести показать гостю котёнка, который у них недавно
появился. "Фрау, скажите, откуда взялся у вас этот мальчик", - осторожно и тихо
попросил Илья. Малыш притащил полосатого котёнка, Илья погладил его. Хозяйка,
приготовив напиток из кипятка и сгущёнки, отправила Макса пить его в соседнюю
комнату и плотно прикрыла дверь. Из комнаты донеслось громкое и смачное сёрбание,
видно мальчику уж очень было вкусно. Женщина пригласила гостя на диван, и сама
присела рядом. "Вам я расскажу о мальчике, - промолвила она, - только если вы дадите
слово, что об этом никто не узнает". Солдат пообещал сохранить тайну. Откинувшись на
спинку дивана, слегка прикрыв глаза, словно глядя в прошлое, женщина неспеша стала
рассказывать: "Это было в самом конце сорок первого. Я жила одна, единственный сын
Макс воевал на восточном фронте. Однажды глубокой ночью меня разбудил какой-то
непонятный шум на улице. По стуку деревянной обуви и по окрикам конвоя поняла: это
перегоняют куда-то русских пленных. Колонна прошла и стало очень тихо, так тихо
бывает только ночью в сильный мороз. Вдруг в звенящей тишине до меня донёсся слабый,
едва уловимый звук, похожий не то на писк, не то на мяуканье котёнка. Я выглянула в
окно и увидела на перекрёстке странный маленький свёрток. Забыв о страхе и об
осторожности, выбежала на улицу. Тогда я не знала, что овладело мною, теперь знаю
точно, это было само провидение. На ледяной брусчатке, в мокром, застывающем уже
свёртке лежал ребёнок. Как оказался он на дороге, совсем не трудно догадаться. Колонну,
видимо, гнали в крематорий, пленные об этом знали, среди них была женщина с
ребёнком. Она ясно осознавала, что идёт на верную гибель и туда же несёт своё дитя. Как
спасти от смерти его, только родившегося на свет? Выбора у неё не было, оставалась
мизерная, почти нереальная, но единственная надежда. Бедная мать оставила ребёнка на
дороге. Быть может, кто-нибудь всё же найдёт и спасёт её сына. У горячей печки я
развернула грязное тряпьё, в нём завёрнут мальчик, которому, наверное, не было и
месяца. Малыш мало напоминал человеческое дитя, он скорее походил на маленький
скелетик, обтянутый кожицей, но в нём всё же теплилась жизнь. Кожица мальчика
смуглая, на головке нежный чёрный пушок, разрез глазок чуть заужен, я поняла, что мой
найдёныш - сын какого то азиатского народа. А и какая разница, кто его родители,
главное, что малыш жив и только одна я могу спасти его от смерти. От сына у меня чудом
сохранилась бутылочка с соской, я напоила крошку тёплым молоком, потом искупала и
завернула в чистое детское одеяльце, тоже оставшееся от сына. Не спала уж до самого
утра, всё прикладывала руку к грудке, проверяя - дышит ли. От сильного переохлаждения
мальчик застудился и жизнь едва теплилась в нём. Я спасала его всеми доступными мне
тогда средствами и постоянно молилась, прося господа не забирать у меня этого
ребёночка. Малыш, к великой моей радости, постепенно стал выздоравливать, видно,
родители его были сильными и крепкими людьми, а через три месяца я получила
извещение, что мой родной сын погиб под Москвой. Потерять единственного сына - это
очень страшно, мне хотелось умереть. Единственный, кто теперь держал меня, так это
найденный мною малыш. Я осознавала: умру - и вместе со мною погибнет и он. Я назвала
его тоже Максом. Держала его взаперти и никому не показывала, ведь если бы гестапо
что-то узнало, нас обоих сразу бы расстреляли. Так мой маленький затворник прожил у
меня до конца войны. Пришли русские и я, уже ничего не опасаясь, пошла в магистрат и,
заявив, что имею ребёнка, записала его на свою фамилию. К чести новых властей, нужно
сказать, что никто даже не спросил, как он у меня появился, да и, в конце концов, кому
какое дело до этого. Это теперь мой сын, моё единственное сокровище".
      Исповедь настолько тронула Илью, что он не мог вымолвить ни слова. Паренёк
поднялся, взял руку этой героической женщины и прижался к ней дрожащими от
волнения губами. В этот момент дверь широко распахнулась и из неё выскочил Макс,
симпатичная его мордашка вся испачкана шоколадом. Увидев, что уважаемый им
взрослый друг в красивой военной форме целует руку его мамы, несколько оторопел, а
потом, шагнув к ним и схватив другую руку матери, звонко чмокнул её. Почтенная фрау
искренне и счастливо рассмеялась, а в серых печальных глазах её появилось несколько
прозрачных слезинок. Илья подкинул Макса почти под потолок, мальчонка завизжал от
неожиданности и, падая в руки парня, весело крикнул: "Ещё". Юноша подбрасывал его и
снова ловил, пока женщина с напускной строгостью не сказала: "Довольно, сынок, у дяди
уже руки болят, ты же ведь тяжёленький у меня". Возвращаясь домой, наш герой
размышлял: "Я и раньше не считал всех немцев жестокими и ненавистными, а теперь уж
тем более у меня никогда не повернётся язык сказать, что немцы все нелюди и звери".
Илья стал частым гостем в этой необычной семье и всегда приносил что-нибудь вкусное и
сытное для Макса, стараясь хоть как-то помочь мужественной женщине.
      Служба продолжалась. Илью в очередной раз вызвали в Берлин. "Наверное, опять
какая-нибудь делегация прибыла", - с досадой подумал солдат. Пышные приёмы и
банкеты ему изрядно надоели, душа рвалась домой. На этот раз рядовому Ампилову
поручили задание особой важности. Необходимо было помочь нашей контрразведке
поймать беглого майора, перешедшего на сторону американцев. Этот бывший советский
майор временно поселился в Кёльне. В особом отделе известно было, что Илья долгое
время жил в этом городе и хорошо его знает. Паренёк должен, не привлекая к себе
внимания, выследить, где остановился беглец и сообщить об этом нашей разведке. Наш
герой успешно выполнил задание и предателя поймали. За это рядовому Ампилову
объявили благодарность командования, но Илья не радовался, лучшей наградой для него
был бы приказ о демобилизации, но его никто пока не давал.
      Однажды Илью за чем-то срочно вызвал капитан Орлов. Солдат направился в
комендатуру. Навстречу ему выбежал Макс. Чёрные глазёнки его сияли озорным блеском.
"Смотри, кто у меня есть", - восторженно выпалил он и протянул вперёд руку. В кулачке
мальчика был зажат совсем ещё небольшой белый голубок. Солдат бережно одним
пальцем погладил нежную головку птицы и почувствовал, как от страха сильно бьётся
голубиное сердечко. Юноше стало очень жаль птицу и он предложил: "Макс, давай его
отпустим на волю". "Нет, - недовольно протянул мальчик, - я буду его кормить, привяжу
за лапку, и он будет жить у меня в доме". В глазах мальчонки появилась, прямо-таки,
степное упрямство и твёрдость. Необычное сочетание безукоризненного немецкого языка
и восточного обличия ребёнка всегда казались Илье милыми и очень забавными. Солдат
привлёк к себе Макса и зашептал ему на ухо: "Скажи честно, тебе хорошо было жить, не
выходя на улицу, когда была война?" "Плохо", - твёрдо и искренне произнёс мальчик. "А
кто не давал выходить на улицу, знаешь?" "Знаю, гестапо не давало". Зная натуру
мальчика, Илья продолжил: "Так, если ты не даёшь птице летать свободно, выходит, что и
ты - гестапо?" Обескураженный таким поворотом дела, мальчишка даже сделал шаг назад
и с возмущением крикнул: "Нет, я не фашист, я выпущу его", - и расжал ладошку. Голубь,
не веря своему счастью, ещё секунду посидел, а потом, взмахнув крыльями, легко и
свободно полетел ввысь. Юноша ласково потрепал мальчика за плечо и одобрительно
сказал: "Молодец, Макс, ты настоящий мужчина. Ну а я пошёл, мне пора". Комендатура
была совсем рядом. Наш герой радостно удивился, увидев, что на её крыше, прямо над
крыльцом сидит тот самый белый голубок. Птица озабоченно чистила пёрышки и умными
глазками-бусинками весело поглядывала на Илью.
      Солдат зашёл в кабинет начальника. Капитан Орлов, всегда сдержанный и
спокойный, резко встал из-за стола и громко рявкнул: "Рядовой Ампилов, смирно". Илья
даже пошатнулся от неожиданности, и руки сами собой вытянулись по швам. Орлов
торжественно зачитал приказ о демобилизации рядового Ильи Ампилова. Не запрыгал и
даже не заплакал, услышав страстно желаемое известие. Просто стены кабинета,
зашторенные окна, портрет товарища Сталина да и сам капитан Орлов медленно, словно
на волшебной карусели, поплыли вокруг него, а в голове стучала одна- единственная
мысль: "Господи, неужели я скоро буду дома?" Орлов распорядился выдать Илье два
усиленных пайка, один солдат отнёс Максу, а другой сложил в вещмешок. Наш герой уже
знал, где живёт его семья. Сразу же после победы он отправил письмо в Горловку,
надеясь, что родители уже вернулись туда после эвакуации. Через два месяца получил
конверт, подписанный своим же почерком. На конверте стоял казённый штемпель
"Адресат выбыл". Очень расстроившись, паренёк стал размышлять о том, где они могут
находиться сейчас. Решил написать письмо на Кубань, в станицу, в которой вся семья
жила задолго до войны. Добросовестный начальник почты сообщил, что семьи
Ампиловых в данном населённом пункте нет, а проживает она в соседней станице
Дмитриевской. Через три дня наш Илья уже ехал в пассажирском поезде Берлин - Киев.
Вот и всё, прощай Германия. Страшный и очень трудный отрезок жизни паренька остался
позади, но странное дело, сердце при этом почему-то тихонечко ныло. Несмотря на все
испытания, эта страна не стала для Ильи ненавистным врагом, хотя и другом не стала. Она
просто превратилась в старую знакомую, воспоминания о которой будут тревожить и
будоражить его душу всю оставшуюся жизнь, а колёса поезда монотонно и сладко
стучали: "домой, домой, домой".
      До Краснодара солдат добрался довольно легко, а вот до Дмитриевской пришлось
шагать пешком километров 20, да разве это расстояние теперь. Шёл Илья по пыльному
просёлку, а вокруг простирались великолепные кубанские степи. Июльский ветер гонял
колючие шары "перекати-поля", нежный серебристый ковыль ласково щекотал руки
паренька. Вспомнилась вдруг нашему герою та мерзкая ворона, пригрезившаяся ему в
начале войны. Илья даже рассердился: "Тьфу ты, и придёт же на память всякая гадость
посреди такой благодати". Неожиданно прямо из под ног парня вылетел молоденький
фазан. Перья его были настолько яркими и красивыми, что на фоне солнца он казался
настоящей "жар-птицей". Петушок опустился в траву, нежным кукареканьем стал звать
свою любезную курочку. Илья бодро шагал и, вдыхая родной воздух полной грудью,
улыбался; может это кому- нибудь и покажется смешным, но ему, исстрадавшемуся по
всему близкому, хотелось целовать и фазана, и листья подорожника, распластавшиеся у
просёлка, и даже колючки репяха, которые он так не любил, если они цеплялись за штаны,
или ещё за волосы. Наверное, чтобы по-настоящему оценить великую благодать всего
этого, нужно сначала потерять её, а потом снова найти.
      Вот и она, милая сердцу, Дмитриевская. У древнего старика, сидевшего у крайней
хаты, Илья спросил: "Дедушка, а где Ампиловы здесь живут?" "А вот, по правую сторону
улицы восьмая хата будет, прямо у ихней калитки ива плакучая растёт". Ноги солдата, не
зная усталости, всю дорогу несшие его легко и быстро, сейчас вдруг стали какими-то
деревянными и непослушными. Юноша медленно дошёл до восьмого дома. У тына,
действительно, росла высокая верба, её длинные ветви низко опустились до самой земли.
Илья тихо открыл калитку и остановился, дыхание его замерло. Во дворе - никого.
Пареньку вдруг стало страшно от ледяной мысли: "А если и сейчас дом окажется пустым,
как тогда в Горловке в сорок первом?" Нет, дорогой герой, сейчас всё было по-другому.
Из-за сарая вышла мать, она ступала тяжело, неся в руке полный подойник молока.
Увидев у забора юношу, Матрёна Петровна остановилась, разглядывая его. Широко
раскрытыми глазами Илья смотрел на маму. Боже, как же она постарела и осунулась,
словно прошло не шесть, а целых шестнадцать лет. Матрёна Петровна вдруг вскрикнула
так громко, что её, наверное, услышала вся станица и, выронив подойник, помчалась к
сыну: "Илюшенька мой, живой!" Она уткнулась лицом в грудь сына и задрожала от
рыданий. Илья крепко обнял её худенькие плечи и, спрятав лицо в седеющие, пахнущие
солнцем, волосы матери, тоже облегчённо заплакал. Так они простояли долго, не в силах
выпустить друг друга. Затем мама, вытирая обезумевшие от счастья глаза, сказала: "Ну,
пойдём же в дом, сынок". Они зашли в хату, а обрадованная несказанной удаче кошка,
привела своих хорошеньких полосатых котят и они с удовольствием стали лакать
молочную речку, вытекающую из перевёрнутого подойника.
      Наконец Илья переступил порог родного дома, вдыхая ни с чем не сравнимый
запах детства, который до сих пор сохранился здесь. В комнате и кухне никого не было.
Парень с тревогой спросил: "Мам, а где же отец и брат?" "Да в поле пошли, скоро
должны прийти", - успокоила его Матрёна Петровна, а сама глаз не сводила с сына. Илья
стал выкладывать на стол гостинцы: красивые жестяные банки, яркие шелестящие пакеты,
в которых упакованы продукты, о каких женщина даже никогда не слышала. Когда
вещмешок опустел, юноша дрогнувшим голосом сказал, расстёгивая гимнастёрку: "А вот
и самый главный мой подарок тебе, мама". И достал из-за пазухи заветный голубой
платок из кашемира. Глаза матери широко распахнулись от изумления, она всплеснула
ладонями и, ничего не понимая, воскликнула: "Мой платок, Илюша, где же ты взял его в
Германии?" "Да не в Германии я его взял, а дома, в Горловке, в комоде, может ты его
забыла, или специально оставила для меня", - сын добродушно рассмеялся и надел платок
матери на голову. Матрёна Петровна подошла к зеркалу, прилепленному к стене и с
неожиданным кокетством промолвила: "Ты смотри, вроде и впрямь помолодела". В эту
самую минуту в хату влетел братишка, в сумраке кухне не заметив сразу Илью, выдохнул:
"Мама, смотри, что я тебе принёс", - и протянул ей пушистый букет ярко-синих
"сокирок". Мать взяла цветы, а Илья, глядя на неё, пошатнулся и опустился на лавку,
подумав: "Боже, неужели опять сон, ведь точно такой мама приснилась накануне
Победы". Мать охнула: "Вот бестолковая, совсем забыла, у меня же хлеб в печи". Она
открыла задвижку. Вынула на деревянной лопате высокий румяный, слегка зажареный
каравай, от которого по всему дому пошёл головокружительный, пьянящий, именно
такой, какой бывает у маминого хлеба, аромат. Илья медленно покачал головой: "Нет, это
не сон", - и улыбаясь ему одному понятной улыбкой, прошептал: "Мамонька, отрежь мне
горбушку".


17