Парк Победы

Это случилось в Питере, по дороге в Петергоф, когда я договорился с друзьями встретиться возле метро "Парк Победы" и вместе отправиться на берег Финского залива.

Я слишком рано добрался до нужной станции и, оставив за спиной шумный Московский проспект, направился по гравийной дорожке в незнакомый парк.

Запах мокрого асфальта сменился ароматом свежескошенной травы. Над головой, невидимые за листьями, галдели птицы. По тёмной глади близкого озера бесшумно скользили прокатные лодки. Моросил бесконечный балтийский дождь, но в городском лесу оказалось немало отдыхающих: мамы с колясками, пожилые пары, вездесущая молодёжь и замершие у воды рыбаки.

До встречи оставалось двадцать минут и я, в неспешном ожидании, пошёл по мокрой тропинке вдоль крутого берега, заросшего камышом.
Меня охватило знакомое чувство грусти по уходящему лету. Осень, как обычно, не станет заглядывать в календарь и уже в августе плеснёт зябким холодом на серые улицы. Пожалует хандра и придётся цитировать классика про "пышное природы увяданье", но погодный перелом ещё не произошёл и на душе лежала приятная благодать.
Пока я не оказался перед строгим монументом из светлого гранита.

Мой взгляд быстро скользил по чёрным строчкам у основания памятника и я холодел от ужаса, осознавая смысл коротких, сухих предложений. Закончив читать, оглушённый, повернулся к пруду и долго смотрел на водную рябь; на узкую полосу камыша; на рыбаков, внимательно следящих за поплавками. Голову сдавило нестерпимой болью – трагедия, произошедшая в парке восемьдесят пять лет назад, не укладывалась в сознании.

В сорок первом году, на месте мемориала, на том самом мысу, где я потрясённый стоял, находился Кирпичный завод номер один. И чтобы весной в блокадном городе не начались эпидемии болезней, десятки тысяч тел кремировали в его печах. И летом следующего года, и следующей зимой...
Сотни тысяч умерших жителей Ленинграда превратились в пепел руками молодых девушек, формовщиц завода, которые заменили ушедших на фронт мужчин.
А пруд – это бывший карьер, откуда брали глину для производства. В него же высыпали прах сожжёных людей. Именно в том месте где я стоял. Слой за слоем, оборванные войной жизни, тихо исчезали в ненасытной бездне, превращая карьер в смиренную братскую могилу и только ветер кружил миллионы частичек пепла в ужасающем хороводе смерти...

Через час мы оказались в Петергофе. Дождь закончился. Вечернее солнце красило море оранжевым цветом и финский залив на горизонте сливался с низкими облаками. В воздухе застыла умиротворённая безмятежность, в эти последние тёплые дни Питерского лета, а я, потрясённый, не мог прийти в себя,  мысленно возвращаясь к монументу...

Карьер превратился в пруд. Растерзанные тела, лежащие пеплом на дне, укрыло многометровым слоем воды.
Огонь и вода.
Они, уравновесив друг друга, успокоились в этом страшном месте. И только ветер, как символ непокорённого смятения, пытался вновь закружить леденящий душу танец, но нет – лишь дрожь бежала по холодной воде.

Мимо памятника проходили гуляющие люди, на скамейках отдыхали старушки, подростки о чем-то спорили вдали и рыбаки неспешно поправляли наживку на крючках, а меня придавил неосознаваемый масштаб трагедии блокадного города, оставляя в душе безысходную горечь и ещё один незаживающий шрам на усталом сердце...

Выходя из парка я обогнал молодую семью, с крохотным ребёнком в широком комбинезоне. Мальчик делал первые шаги и забавно хохотал, семеня ножками по шуршащему гравию. Родители радостно смеялись в ответ и их смех, квинтэссенцией счастья жизни, разливался вокруг. Уносимый ветром, он медленно кружил над парком и мягко ложился на деревья, камыш и тёмную воду безмолвного пруда...

Сентябрь 2026